Между масок (гет)

Дождь барабанил по крышам Парижа, стекая по горгульям собора Парижской Богоматери. На одной из них сидела Маринетт Дюпен-Чен — Леди Баг, но сейчас она была просто девушкой, ожидающей парня. Неловкость пронизывала её насквозь.

«Свидание. У меня свидание с Супер-Котом. Боже, что я делаю?» — мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Она поправила маску, чувствуя, как под ней потеет кожа.

Тень скользнула по крыше, и он появился — грациозный, как и всегда. Супер-Кот приземлился бесшумно, его зелёные глаза в темноте светились мягким свечением.

— Прости, что задержался, — его голос был спокойным, но в нём слышалась усталость. — Дела.

— Всё в порядке, — ответила Маринетт, и голос прозвучал слишком высоко. Она сглотнула. — Как... как день?

— Длинный. — Он сел рядом, не касаясь её. Между ними оставался промежуток в тридцать сантиметров — вся дистанция, которую позволяли их секреты.

Так началось их третье «свидание». Если это можно было так назвать.

Неделей ранее

Идея казалась романтичной и дерзкой. Двое супергероев, влюблённых в образы друг друга, решили попробовать быть вместе, не открывая лиц. После стольких лет борьбы с Бражником и его аквизитами, после бесконечных «почти что» и невысказанных чувств, это было похоже на глоток воздуха.

— Мы будем осторожны, — сказал тогда Супер-Кот, держа её за руку. — Никаких личных вопросов. Никаких деталей.

— Только мы, — согласилась Леди Баг, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его сердцем. — Наши чувства настоящие, разве нет?

Он тогда не ответил, только притянул её к себе и поцеловал под дождём. Это был их первый поцелуй — страстный, отчаянный, полный обещаний, которые они, возможно, не могли сдержать.

Сейчас

— Я сегодня видел кошку, — сказал Супер-Кот, глядя в ночное небо. — Рыжую. Она сидела на карнизе и смотрела на меня так, будто знала мою тайну.

Маринетт фыркнула.

— Коты всегда так смотрят. Они знают всё, но молчат.

— Как мы, — пробормотал он.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Что ещё сказать? Погода? Новости о последней атаке Бражника, которую они вместе отбили? Это была их работа, не их жизнь.

— Нам нужно поговорить, — сказал он вдруг, не глядя на неё. Голос был ровным, металлическим.

— О чём? — спросила Маринетт, и её собственный голос показался ей тонким, как стекло.

— О том, что это бессмысленно. — Он повернулся к ней. Его зелёные глаза в темноте казались плоскими, как у рыбы на льду. — Мы играем в куклы. Целуемся, не зная имён. Говорим о чувствах, не имея лиц. Это не любовь. Это патология.

— Ты... ты не думал так на прошлой неделе, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Я старался думать иначе. Но сегодня... сегодня кое-что произошло. В моей... в обычной жизни. — Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки. — Я чуть не сорвался. Чуть не накричал на человека, которого... который важен для меня. Из-за раздражения, из-за этой постоянной двойной жизни, из-за того, что я не могу быть честным НИ С КЕМ.

Маринетт почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

— Со мной. Ты можешь быть честным со мной.

— МОГУ ЛИ? — его голос взорвался, заставив её вздрогнуть. — Я даже не знаю, как тебя зовут! Я не знаю, живёшь ли ты с родителями, есть ли у тебя братья и сёстры, чем ты увлекаешься, когда не спасаешь мир! Я целую маску! И больше всего я ненавижу себя за то, что этого мне ДОСТАТОЧНО!

Он вскочил и отошёл к краю крыши, его силуэт резко вырисовывался на фоне освещённого города.

— Сегодня утром, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в неё, как нож, — я видел, как плачет девушка. Из-за пустяка. Из-за того, что кто-то снова её подвёл, опоздал, забыл. И я стоял и думал: "Боже, как это просто. Как просто подойти, обнять, сказать "всё будет хорошо". Но я не мог. Потому что у меня есть ты. Вернее, есть призрак тебя. И этот призрак требует всей моей верности, всего моего сердца, хотя у него даже лица нет.

Маринетт онемела. В горле стоял ком, мешающий дышать. Утром... она плакала в школьном туалете. Из-за того, что Адриан снова не пришёл на совместный проект, сославшись на занятость отца. Адриан... его отец...

— Может быть, мы ошиблись, — сказала она, и голос её дрожал. — Может, нужно остановиться, пока...

— ПОКА ЧТО? — он обернулся, и в его позе была такая ярость, такая боль, что она инстинктивно отпрянула. — Пока мы не начали ненавидеть друг друга за эту ловушку? Пока один из нас не сорвался и не выдал всё Бражнику? Или пока мы не разрушили жизни тех, кто нас любит по-настоящему, вне этих масок?

Он подошёл к ней, и теперь она видела — под маской, на его скуле, был свежий синяк. Небольшой, но заметный. От удара.

— Что с твоим лицом? — вырвалось у неё.

Он дотронулся до синяка, словно забыв о нём.

— Ничего. Столкновение... в метро.

Но она видела ложь в его глазах. И видела нечто ещё — знакомый блеск в зрачках, определённый изгиб брови, который она где-то видела, но не могла вспомнить где.

«Нет. Нет, нет, нет».

— Мы продолжаем, — внезапно сказал он, и в его голосе появилась странная, почти маниакальная решимость. — Мы продолжаем, потому что альтернатива — ничего. А я не могу потерять и это. Но правила меняются. Никаких больше разговоров о чувствах. Никаких признаний. Только работа. И... это.

