Ветер весенний... (гет)

Беспокойно нынче в Киото и закат отливает кроваво-алым. Предчувствие беды тягуче разливается под ребрами, неожиданной болью отзывается в сердце, перехватывает дыхание. Страх толкает в спину, вкрадчиво шепчет на ухо: Беги. Спасайся. Но, Агури упрямо закусывает губы и остается. Она должна остаться. Она нужна здесь, почти в эпицентре гражданской войны, здесь ее место. Это ее лекарский долг.

Лекарем она стала, когда схоронила родителей, умерших от тифа. В семнадцать лет она осталась одна и чтобы выучиться лекарскому делу, оделась в мужское платье, да пошла в ученики к известному целителю, который славился тем что не брал учеников. Однако Агури чем-то приглянулась ему и старый лекарь обучил ее всему, что знал сам. Его ничуть не смущал пол ученицы, он упорно звал ее "мальчик мой" и учил жестко, требовательно. Он был крайне скуп на похвалу, но однажды обмолвился, что у нее сердце и руки целителя. Выучившись, Агури лечила соседей, знакомых, друзей — всех, кто обращался за помощью, но не официально. Теперь, у нее другие пациенты: раненые приходят под покровом темноты и она помогает им, чем может. Не важно на чьей они стороне, прежде всего они — ее пациенты. Самураи уважают ее — эту маленькую храбрую женщину, так истово и бескорыстно помогающую им. У многих воинов дома остались жены, матери, невесты и помня о них, шинсэнгуми не трогают Агури.

Агури женой стать так и не довелось: ее жених погиб незадолго до свадьбы. Он был из шинсэнгуми и погиб во время патруля нелепо, страшно, случайно... Был застрелен преступником-гайдзином, когда пытался с товарищами его задержать. В тот день Агури, проплакавшись, остригла густые каштановые косы и одела белое кимоно в знак вечной верности. Она посвятила всю себя лекарскому делу.

Время идет и боль утихает, сглаживается, забывается. Пока однажды, Агури не находит на своем крыльце раненого незнакомца. Умирающего. День когда это случилось удивительно погож — в ярко-синем небе ни облачка. Должно быть обидно умирать в такой день.

Незнакомец дышит тяжело, хрипло, прижимая руку к левому боку, но из-под пальцев неумолимо расплывается алое пятно, заливая белое капитанское хаори*.

Агури склоняется над умирающим, но он смотрит сквозь нее ослепительно-синими, будто отражение неба, невидящими глазами. Незнакомец худ и высок, он старается поменьше опираться на Агури и цепляется за стену, оставляя кровавый след, когда она проводит его в самую дальнюю комнату. Агури помогает ему лечь и осторожно срезает одежду с левого бока, не сдержавшись приглушенно охает. Рана выглядит ужасно, но ей нельзя бояться. Не сейчас.

Агури берет себя в руки и сосредотачивается на лечении. Едва она касается раны, как незнакомец вздрагивает и слабо стонет сквозь сжатые зубы, потом, вдруг бессильно обмякает, вытянувшись во весь рост. Кажется, он потерял сознание и это к лучшему — будет не так больно. Невыплаканные слезы жгут глаза. Ками-сама, как много крови! Иголка в руке подрагивает, Агури глубоко вдыхает и делает первый стежок.

Она заканчивает к закату и без сил засыпает, сидя рядом с несчастным. Агури просыпается оттого, что незнакомец стонет и бормочет во сне, он сжимает кулаки и мотает головой, скаля зубы. Она подается вперед и аккуратно снимает с него налобную повязку — светлые волнистые волосы тотчас падают на глаза, Агури убирает их, касаясь болезненно-горячей кожи.

Незнакомец дергается, по лицу его пробегает тень. Он тревожно хмурится. Агури машинально гладит по спутанным, слипшимся от пота кудрям и обещает то ли ему, а то ли себе, что все будет хорошо. Она поит его лекарством, придерживая под затылок, но незнакомец давится и кашляет, проливая на себя. На повязке проступает кровь. Агури хочется разрыдаться, но вместо этого она с ложечки, по капле вливает в него вторую порцию и незнакомец наконец глотает. К рассвету он забывается и Агури то и дело вскидывается, проверяя жив ли он — уж больно тихо лежит пациент. Под утро Агури удается немного поспать.

Меняя повязку, Агури невольно замечает росчерки свежих шрамов на светлой коже поверх старых, по этим шрамам можно сказать, что незнакомцу не раз довелось принимать бой. А ведь он еще молод. Немногим старше её самой, но уже успел заработать эти шрамы. Он не похож на ее соотечественников: слишком светлая кожа, веснушки и льняные кудри. Но высокие скулы выдают в нем восточную кровь. И все же, вряд ли гайдзина сделали бы капитаном шинсенгуми.

Агури отжимает тряпицу и кладет ему на пылающий лоб, но не успевает убрать руку. Незнакомец сжимает пальцы на ее запястье, смотрит в упор своими небесными глазами и окликает тихонько, хрипло:

— Ока-сан**? Что со мной?

Он морщится:

— Больно...

Он явно бредит... Чуть, помолчав, улыбается:

— Ока-сан, ты не бойся. Со мной все будет хорошо. Ты же знаешь, я у тебя везучий. Ока-сан? Ока-сан?!

Он протягивает руку слепо, шаря перед собой, касается кончиками пальцев щеки Агури, проводит по ней сверху вниз:

— Ока-сан, ты плачешь? Не надо...

Незнакомец закашливается, обрывая фразу. Агури, повинуясь внезапному порыву, наклоняется над ним и невесомо целует в лоб.

— Ока-сан... — шепчет незнакомец, улыбаясь, закрывает глаза.

Он засыпает.

* — военная форма

**- мама (японск.)