Ветер весенний... (гет)

Беспокойно нынче в Киото и закат отливает кроваво-алым. Предчувствие беды тягуче разливается под ребрами, неожиданной болью отзывается в сердце, перехватывает дыхание. Страх толкает в спину, вкрадчиво шепчет на ухо: Беги. Спасайся. Но, Агури упрямо закусывает губы и остается. Она должна остаться. Она нужна здесь, почти в эпицентре гражданской войны, здесь ее место. Это ее лекарский долг.

Лекарем она стала, когда схоронила родителей, умерших от тифа. В семнадцать лет она осталась одна и чтобы выучиться лекарскому делу, оделась в мужское платье, да пошла в ученики к известному целителю, который славился тем что не брал учеников. Однако Агури чем-то приглянулась ему и старый лекарь обучил ее всему, что знал сам. Его ничуть не смущал пол ученицы, он упорно звал ее "мальчик мой" и учил жестко, требовательно. Он был крайне скуп на похвалу, но однажды обмолвился, что у нее сердце и руки целителя. Выучившись, Агури лечила соседей, знакомых, друзей — всех, кто обращался за помощью, но не официально. Теперь, у нее другие пациенты: раненые приходят под покровом темноты и она помогает им, чем может. Не важно на чьей они стороне, прежде всего они — ее пациенты. Самураи уважают ее — эту маленькую храбрую женщину, так истово и бескорыстно помогающую им. У многих воинов дома остались жены, матери, невесты и помня о них, шинсэнгуми не трогают Агури.

Агури женой стать так и не довелось: ее жених погиб незадолго до свадьбы. Он был из шинсэнгуми и погиб во время патруля нелепо, страшно, случайно... Был застрелен преступником-гайдзином, когда пытался с товарищами его задержать. В тот день Агури, проплакавшись, остригла густые каштановые косы и одела белое кимоно в знак вечной верности. Она посвятила всю себя лекарскому делу.

Время идет и боль утихает, сглаживается, забывается. Пока однажды, Агури не находит на своем крыльце раненого незнакомца. Умирающего. День когда это случилось удивительно погож — в ярко-синем небе ни облачка. Должно быть обидно умирать в такой день.

Незнакомец дышит тяжело, хрипло, прижимая руку к левому боку, но из-под пальцев неумолимо расплывается алое пятно, заливая белое капитанское хаори*.

Агури склоняется над умирающим, но он смотрит сквозь нее ослепительно-синими, будто отражение неба, невидящими глазами. Незнакомец худ и высок, он старается поменьше опираться на Агури и цепляется за стену, оставляя кровавый след, когда она проводит его в самую дальнюю комнату. Агури помогает ему лечь и осторожно срезает одежду с левого бока, не сдержавшись приглушенно охает. Рана выглядит ужасно, но ей нельзя бояться. Не сейчас.

Агури берет себя в руки и сосредотачивается на лечении. Едва она касается раны, как незнакомец вздрагивает и слабо стонет сквозь сжатые зубы, потом, вдруг бессильно обмякает, вытянувшись во весь рост. Кажется, он потерял сознание и это к лучшему — будет не так больно. Невыплаканные слезы жгут глаза. Ками-сама, как много крови! Иголка в руке подрагивает, Агури глубоко вдыхает и делает первый стежок.

Она заканчивает к закату и без сил засыпает, сидя рядом с несчастным. Агури просыпается оттого, что незнакомец стонет и бормочет во сне, он сжимает кулаки и мотает головой, скаля зубы. Она подается вперед и аккуратно снимает с него налобную повязку — светлые волнистые волосы тотчас падают на глаза, Агури убирает их, касаясь болезненно-горячей кожи.

Незнакомец дергается, по лицу его пробегает тень. Он тревожно хмурится. Агури машинально гладит по спутанным, слипшимся от пота кудрям и обещает то ли ему, а то ли себе, что все будет хорошо. Она поит его лекарством, придерживая под затылок, но незнакомец давится и кашляет, проливая на себя. На повязке проступает кровь. Агури хочется разрыдаться, но вместо этого она с ложечки, по капле вливает в него вторую порцию и незнакомец наконец глотает. К рассвету он забывается и Агури то и дело вскидывается, проверяя жив ли он — уж больно тихо лежит пациент. Под утро Агури удается немного поспать.

Меняя повязку, Агури невольно замечает росчерки свежих шрамов на светлой коже поверх старых, по этим шрамам можно сказать, что незнакомцу не раз довелось принимать бой. А ведь он еще молод. Немногим старше её самой, но уже успел заработать эти шрамы. Он не похож на ее соотечественников: слишком светлая кожа, веснушки и льняные кудри. Но высокие скулы выдают в нем восточную кровь. И все же, вряд ли гайдзина сделали бы капитаном шинсенгуми.