Он резко притянул её к себе и поцеловал. Это был не поцелуй вчерашнего дня — нежный, исследующий. Это был жест отчаяния, поцелуй утопающего, хватающегося за соломинку. В нём была злость, боль и собственничество, от которого стало страшно.

Когда он отпустил её, у неё перехватило дыхание.

— Зачем? — прошептала она.

— Чтобы помнить, зачем мы это терпим, — ответил он, и его пальцы впились ей в предплечья, оставляя синяки под тканью костюма. — Чтобы не сойти с ума. Мы — якоря друг для друга в этом хаосе. Даже если эти якоря рвут нам плоть.

Он отпустил её и отступил на шаг.

— До следующего патруля, моя Леди.

И исчез в ночи, оставив её одну на мокрой крыше, с губами, которые ещё горели от его поцелуя, и с душой, разрывающейся на части.

Маринетт медленно опустилась на колени, дождь смешивался со слезами на её маске. Она думала о синяке на его лице. О его ярости. О девушке, которую он видел плачущей утром.

А потом она подумала об Адриане Агресте. О том, как сегодня он появился в классе с едва заметным синяком на скуле. Сказал, что упал с лестницы. Как он был необычайно резок и замкнут весь день. Как избегал её взгляда.

«Не может быть. Это просто совпадение. Миллион совпадений».

Но сердце, это предательское сердце, уже знало правду. И знало кое-что ещё — если её догадка верна, то самый опасный человек в её жизни уже не Бражник. Самый опасный человек — это тот, чьи губы только что прижимались к её губам с такой яростью. Тот, кого она, Маринетт, любила годами. И тот, кто, возможно, ненавидел Леди Баг всем сердцем, даже не осознавая этого.

Она подняла голову к небу, и дождь стекал за воротник костюма, холодный, как предчувствие.

Они продолжили. Как и договорились. Но что-то сломалось в той хрупкой надежде, что они вынашивали. Теперь их связь была не мостом над пропастью, а цепями, сковавшими их вместе над самой её бездной. И они оба, в глубине души, начинали понимать: когда эти цепи в конце концов порвутся, падать они будут долго. И больно.

А где-то в роскошном особняке, Адриан Агрест — Супер-Кот — стоял перед зеркалом в своей тёмной спальне, глядя на отражение в маске. Его пальцы сжали край раковины так, что фарфор затрещал.

«Леди Баг... кто ты? — думал он, и в голове проносились образы. Маринетт, плачущая сегодня утром. Хрупкая, надоедливая, странно милая. И его партнёрша, сильная, непреклонная, недосягаемая. — Если бы ты знала, какое ничтожество скрывается под этой маской... Если бы ты знала, как я завидую тому, кого любишь ты в своей обычной жизни... если он у тебя есть».

Он не знал. И она не знала. И в этом незнании зрела тихая, медленная катастрофа, страшнее любой атаки Бражника. Потому что врага можно победить. А как победить того, кого любишь, не зная его лица? И как перестать любить того, кто, возможно, уже ненавидит тебя в другом обличье?

Зеркало отражало только маску. Искажённое, пустое отражение. За которым скрывалась пропасть.

Недели шли, а хаос в душе Маринетт только нарастал. Она стала похожа на призрака — бледная, с тёмными кругами под глазами, — она механически выполняла школьные задания и разговаривала с друзьями, но её мысли были где-то далеко.

В классе она избегала Адриана как огня. Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение вызывало в ней ураган противоречивых чувств. Любовь Маринетт к Адриану, которую она лелеяла годами, теперь казалась болезненным, неуместным придатком. А любовь к Супер-Коту, холодная и цепкая, как плющ, опутывала сердце, оставляя синяки.

«Кого я люблю? — думала она, глядя в окно, пока мисс Бустье вела урок. — Адриана? Или того, кто скрывается под маской? Или это одно и то же лицо? Боже, если это он… Если это Адриан…»

Нет.

«Он — не он. Они не могут быть одним человеком», — твердила она себе, зарывшись в учебники в пустом классе после уроков. Но рациональные доводы разбивались о безумную логику их жизни. Одинаковый рост. Одинаковая усталость в глазах в понедельник утром. И этот злосчастный синяк...

— Мари, ты опять не ела, — с тревогой сказала Аля, видя нетронутый круассан подруги. Они сидели на ступеньках у школы.

— Просто не хочу, — буркнула Маринетт, уставившись в телефон, на экране которого была случайная фотография Парижа.

Тикки, летая рядом, пыталась поймать её взгляд, но хозяйка упрямо смотрела в сторону.

— Может, поговорим? — осторожно предложила Аля. — Ты в последние дни какая-то… отстранённая. И с Адрианом не разговариваешь. У вас что-то случилось?

«Если бы ты знала...» — мысленно простонала Маринетт.

— Ничего не случилось. Просто… — она замялась, ища предлог. — У меня есть другой парень. Вернее, я в кого-то влюбилась. Но это сложно.

Аля замерла.

— Другой? Кто?

— Я не могу сказать. Это секрет.

— Мари, — голос Али стал мягким, но настойчивым. — Ты не пытаешься убежать от чувств к Адриану? Потому что если это так… Знаешь, иногда нам кажется, что мы влюбляемся в кого-то нового, просто чтобы не признаться, как сильно нас ранит старый объект обожания.

Маринетт резко встала.

— Не лезь не в своё дело, Аля! — выкрикнула она и тут же ужаснулась своей резкости. — Прости… Я не хотела…

Она убежала, оставив подругу в растерянности.

