Между масок (гет)

Дождь барабанил по крышам Парижа, стекая по горгульям собора Парижской Богоматери. На одной из них сидела Маринетт Дюпен-Чен — Леди Баг, но сейчас она была просто девушкой, ожидающей парня. Неловкость пронизывала её насквозь.

«Свидание. У меня свидание с Супер-Котом. Боже, что я делаю?» — мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Она поправила маску, чувствуя, как под ней потеет кожа.

Тень скользнула по крыше, и он появился — грациозный, как и всегда. Супер-Кот приземлился бесшумно, его зелёные глаза в темноте светились мягким свечением.

— Прости, что задержался, — его голос был спокойным, но в нём слышалась усталость. — Дела.

— Всё в порядке, — ответила Маринетт, и голос прозвучал слишком высоко. Она сглотнула. — Как... как день?

— Длинный. — Он сел рядом, не касаясь её. Между ними оставался промежуток в тридцать сантиметров — вся дистанция, которую позволяли их секреты.

Так началось их третье «свидание». Если это можно было так назвать.

Неделей ранее

Идея казалась романтичной и дерзкой. Двое супергероев, влюблённых в образы друг друга, решили попробовать быть вместе, не открывая лиц. После стольких лет борьбы с Бражником и его аквизитами, после бесконечных «почти что» и невысказанных чувств, это было похоже на глоток воздуха.

— Мы будем осторожны, — сказал тогда Супер-Кот, держа её за руку. — Никаких личных вопросов. Никаких деталей.

— Только мы, — согласилась Леди Баг, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его сердцем. — Наши чувства настоящие, разве нет?

Он тогда не ответил, только притянул её к себе и поцеловал под дождём. Это был их первый поцелуй — страстный, отчаянный, полный обещаний, которые они, возможно, не могли сдержать.

Сейчас

— Я сегодня видел кошку, — сказал Супер-Кот, глядя в ночное небо. — Рыжую. Она сидела на карнизе и смотрела на меня так, будто знала мою тайну.

Маринетт фыркнула.

— Коты всегда так смотрят. Они знают всё, но молчат.

— Как мы, — пробормотал он.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Что ещё сказать? Погода? Новости о последней атаке Бражника, которую они вместе отбили? Это была их работа, не их жизнь.

— Нам нужно поговорить, — сказал он вдруг, не глядя на неё. Голос был ровным, металлическим.

— О чём? — спросила Маринетт, и её собственный голос показался ей тонким, как стекло.

— О том, что это бессмысленно. — Он повернулся к ней. Его зелёные глаза в темноте казались плоскими, как у рыбы на льду. — Мы играем в куклы. Целуемся, не зная имён. Говорим о чувствах, не имея лиц. Это не любовь. Это патология.

— Ты... ты не думал так на прошлой неделе, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Я старался думать иначе. Но сегодня... сегодня кое-что произошло. В моей... в обычной жизни. — Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки. — Я чуть не сорвался. Чуть не накричал на человека, которого... который важен для меня. Из-за раздражения, из-за этой постоянной двойной жизни, из-за того, что я не могу быть честным НИ С КЕМ.

Маринетт почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

— Со мной. Ты можешь быть честным со мной.

— МОГУ ЛИ? — его голос взорвался, заставив её вздрогнуть. — Я даже не знаю, как тебя зовут! Я не знаю, живёшь ли ты с родителями, есть ли у тебя братья и сёстры, чем ты увлекаешься, когда не спасаешь мир! Я целую маску! И больше всего я ненавижу себя за то, что этого мне ДОСТАТОЧНО!

Он вскочил и отошёл к краю крыши, его силуэт резко вырисовывался на фоне освещённого города.

— Сегодня утром, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в неё, как нож, — я видел, как плачет девушка. Из-за пустяка. Из-за того, что кто-то снова её подвёл, опоздал, забыл. И я стоял и думал: "Боже, как это просто. Как просто подойти, обнять, сказать "всё будет хорошо". Но я не мог. Потому что у меня есть ты. Вернее, есть призрак тебя. И этот призрак требует всей моей верности, всего моего сердца, хотя у него даже лица нет.

Маринетт онемела. В горле стоял ком, мешающий дышать. Утром... она плакала в школьном туалете. Из-за того, что Адриан снова не пришёл на совместный проект, сославшись на занятость отца. Адриан... его отец...