Агури отжимает тряпицу и кладет ему на пылающий лоб, но не успевает убрать руку. Незнакомец сжимает пальцы на ее запястье, смотрит в упор своими небесными глазами и окликает тихонько, хрипло:

— Ока-сан**? Что со мной?

Он морщится:

— Больно...

Он явно бредит... Чуть, помолчав, улыбается:

— Ока-сан, ты не бойся. Со мной все будет хорошо. Ты же знаешь, я у тебя везучий. Ока-сан? Ока-сан?!

Он протягивает руку слепо, шаря перед собой, касается кончиками пальцев щеки Агури, проводит по ней сверху вниз:

— Ока-сан, ты плачешь? Не надо...

Незнакомец закашливается, обрывая фразу. Агури, повинуясь внезапному порыву, наклоняется над ним и невесомо целует в лоб.

— Ока-сан... — шепчет незнакомец, улыбаясь, закрывает глаза.

Он засыпает.

* — военная форма

**- мама (японск.)

Иошинори много спит. И, сквозь сон ощущает легкие прикосновения чьих-то теплых рук, забирающие боль, горечь лекарства на губах, машинально глотая льющуюся в горло прохладу. Иногда, он усилием воли приподнимает ресницы, но чья-то узкая ладонь ложится на лоб и рукав чужого кимоно закрывает обзор. У него перед глазами, на темно-синем шелке цветы сакуры, и Иошинори думает, что это символично... Как опадают лепестки сакуры от порыва весеннего ветра, так мелькают под закрытыми веками воспоминания. Воспоминания приходят в его сны, воспоминания становятся его снами:

Ему пять лет и он впервые в Японии. Иошинори родился далеко за океаном. Он не помнит своей матери, но говорят она была красивая. Говорят, он похож на нее и отец, порой смотрит на него со странной тоской. А соседские дети дразнят его за светлые волосы и голубые глаза... Иошинори отчетливо ощущает себя чужим на родине отца. Иошинори отчаянно одинок. Но, будущий самурай не имеет права на слабость. Этому его учит отец и Иошинори повыше вздергивает подбородок и закусывает губу. Так и идет по жизни. Иошинори не хочет быть самураем, но его судьба предопределена с самого рождения и миролюбивому, неконфликтному мальчику приходится учиться сражаться. Он — сын самурая, и отец воспитывает из него достойного наследника, согласно традициям. Каждый день его маленькой жизни — испытание. Испытание на смелость. Испытание на выносливость. Испытание на смекалку и силу воли. Иошинори учится не бояться, терпеть боль, холод и все возможные неудобства. Самураи не жалуются.

Иошинори семь, и он делает успехи. Единственная его отдушина — занятия, где он на равных с остальными. Такой как все. Строгий учитель будто бы не замечает его необычной внешности, обращая внимание лишь на навыки. Иошинори — один из первых. Ему легко дается плавание и джиу-джитсу. В поединках мальчик берет не силой — обманчиво хрупкий он легок на подъем, гибок как клинок и быстр. Он дерется, будто танцует. Отец гордится им, а учитель скупо, сдержанно хвалит и требует вдвое больше, чем от остальных.

Иошинори десять, и он встречает Юки. Юки живет по соседству и совсем не похожа на других девчонок: она ничего не боится, дерется, как заправский мальчишка, щеголяет короткой стрижкой вместо традиционной прически и умеет свистеть. Юки — единственная наследница своего рода и из родных у нее только дед, который, в общем-то, хотел наследника, поэтому сам тренирует Юки. Она становится его первым другом... Вместе Иошинори и Юки порой сбегают с занятий, ловят рыбу в ручье и до отвала наедаются белыми сливами из ее сада. Потом конечно им влетает за это, но Иошинори не жалеет о том, что встретил ее. С Юки даже кисловато-терпкие, недозрелые сливы, сладки на вкус и в хмурый день — светло.

Иошинори пятнадцать, и он получает право носить два меча. Его опекуном становится господин Такэда. И лучшего господина Иошинори, пожалуй, пожелать себе не мог. Господин суров, но справедлив. Он хорошо заботится о своих слугах. Его господин скуп на слова и чувства, но у него доброе, непозволительно доброе для самурая, сердце, хоть он тщательно скрывает это. И все же, эта доброта проскальзывает в коротких, скупых жестах неумелой заботы. Он всегда следит, чтобы юный слуга был сыт, вовремя и в меру дает ему отдых и не позволяет лишний раз рисковать собой. Сестра господина сразу берет мальчика под свое покровительство, порой защищая его от гнева господина. А господин, человек вспыльчивый, хоть и быстро отходит. Госпожа украдкой подкармливает Иошинори, зная молодой аппетит и помогает ему обрабатывать раны, не слушая возражений. Впрочем, возражать ей бесполезно. С госпожей не рискует спорить даже сам господин.