* * *

Адриан наблюдал за этим со своей скамьи. Его собственный внутренний мир был разорван на части. Леди Баг отдалялась с каждым днём. Их патрули стали молчаливыми и напряжёнными. Она смотрела на него с такой смесью страха и тоски, что ему хотелось сорвать с себя маску и закричать: «Это я! Просто я! Посмотри на меня!»

Но он не мог. Правила. Опасность. Проклятые правила.

А ещё была Маринетт. Милая, нелепая Маринетт, которая всегда смотрела на него с обожанием, а теперь отводила взгляд, будто он её пугал. Её отвержение ранило странным образом. Она была единственным светлым, нормальным пятном в его сумасшедшей жизни. И теперь он терял и это.

После уроков он подошёл к её парте, пока она собирала вещи.

— Маринетт, можно поговорить?

Она вздрогнула, не поднимая головы.

— Я спешу.

— Всего на минуту. Я… я хотел извиниться. Если сделал что-то не так.

Она наконец посмотрела на него. В её синих глазах он увидел бурю — боль, гнев, растерянность.

— Ты ничего не сделал, Адриан. Просто… оставь меня в покое, пожалуйста.

Она прошла мимо, и её плечо слегка задело его. От этого прикосновения по его коже пробежали мурашки. Такие же, как от прикосновения Леди Баг.

«Нет, — сурово сказал он себе. — Прекрати. Это не она. Это не может быть она».

Чтобы развеять свои сомнения — или подтвердить их — он пошёл на отчаянный шаг. Под видом Кота Нуара он несколько раз незаметно наблюдал за Маринетт. Он видел, как она в своей комнате смотрела видео с его выступлениями в образе супергероя. Видел её коллекцию фотографий, вырезанных из журналов. Видел, как она, сидя за столом, рисовала его портрет с такой нежностью, что у него сжималось сердце.

Она была его фанаткой. Искренней, преданной. И в этом открытии была и сладость, и горечь. Сладость — потому что кто-то в его обычной жизни любил его героическую сторону. Горечь — потому что это была всего лишь фанатка. Не Леди Баг. Не равный партнёр.

* * *

Той же ночью. Крыша дома Маринетт.

Будучи не в силах уснуть, она надела пижаму и вышла подышать воздухом, зажав в руках маленькую бархатную коробочку. Внутри лежала красная роза из шёлка — память о первом совместном патруле с Супер-Котом много лет назад. Тогда это был просто знак благодарности. Теперь она смотрела на неё как на символ всего, что пошло не так.

Тень упала рядом. Она даже не услышала приземления.

— Нельзя так беспечно выходить ночью, принцесса, — голос Супер-Кота прозвучал прямо над её ухом.

Маринетт вскрикнула и чуть не уронила коробку. Он стоял в двух шагах, но на этот раз без агрессии. Он смотрел на неё с таким странным, почти нежным любопытством.

— Ты! Что ты здесь делаешь? — выпалила она, прижимая коробку к груди.

— Патрулирую. Увидел знакомый силуэт. — Он сделал шаг ближе, и лунный свет выхватил из темноты её заплаканное лицо. Его собственная маска скрывала всё, но брови дрогнули. — Ты плакала.

— Это не твоё дело, — она отвернулась.

— Может, и нет. Но я не могу видеть, как плачут девушки, и проходить мимо. Уже был такой день сегодня... в другой жизни. — Он сел на край парапета, оставив между ними дистанцию. — Хочешь поговорить? Иногда легче с незнакомцем.

И вот оно. Ирония судьбы, настолько горькая, что хотелось закричать. Её кумир, её партнёр, человек, в которого она влюблена в двух разных ипостасях, сидит рядом и предлагает ей, Маринетт Дюпен-Чен, выплакаться.

Она вытащила розу из коробки и посмотрела на неё, сжав так, что выступила капелька крови на пальце.

И она не выдержала.

Слова хлынули наружу, как прорвавшая плотину вода. Не вся правда, конечно. Но правда её чувств.

— Я влюблена, — прошептала она, сжимая коробку. — И это... разрушает меня. Я люблю одного, но он... он любит кого-то другого. — Она запуталась в собственной лжи, закрыла лицо руками. — Боже, я не понимаю ничего. Я люблю его храбрость, его доброту, его улыбку. Но когда я рядом с ним, я становлюсь тряпкой. Я проливаю на него сок, путаю слова... Я — пародия на ту, кем хочу быть для него. А та, кем я хочу быть... она сильная, уверенная. Но он... тот, другой он... он, кажется, ненавидит её. Боится её. Целует, как будто пытается задушить. — Она подняла на него глаза, полные слёз. — Как можно любить кого-то и бояться его одновременно? Как можно разорваться между двумя людьми, когда, возможно, это один человек? И как, чёрт возьми, решить, кого из них ты любишь по-настоящему?

Кот Нуар слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти ярко-зелёные глаза, расширились. В них мелькнуло что-то — узнавание? Ужас? Она не могла понять.

— Звучит... знакомо, — наконец выдавил он. Его голос был хриплым. — У меня... была похожая ситуация. Кажется.

— И что ты сделал? — спросила она, цепляясь за его слова, как утопающий за соломинку.

— Я испортил всё. Для обоих. — Он горько усмехнулся. — Я оттолкнул ту, что сильная, потому что боялся силы её чувств. И игнорировал ту, что хрупкая, потому что... потому что она казалась слишком обычной для мира, в котором я живу. А теперь я потерял, возможно, обеих.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Маринетт смотрела на него, и кусочки пазла в её голове с ужасающей ясностью начинали складываться в единую картину. Его слова. Его боль. Синяк. Избегание.

«Нет. Нет, пожалуйста, не надо».