— Может быть, мы ошиблись, — сказала она, и голос её дрожал. — Может, нужно остановиться, пока...

— ПОКА ЧТО? — он обернулся, и в его позе была такая ярость, такая боль, что она инстинктивно отпрянула. — Пока мы не начали ненавидеть друг друга за эту ловушку? Пока один из нас не сорвался и не выдал всё Бражнику? Или пока мы не разрушили жизни тех, кто нас любит по-настоящему, вне этих масок?

Он подошёл к ней, и теперь она видела — под маской, на его скуле, был свежий синяк. Небольшой, но заметный. От удара.

— Что с твоим лицом? — вырвалось у неё.

Он дотронулся до синяка, словно забыв о нём.

— Ничего. Столкновение... в метро.

Но она видела ложь в его глазах. И видела нечто ещё — знакомый блеск в зрачках, определённый изгиб брови, который она где-то видела, но не могла вспомнить где.

«Нет. Нет, нет, нет».

— Мы продолжаем, — внезапно сказал он, и в его голосе появилась странная, почти маниакальная решимость. — Мы продолжаем, потому что альтернатива — ничего. А я не могу потерять и это. Но правила меняются. Никаких больше разговоров о чувствах. Никаких признаний. Только работа. И... это.

Он резко притянул её к себе и поцеловал. Это был не поцелуй вчерашнего дня — нежный, исследующий. Это был жест отчаяния, поцелуй утопающего, хватающегося за соломинку. В нём была злость, боль и собственничество, от которого стало страшно.

Когда он отпустил её, у неё перехватило дыхание.

— Зачем? — прошептала она.

— Чтобы помнить, зачем мы это терпим, — ответил он, и его пальцы впились ей в предплечья, оставляя синяки под тканью костюма. — Чтобы не сойти с ума. Мы — якоря друг для друга в этом хаосе. Даже если эти якоря рвут нам плоть.

Он отпустил её и отступил на шаг.

— До следующего патруля, моя Леди.

И исчез в ночи, оставив её одну на мокрой крыше, с губами, которые ещё горели от его поцелуя, и с душой, разрывающейся на части.

Маринетт медленно опустилась на колени, дождь смешивался со слезами на её маске. Она думала о синяке на его лице. О его ярости. О девушке, которую он видел плачущей утром.

А потом она подумала об Адриане Агресте. О том, как сегодня он появился в классе с едва заметным синяком на скуле. Сказал, что упал с лестницы. Как он был необычайно резок и замкнут весь день. Как избегал её взгляда.

«Не может быть. Это просто совпадение. Миллион совпадений».

Но сердце, это предательское сердце, уже знало правду. И знало кое-что ещё — если её догадка верна, то самый опасный человек в её жизни уже не Бражник. Самый опасный человек — это тот, чьи губы только что прижимались к её губам с такой яростью. Тот, кого она, Маринетт, любила годами. И тот, кто, возможно, ненавидел Леди Баг всем сердцем, даже не осознавая этого.

Она подняла голову к небу, и дождь стекал за воротник костюма, холодный, как предчувствие.

Они продолжили. Как и договорились. Но что-то сломалось в той хрупкой надежде, что они вынашивали. Теперь их связь была не мостом над пропастью, а цепями, сковавшими их вместе над самой её бездной. И они оба, в глубине души, начинали понимать: когда эти цепи в конце концов порвутся, падать они будут долго. И больно.

А где-то в роскошном особняке, Адриан Агрест — Супер-Кот — стоял перед зеркалом в своей тёмной спальне, глядя на отражение в маске. Его пальцы сжали край раковины так, что фарфор затрещал.

«Леди Баг... кто ты? — думал он, и в голове проносились образы. Маринетт, плачущая сегодня утром. Хрупкая, надоедливая, странно милая. И его партнёрша, сильная, непреклонная, недосягаемая. — Если бы ты знала, какое ничтожество скрывается под этой маской... Если бы ты знала, как я завидую тому, кого любишь ты в своей обычной жизни... если он у тебя есть».

Он не знал. И она не знала. И в этом незнании зрела тихая, медленная катастрофа, страшнее любой атаки Бражника. Потому что врага можно победить. А как победить того, кого любишь, не зная его лица? И как перестать любить того, кто, возможно, уже ненавидит тебя в другом обличье?

Зеркало отражало только маску. Искажённое, пустое отражение. За которым скрывалась пропасть.