Иошинори двадцать, и его отца убивают во время восстания. Юноша вступает в отряд шинсенгуми, следуя своему долгу. Япония охвачена войной. А потом приплывают белые люди с континента. У них светлые волосы и синие глаза, совсем как у него. Как у его матери... Но Иошинори сражается против них.

Иошинори двадцать пять, и он — капитан. Отец бы им гордился. Сам Иошинори, почти ненавидит себя, поднимая меч на людей из народа своей матери. Он ненавидит самурайский кодекс и свой воинский долг. И поэтому, в бою, встретившись глазами с молодым гайдзином, Иошинори мешкает, позволяя ему выстрелить... Последнее, что он помнит: растерянные ярко-синие глаза из-под встрепанной каштановой челки. И успевает подумать, что они могли бы быть друзьями. Вот только не в этой жизни.

Воспоминания отпускают его с трудом, но где-то на периферии сознания, он слышит сдавленные всхлипы. Плачет женщина... Усилием воли он открывает глаза, чтобы сказать, что все хорошо.

Последнее, что он помнит: глаза незнакомого гайдзина-юноши, почти мальчика, короткую жгучую боль и темноту. Темнота обещает покой, и ему так не хочется выбираться из ее "ласковых" смертельных объятий. Иошинори не боится смерти, он думает, что лишь смерть освободит его от долга перед сегунатом, долга, обязывающего его сражаться и убивать людей из народа его матери... Но он не может поддаться ласковому шепоту темноты и принять обещанный покой. Хотя бы покой... Теперь не может. С той минуты, как услышал ее плач. С той минуты, как открыл глаза и встретился взглядом с ней. На какое-то мгновение он подумал, что госпожа не умерла, а сейчас сидит рядом с ним и ласково гладит по руке, по спутанным соломенным волосам.

Мир перед глазами расплывается — он все еще слишком слаб, но большие сиреневые глаза, полные слез, никуда не исчезают, и Иошинори улыбается из последних сил, обещая, что все будет хорошо. Эта женщина, что так терпеливо выхаживает его... Он не хочет быть причиной ее слез. Не хочет быть неблагодарным той, что спасла его жизнь. Она ведь не виновата. Не виновата в его несвободе. Если он умрет у нее на руках, то она непременно будет винить себя. Иошинори знает, видит это по ее глазам и не хочет, чтобы так было. Каждый раз, когда ее теплые руки меняют ему повязки, отводят со лба слипшиеся от пота пряди и бережно придерживают под затылок, поя лекарством, он видит госпожу. Нет, незнакомка совсем непохожа на нее, разве что, только глаза те же, но госпожа была выше, а эта женщина едва ли достанет ему до плеча. Такая маленькая и хрупкая. И такая сильная. Эта женщина поражает его своей неженской самоотверженностью: ей бы бежать отсюда, а она остается в самом эпицентре войны. Она совсем не боится смерти. Эта женщина-лекарь, и Смерть отступает перед ней. Он не может не уважать ее...

Незнакомец выздоравливает медленно, но сильный, молодой организм берет свое. Первое время он молча лежит, позволяя менять повязки, и послушно глотает лекарство. Голубые глаза его странно спокойны, как море подо льдом, и он невидяще смотрит куда-то сквозь нее. Агури снова хочется плакать, но она лишь сильнее закусывает губу, ощущая на языке солоноватый привкус крови, продолжая делает то, что должна.

Когда незнакомец спит, она ходит в храм помолиться и загадывает только одно желание... Будучи лекарем, она предпочитает пустым суевериям реальные факты, но... Но сейчас ей кажется, что хоть незнакомец и очнулся, душа его не здесь. И Агури не знает, как ей его вернуть. Она, впервые ощущает себя до отвращения слабой и беспомощной. И продолжая заботиться о незнакомце, она может лишь надеяться.

Когда Агури возвращается из храма, незнакомец сидит на крыльце. Он сидит слегка откинувшись назад и прикрыв глаза. Чуть подрагивают золотистые ресницы. Лицо его непривычно расслабленно, и в уголках рта притаилась легкая полуулыбка. Здоровая рука его, не скрытая повязками, расслабленно лежит на колене, длинные пальцы задумчиво перебирают складки кимоно. Легкий ветерок шевелит спутанные светлые кудри у виска. И весь он, выглядит сейчас таким расслабленно-умиротворенным, что Агури замирает, не решаясь сделать следующий шаг и спугнуть момент. Но незнакомец, словно почувствовав чье-то присутствие, резко распахивает глаза, глядя на нее в упор. Агури от неожиданности отшатывается. А он моргает, и трескается ледяная корочка, разливаясь небесной синевой. Незнакомец разлепляет губы и хрипло роняет одно-единственное слово:

— Спасибо.