— Прогуляешься со мной? — неожиданно спросил он, указывая посохом на крыши города, серебрившиеся под луной. — Без масок. Точнее, без... без наших обычных разговоров. Просто... под звёздами.

Это было безумием. Саморазрушением. Но она кивнула. Потому что другого выхода не было. Потому что если это он, ей нужно было знать. А если нет... ей нужно было забыть.

Они шли по конькам крыш, молча, сохраняя хрупкую дистанцию. Говорили о пустом — о том, как пахнет город после дождя, о созвездиях, которые они оба плохо знали. Искали точки соприкосновения вне своих костюмированных личностей и находили лишь зияющую пустоту незнания.

— Знаешь, — сказал он наконец, останавливаясь на плоской крыше над Сенной, — быть со мной... с кем-то вроде меня... это опасно. Я не для... обычных девушек. У меня есть враги. Секреты, которые могут убить.

— Ты снова пытаешься меня оттолкнуть, — тихо сказала Маринетт, не глядя на него. — Как и ту другую. Ты всех отталкиваешь.

— Потому что я должен! — в его голосе вновь прорвалась та самая ярость, та же, что и в ту ночь. — Потому что если я подпущу кого-то слишком близко, они пострадают! Я это уже видел! Я не могу... я не имею права быть счастливым, когда из-за моей слабости могут пострадать другие!

И тогда в Маринетт что-то оборвалось. Года накопленной боли, одиночества, несправедливости — всё это поднялось комом в горле и вырвалось наружу не криком, а ледяным, отчаянным шёпотом, полным такой боли, что даже он отшатнулся.

— А я? ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ЛЮБИТЬ ТОГО, КОГО ХОЧУ? Почему я не достойна хотя бы попытки? Почему я должна жить в этих муках, скрываясь, лгая, разрываясь? Почему все вокруг — Аля с Нино, даже мои родители — могут быть просто счастливы, а я должна нести этот крест? Почему я должна быть одна? Почему всё так несправедливо?

Слёзы текли по её лицу ручьями.

В этот момент что-то тёмное и холодное, словно ледяной ветер из глубин космоса, проникло в её грудь. Она увидела, как роза на мгновение вспыхнула зловещим фиолетовым светом. И услышала голос. Множество голосов, слившихся в один, полный фальшивого сочувствия и жадности.

«Маринетт Дюпен-Чен... Я — Монарх. Я чувствую твою боль. Боль отвергнутой, непонятой, обманутой самой судьбой. Они играют тобой. Прячут лица. Скрывают правду. Разве ты не заслуживаешь знать? Разве ты не заслуживаешь, чтобы он увидел тебя — всю, настоящую — и наконец сделал выбор?»

Голос звучал у неё в голове, сладкий и ядовитый. Она увидела видение: она, в тёмном костюме, срывает маску с Супер-Кота. Видит лицо. А потом протягивает руку и забирает его кольцо. И его талисман... и свой собственный. И наконец-то свободна.

«Дай мне их талисманы. Талисман Супер-Кота и талисман Леди Баг. И я дам тебе силу срывать все маски. Правда сделает тебя свободной. И тогда он, наконец, увидит. И полюбит. Настоящую тебя».

Сила предложения была огромной. Освободиться. Узнать. Заставить его выбрать. Но где-то в глубине, под пластом боли, тлела искра — искра Леди Баг. И она знала цену такой «свободе».

— Нет... — прошептала она, сжимая виски. — Я... не могу...

В этот момент Супер-Кот, видя её муку, её искажённое болью лицо, сделал шаг вперёд. Возможно, из жалости. Возможно, от собственного отчаяния. Возможно, чтобы заглушить голос в своей голове, который кричал, что он знает эту боль, знает эту девушку, и что это конец всему.

Он наклонился и поцеловал её.

Это был не поцелуй Супер-Кота фанатке. И не поцелуй запутавшегося парня Леди Баг. Это был поцелуй Адриана Маринетт. Нежный, полный той самой невысказанной нежности, которую он боялся проявлять. Поцелуй прощения и мольбы одновременно.

И для Маринетт это было последней каплей. В этом поцелуе она почувствовала всё: и нежность Адриана, и отчаяние Кота, и ту самую ярость из прошлой встречи. Они слились воедино. И правда, ужасная и неотвратимая, обрушилась на неё всей своей тяжестью.

Она поняла. Поняла всё.

С криком, который был смесью ужаса, боли и бешенства, она оттолкнула его от себя так сильно, что он отлетел на несколько шагов.

— НЕТ!

Фиолетовый свет вокруг розы погас, рассыпался на чёрные пылинки и исчез, унося с собой шёпот Монарха. Акума не состоялась. Но что-то другое умерло в эту секунду. Последняя надежда. Последняя иллюзия.

Роза лежала на земле, обычный кусок шёлка. А Маринетт стояла, дрожа, прижимая руки ко рту, который только что целовал человек, разбивший её сердце дважды, в двух разных обличьях.

— Зачем? — выдавила она, глядя на него полными ненависти и любви глазами. — Зачем ты это сделал? Из жалости? Чтобы утешить глупую фанатку?

— Нет... я... — он был в полном смятении, его уверенность исчезла. Он видел, как лунный свет коснулся её. Видел борьбу на её лице. И понял, в какую бездну он её чуть не столкнул.

— Никогда. Слышишь? Никогда не делай так снова. Не используй мои чувства. Не решай за меня, что для меня лучше. Я не твоя игрушка. Я не Леди... — она чуть не сорвалась, едва поймав себя. — Я не какая-то там дама, которую нужно спасать от неё же самой. Я Маринетт. И моя боль, моя любовь, мои ошибки — это МОЁ. Ты не имеешь права приходить и целовать её, чтобы заткнуть.

Он молчал. Его плечи опустились. Герой исчез, остался только виноватый, потерянный мальчик.

— Ты права, — тихо сказал он. — Прости. Я обещаю... я больше не буду искать тебя. Как её. Я... дам тебе пространство. Им обеим.

Он повернулся, чтобы уйти.

— И, Кот? — его имя на её устах прозвучало как приговор. — Если ты действительно её любишь... ту... перестань её душить. Или отпусти. Но не мучай. Это жестоко.

Он кивнул, не оборачиваясь, и растворился в ночи.

Маринетт медленно подняла шёлковую розу. Она была холодной. Как и её сердце.

Она знала теперь. Знала его тайну. И он... он так и не узнал её. И, возможно, никогда не узнает. Потому что после сегодняшнего... после этого поцелуя, который был одновременно и признанием, и предательством... они не могли быть ни Маринетт и Адрианом, ни Леди Баг и Супер-Котом.

Они застряли где-то посередине. В пространстве между масками, где царили только боль, невысказанные слова и знание, которое было хуже любого неведения.

Что им делать? Маринетт смотрела на исчезающую в облаках луну. Ответа не было. Была только долгая, холодная ночь впереди и два сломанных сердца, бьющихся в унисон в разных концах города, обременённые самой опасной тайной из всех.

Неделя после той ночи стала самым долгим кошмаром в жизни Адриана Агреста.

Он механически ходил на фотосессии, отвечал на уроках, кивал отцу. Но внутри него бушевала буря, способная затмить любую атаку Бражника. Мысль о поцелуе преследовала его. Каждую секунду. Он чувствовал вкус её губ — губ Маринетт — на своих губах, и это сводило с ума.

— Зачем я это сделал? — думал он, лёжа на кровати и глядя в потолок. Плагг, чувствуя настроение хозяина, молча жевал камамбер в углу. — Она была раздавлена. Она говорила о своей любви, о боли... а я просто... воспользовался этим? Утешил себя за её счёт?

Но хуже всего было другое. В том поцелуе, когда он целовал Маринетт, он на долю секунды забыл о Леди Баг. Совсем. Впервые за долгие годы.

Он закрыл глаза и увидел её лицо. Не Леди Баг в маске, гордой и неприступной. А Маринетт — с мокрыми от слёз щеками, сжавшую в пальцах шёлковую розу. Маринетт, которая годами смотрела на него с такой отчаянной надеждой, а он… он принимал это как должное. Как фон. Как «мило, но несерьёзно».

А теперь она сказала: «Оставь меня в покое».

И он оставил.

* * *

В школе между ними образовалась пустота.

Раньше, даже если они не разговаривали, Маринетт ловила каждое движение Адриана, каждый его взгляд. Теперь она смотрела только в тетрадь, а когда он проходил мимо её парты, задерживала дыхание, чтобы не выдать себя дрожью.

Адриан, в свою очередь, поймал себя на том, что ищет её глазами. Рефлекторно. Каждую перемену, каждый вход в класс, каждый звонок. Его взгляд скользил по аудитории и находил её мгновенно — раньше, чем он успевал сообразить, что делает. А потом он отворачивался, сжимая ручку так, что та угрожала треснуть.

— Что происходит между вами двумя? — в лоб спросил Нино у Адриана, когда они стояли у шкафчиков. — Маринетт ходит сама не своя, ты выглядишь как зомби. Вы поссорились?

— Мы? — Адриан попытался изобразить удивление. — Нет, мы... мы почти не общались в последнее время. У неё, наверное, свои дела.

— Ага. И у тебя, видимо, тоже, — Нино недоверчиво сощурился. — Слушай, чувак, я не знаю, что там у вас, но если ты сделал ей больно...

— Я не делал! — слишком резко ответил Адриан и тут же сбавил тон. — То есть... я не знаю. Может, и сделал. Сам не понимаю.

Он действительно не понимал. Кто он теперь? Адриан, который тоскует по Леди Баг? Или Адриан, который не может выкинуть из головы ту ночь на крыше и девушку в пижаме с шёлковой розой?

Его личная жизнь и жизнь героя переплелись в такой тугой узел, что он перестал понимать, где заканчивается один и начинается другой. Когда он думал о Маринетт днём, в его голову врывались мысли о Коте Нуаре и его долге перед Леди Баг. Когда он превращался в героя, образ Маринетт, плачущей на крыше, вставал перед глазами, мешая сосредоточиться на патруле.

Адриан перевёл взгляд на свои руки.

— Я просто… сделал глупость.

— Большую?

— Очень.

Нино вздохнул и похлопал друга по плечу.

— Девушки — это сложно, чувак. Но если она тебе правда важна… попробуй ещё раз. Не словами. Делом.

Он не ответил. Она важна? Маринетт? Он не знал, какое слово подобрать. «Важна» было слишком слабым. «Необходима» — слишком пугающим. Потому что если он признает это, ему придётся признать и то, что он не знает, что чувствует к Леди Баг. Или что он чувствует на самом деле к ним обеим.

* * *

Её состояние было не лучше.

Знание пульсировало под рёбрами горячим, болезненным током. Оно не давало дышать, есть, спать. Оно перекраивало реальность, меняло местами прошлое и настоящее, заставляло видеть во всех воспоминаниях новое, чудовищное значение.

Адриан — Супер-Кот.

Супер-Кот — Адриан.

Человек, которого я люблю годы, — и человек, в которого я влюбилась заново, — это один человек.