И внутри у Агури что-то разжимается, давая наконец дышать. Она пошатывается, без сил опускаясь на ступеньку почти рядом с ним. Смотрит перед собой прямо в дымку цветущей напротив вишни и безголосо выдыхает:

— Не стоит благодарности, тайчо...

От накатившего облегчения кружится голова. А может, то пахнет вишневый цвет?

Солнце в зените, Иошинори щурится, глядя на него из-под ресниц, вдыхает полной грудью по-весеннему свежий, пьяняще сладкий воздух. На мгновение задерживает дыхание, когда ветер приносит аромат цветущей вишни, и улыбается, катая его на языке. Безоблачно-синее небо куполом раскинулось над головой, и ветер, спускаясь к нему с высоты, поет и зовет.

И всем своим существом Иошинори откликается на этот зов, позволяет жизни забурлить в его крови, пробуждая от долгого сна. Хочется бежать и взлететь туда, в подоблачную синь с ликующим криком. И не сдержать улыбки, встретившись взглядом с большими сиреневыми глазами.

Иошинори учили быть сдержанным, не показывать своих чувств, но сердце, живое, горячее сердце не сдержать и оно пускается вскачь, когда он, будто невзначай, касается тоненьких пальчиков, подавая руку госпоже лекарю. Пусть это недостойно самурая, но он украдкой любуется ею за домашними делами. А когда она улыбается, будто солнце из-за туч выглядывает, он чувствует себя неправильно, вопреки счастливым. Он не должен. А впрочем, свой долг Родине он уже отдал сполна, отдал кровью. И пожалуй, стоило умереть, ради того, чтобы узнать наконец, каково это — любить. А любить радостно. Радостно и больно. Больно оттого, что любовь эта госпоже не нужна. Ее сердце уже отдано другому — о том говорят обрезанные косы и белое траурное кимоно. Глупо ревновать к тому, кого уже нет, но Иошинори, пожалуй... да, он хотел бы чтобы его также помнили. И мысль об этом, отдает неожиданной горечью.

Агури изо всех сил старается не обращать внимания, как незнакомец подолгу, задумчиво смотрит на нее, но стоит ей обернуться, как он опускает ресницы, пряча взгляд. Но она успевает заметить с какой нежностью он смотрит. Так смотрел на нее Юичи. Агури торопливо отворачивается, подавляя всхлип. Агури начинает его избегать. Юичи уже три года как нет, но в каждом жесте, во взгляде, в повороте головы и мягкой задумчивой полуулыбке вежливого незнакомца она видит Юичи. Юичи, которого она давно оплакала и которого все еще не может забыть. Никогда не сможет. Но однажды она вдруг понимает, что не может вспомнить его лица. Помнит голос, улыбку и теплые руки, а лицо будто в тумане — расплывчатой дымкой.

А потом, сквозь дымку внезапно проступают совершено другие черты — резкие, будто резцом высеченные, угловатые, срезанные снизу глаза полуденной синевы и золото веснушек на светлой коже, едва тронутой загаром. Острые скулы и подбородок, высокий лоб..

Агури встряхивается, прогоняя видение, но каждый раз закрывая глаза и вызывая в памяти лицо Юичи она снова видит одни и те же черты: срезанные снизу глаза полуденной синевы и золото веснушек на светлой коже, едва тронутой загаром. Острые скулы и подбородок, высокий лоб... А незнакомец тем временем идет на поправку, ему все меньше нужна ее помощь. Он и сам то и дело порывается ей помочь в чем-то. Агури теряется... Даже Юичи не заботился о ней так.. Это странно, непривычно и... очень приятно. Рядом с тайчо она впервые ощущает себя женщиной — слабой, хрупкой и нежной. Рядом с ним ей хочется быть такой. И она позволяет ему быть рядом, принимает его заботу. Она позволяет себе быть счастливой сегодня, зная, что завтра может и не настать. Они оба знают это.

Завтра настает и приносит неожиданные перемены: берег тает в предрассветном тумане. Иошинори стоит у борта и ветер треплет полы непривычной ему европейской одежды, надувает парусом лазурно-синюю, в цвет глазам — так говорит Агури рубашку, лохматит короткие светлые пряди и холодит открывшиеся скулы. Он смотрит, как берег скрывается из глаз и ему странно легко и спокойно. Иошинори не жалеет ни о чем, покидая свою-чужую землю, так и не принявшую его. Для них он мертв. Бросив последний взгляд в сторону Японии, он оборачивается к Агури. Агури —звонкое, как колокольчик имя, удивительно подходит госпоже лекарю.

Она улыбается ему, легко касаясь ладошкой плеча и задерживая ее чуть дольше, чем позволяют приличия:

— Не грусти.

Иошинори улыбается в ответ. О чем грустить? Солнце встает и освещает их путь, обещая много счастливых дней впереди.

Говорят, Америка — страна свободных людей.