— Тикки, я схожу с ума, — шептала она, лёжа на кровати. — Я знаю. Я знаю, кто он. Я видела, как Адриан страдает. И я ничего не могу сказать.

— Ты очень сильная, Маринетт, — Тикки прижалась к её щеке. — Хранить такую тайну — огромная ноша.

— Это не сила, Тикки. Это трусость. Я боюсь. — Она села на кровати, обхватив колени руками. — Боюсь, что если он узнает, что Леди Баг — это я, он разочаруется. Он любит её. Сильную, смелую, идеальную. А я... я та, на которую он в школе даже не смотрит всерьёз. Я для него друг. Нелепый, вечно всё портящий друг.

В её голове теперь жили два Адриана. Они накладывались друг на друга, путались, спорили. Школьный Адриан — вежливый, с мягкой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. И ночной Адриан — Супер-Кот — с его болью, яростью и отчаянными поцелуями. Который из них настоящий? И кого из них она любит?

Ответ был мучителен: обоих.

* * *

Прошло ещё три дня. Патрули стали невыносимыми. Они встречались, молча обходили кварталы, говорили только по делу. Ледяная стена между ними стала осязаемой.

На четвёртую ночь, закончив обход, Леди Баг остановилась на крыше.

— Нам нужно поговорить, Кот, — сказала она. Голос звучал устало, но твёрдо.

Он замер в паре метров, напряжённый, как струна.

— Да. Нужно.

Она глубоко вздохнула, готовясь к самому трудному разговору в своей жизни. Она не могла сказать ему правду. Но она должна была попытаться спасти то, что осталось.

— Мы не можем продолжать так, — начала она, глядя ему в глаза, но стараясь не задерживаться на них слишком долго, чтобы не увидеть там Адриана. — Мы причиняем боль друг другу. И себе.

— Я знаю, — его голос был хриплым. — Я... Я очень плохо поступаю с тобой и...

— Остановись. — Она подняла руку. — Я не для того, чтобы обвинять. Мы оба виноваты. Мы пытались построить отношения на том, чего у нас нет. На секретах. На невозможности быть честными. И это разрушило нас.

Он молчал, слушая.

— Но я не хочу терять напарника, — продолжила Маринетт, и в её голосе прорезалась та самая сталь Леди Баг, которую он так любил. — И, кажется... я не хочу терять тебя совсем. Не как героя. Как... человека, который стал частью моей жизни.

— Я тоже не хочу, — выдохнул он. — Но как? Как нам быть вместе, если мы не можем быть друг с другом честны?

— Мы не можем говорить о прошлом, — медленно произнесла она, формулируя мысль на ходу. — О том, кто мы вне масок. Это табу. Но мы можем... создать что-то новое. Только наше. Не геройское. И не гражданское. Что-то среднее.

Он нахмурился, но в его глазах зажглась искра интереса.

— Что ты предлагаешь?

— Давай узнавать друг друга заново. Не как Леди Баг и Супер-Кот, которые знают только боевые навыки друг друга. А как... просто два человека, у которых есть общее дело. — Она сделала шаг вперёд. — Что ты любишь, Кот? Кроме сражений? Какая у тебя любимая еда? Не та, что ты ешь после битвы, а та, от которой у тебя на душе становится тепло?

Он опешил от неожиданности. Никто никогда не спрашивал его об этом.

— Я... — он замялся. — Я люблю... сыр. Но это, наверное, не я, а мой квами. — Он слабо улыбнулся впервые за долгое время. — А ещё... Я люблю музыку. Классическую. Особенно когда играю на фортепиано. Это единственное место, где я могу побыть... собой.

Маринетт почувствовала, как сердце сжалось. Она знала это. Она видела, как Адриан играет. Но сейчас она узнавала это заново — от Супер-Кота.

— А ты? — спросил он. — Что любишь ты?

— Я... — она задумалась. — Я люблю создавать. Рисовать эскизы, придумывать наряды. Когда я творю, я забываю обо всём. О проблемах, о страхах. Я просто... есть в этом моменте.

— Это прекрасно, — тихо сказал он, и в его голосе не было прежней ярости, только искреннее тепло.

Так начался их новый ритуал. Каждую ночь, после патруля, они находили время для «среднего мира». Они не говорили о школе, о родителях, о друзьях. Они говорили о книгах, которые читали, о фильмах, которые хотели бы посмотреть, о местах в Париже, где им нравилось бывать.

— Я обожаю мост через реку, — сказала она как-то. — Там виден очень красивый закат, от которого мир кажется добрее.

— Я знаю это место, — улыбнулся он. — Иногда я сбегаю туда из... дома. Просто стою и смотрю на небо.

Маринетт представила себе это: Адриан, стоящий в одиночестве в её любимом месте, сбежавший от своего золотого заточения. Ей захотелось плакать.

Они рассказывали о мечтах. Леди Баг мечтала когда-нибудь открыть свой дом моды. Супер-Кот мечтал о дне, когда сможет путешествовать, не оглядываясь на расписание отца.

— Мы могли бы поехать в Японию, — вдруг сказал он и сам удивился своей смелости. — Я имею в виду... не мы конкретно, а... ну, ты понимаешь. Увидеть сакуру. Храмы. Настоящие.

— Я бы хотела, — прошептала она, и впервые за долгие недели в её сердце затеплилась надежда.

Но правда всегда была рядом. Она жила в каждом его жесте, который она узнавала, в каждом обороте головы. Иногда, когда он смеялся какой-то её шутке, она на секунду видела Адриана из школьного коридора, и ей приходилось отворачиваться, чтобы не выдать себя слезами.

Она носила эту тайну как тяжёлый груз. Знание, что она может одним словом разрушить его мир — или свой собственный. Что, если он узнает и отвергнет не просто Леди Баг, а саму Маринетт? Что, если его новая, хрупкая нежность к ней, как к напарнице, исчезнет, когда он поймёт, что перед ним та самая «неуклюжая девчонка»?

Адриан же, не зная правды, чувствовал лишь, что его мир раскалывается надвое. Ночная Леди Баг становилась всё ближе, всё роднее. Их разговоры, их новый «средний мир» были глотком свежего воздуха. Он влюблялся в неё заново — не в идеальную героиню, а в человека с мечтами и страхами.

Но днём его мысли возвращались к Маринетт. К её заплаканным глазам на крыше. К тому, как дрожали её губы. К её словам о любви к кому-то, кто разрывает ей сердце.

«Этот кто-то — я, — думал он с ужасом. — Это я делаю ей больно».

Однажды после особенно тёплого ночного разговора с Леди Баг он поймал себя на чудовищной мысли: они с Леди Баг говорили о фильмах, и она упомянула один из своих любимых — старую комедию. На следующий день в школе Маринетт, проходя мимо, обронила фразу Але: «...в том старом фильме, ну где ещё этот смешной актёр с усами...» И Адриан замер. Тот же фильм.

Случайность? Совпадение? Их стало слишком много.

Он начал смотреть на Маринетт иначе. Всматриваться. Ловить каждое её движение. И чем больше он смотрел, тем сильнее в нём рос леденящий ужас. Её жесты, когда она поправляла волосы. Её манера хмуриться, обдумывая ответ на уроке. То, как она кусала губу.

Он видел в ней Леди Баг. И не мог поверить. Это было невозможно. Слишком страшно. Слишком... идеально и разрушительно одновременно.

Маринетт поймала его взгляд однажды в библиотеке. Он смотрел на неё так пристально, что у неё перехватило дыхание. В его глазах смешались вопрос, надежда и тот самый страх, который жил в ней самой.

Она быстро отвела взгляд и уткнулась в книгу, чувствуя, как колотится сердце.

«Он начинает догадываться? — паника затопила её. — Нет, нет, нет. Только не сейчас. Я не готова. Мы не готовы».

В ту ночь на патруле она была сама не своя. Говорила отрывисто, избегала его взгляда. Кот заметил это, но ничего не сказал. Он сам был напряжён до предела.

Когда патруль закончился и они по традиции остановились на своей крыше, он не удержался.

— Что с тобой сегодня? — спросил он. — Ты сама не своя.

— Всё в порядке. Устала. — Она отвернулась, глядя на город.

— Леди Баг. — Он взял её за руку. Она вздрогнула. — Мы же договорились быть честными в этом мире. Хотя бы в том, что касается нас.

Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Её рука в его руке. Она знала, как выглядят эти пальцы без перчаток. Длинные, музыкальные. Пальцы Адриана.

— Я боюсь, — вырвалось у неё. — Боюсь, что мы строим замок на песке. Что этот наш мир слишком хрупкий. И что однажды реальность ворвётся сюда и разнесёт всё в щепки.

Он сжал её руку крепче.

— Я тоже боюсь. — Его голос был едва слышен. — Я боюсь, что тот человек, которым я являюсь в обычной жизни, однажды разрушит всё, что мы строим здесь. Потому что он... он не такой, как я с тобой. Он слабый. Запутанный. Он делает больно тем, кто... кто ему дорог.

Маринетт подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Может быть, тот человек не так уж плох. Может быть, он просто... тоже запутался. И тоже боится.

Он смотрел на неё, и его сердце разрывалось от нежности и ужаса. Она говорила о нём. Не о Коте — о нём, Адриане. Защищала его, не зная, что защищает его перед ним самим.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Просто знаю, — ответила она, и слеза скатилась по её щеке. — Иногда люди, которые кажутся сильными, внутри самые хрупкие. И им нужна защита. Даже от самих себя.

Он не выдержал. Он притянул её к себе и обнял. Крепко, но без той прежней ярости. Это были объятия уставшего человека, нашедшего временное убежище.

— Спасибо, — прошептал он ей в волосы. — Спасибо, что ты есть.

Она замерла в его руках. Её щека прижималась к его груди, и она слышала биение его сердца — такое же неровное, как её собственное. В этот момент не было масок. Не было Леди Баг и Супер-Кота. Были только два запутанных, уставших человека, которые держались друг за друга в ночи, боясь отпустить и боясь сделать следующий шаг.

Потому что следующий шаг мог означать либо спасение, либо падение в пропасть.

Маринетт знала тайну. Адриан подбирался к ней всё ближе. Их «средний мир» был прекрасен и невероятно хрупок. И оба они, обнимаясь на крыше под звёздами, думали об одном и том же: «Что будет, когда ночь закончится?»

Ответа не было. Была только надежда — тонкая, как шёлковая нить, и страх — тяжёлый, как свинец.

Где-то внизу, в тёмных переулках Парижа, таился Монарх, готовый воспользоваться любой трещиной в их сердцах. Но самой большой угрозой для них были не акумы. Самой большой угрозой была правда, которая уже стояла на пороге, готовая ворваться и разрушить всё, что они с таким трудом строили.

Утро встречало её серым, тяжёлым небом. Маринетт лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как каждая клетка тела наполнена свинцовой усталостью. Рядом, на подушке, спала Тикки, время от времени вздрагивая во сне.

«Ещё один день, — подумала Маринетт. — Ещё один день притворяться, что я в порядке».

Она ненавидела это чувство. Ненавидела необходимость каждое утро надевать не просто одежду, а маску нормальности. Улыбаться маме за завтраком. Отвечать на сообщения в групповом чате. Делать вид, что мир не рухнул, а просто... немного накренился.

— Маринетт, дорогая, ты опоздаешь в школу, — голос мамы донёсся из кухни.

— Иду, — ответила она механически.

Тело двигалось само. Душ, одежда, рюкзак. Автоматические действия, не требующие участия мозга. Она смотрела на себя в зеркало и видела незнакомку. Синяки под глазами, потухший взгляд, искусственная улыбка, которую она репетировала, чтобы не пугать родителей.

«Кто ты?» — спросила она своё отражение.

Оно не ответило.

* * *

Коридоры гудели голосами одноклассников, и каждый звук отдавался болью в висках. Маринетт чувствовала себя аквариумной рыбкой, за которой наблюдают со всех сторон. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждый шёпот — направленным на неё.

Они проходили мимо, даже не замечая, что она слышит. Или замечая? Маринетт уже не понимала, где реальность, а где паранойя.

Социофобия, о которой она старалась не думать раньше, теперь захлёстывала с головой. Раньше у неё была отдушина — она могла стать Леди Баг, сильной и уверенной. Там, на крышах, она была кем-то другим. Кем-то, кто не боится.

На большой перемене Аля поймала её у выхода из столовой.

— Мари, стой.

Маринетт замерла, не оборачиваясь. Пальцы судорожно сжали лямку рюкзака.

— Что?

— Не «что», а «как ты?» — Аля обошла её и встала напротив, загораживая путь. В её карих глазах было столько тревоги, что у Маринетт сжалось сердце. — Ты меня пугаешь. Ты ничего не ешь, почти не спишь, на уроках молчишь. Мы с Розой и Милен гадаем, что случилось, но никто не решается спросить. Кроме меня.

— Аля, пожалуйста... — Маринетт отвела взгляд. — Не надо.

— Не надо чего? Беспокоиться о лучшей подруге? — Голос Али дрогнул. — Мари, мы дружим сто лет. Я видела тебя влюблённой, разбитой, счастливой, безумной. Но такой... такой потерянной я тебя ещё не видела. Что происходит?

Правда рвалась наружу. Она физически чувствовала, как слова скапливаются в горле, готовые выплеснуться. «Я не могу никому рассказать, потому что если расскажу — подвергну опасности всех вас».

Но вместо этого она сказала:

— Я не могу.

— Не можешь что?

— Не могу говорить об этом. — Маринетт подняла глаза, и Аля увидела в них такую глубину боли, что отшатнулась. — Пожалуйста, Аля. Я люблю тебя. Ты моя лучшая подруга. Но сейчас... сейчас мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Просто... дай мне время.

— Сколько времени? — тихо спросила Аля. — Месяц? Год? Пока ты совсем не исчезнешь?

— Я не исчезну. — Маринетт выдавила подобие улыбки. — Я обещаю. Просто... сейчас я не могу быть той Маринетт, которую ты знаешь. Я даже не знаю, кто я теперь.

Она обошла подругу и ушла, чувствуя спиной её взгляд. Каждый шаг отдавался в груди глухой болью.

Она только что оттолкнула человека, который был рядом с ней всегда. И это было необходимо. Потому что ложь душила её, а правда была слишком опасна.

* * *

В ту ночь она не могла уснуть.

Тикки сидела на подоконнике, глядя на луну. Маринетт лежала, уставившись в тёмный потолок, и думала.

«Леди Баг не врёт. Леди Баг защищает. Леди Баг сильная». Эти мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. «А Маринетт... Маринетт врёт всем, кого любит. Маринетт слабая. Маринетт не может даже посмотреть в глаза собственным друзьям».

Она села на кровати, обхватив колени.

— Тикки?

— Да, Маринетт?

— А что, если... — она замолчала, не в силах произнести это вслух.

— Что, если? — Тикки подлетела ближе, её большие глаза светились в темноте.

— Что, если мне не возвращаться? — выдохнула Маринетт. — В смысле... не возвращаться к Маринетт. Остаться Леди Баг навсегда. Забыть про школу, про друзей, про всё. Просто... быть той, кто не врёт. Той, кто сильная.

Тикки замерла. Впервые за всё время их знакомства Маринетт увидела в глазах квами настоящий страх.

— Маринетт... ты не можешь так думать.

— Почему? — в её голосе прорезалась горечь. — Подумай, Тикки. Леди Баг не нужно врать подругам. Леди Баг не нужно ходить в школу и делать вид, что её сердце не разбито. Леди Баг не нужно смотреть на Адриана каждый день и притворяться, что она ничего не знает. Леди Баг просто... есть. И этого достаточно.

— Это не так, — Тикки прижалась к её щеке. — Леди Баг — это ты. Без Маринетт не было бы Леди Баг. Твоя доброта, твоя смелость, твоё чувство справедливости — всё это идёт оттуда. Из твоего сердца. Из сердца Маринетт.

— Но Маринетт — это та, кто постоянно врёт! — выкрикнула она и тут же прикрыла рот рукой, боясь разбудить родителей. — Я не переношу ложь, Тикки. Ты знаешь. Я всегда за правду. А теперь я вру всем и каждому. Маме говорю, что всё хорошо. Але говорю, что мне нужно пространство, когда на самом деле мне нужна она, но я не могу её подпустить. Адриану... — её голос сорвался. — Адриану я вру каждую секунду, что мы не знаем друг друга, хотя я знаю о нём всё. Я видела его боль, его отчаяние, его нежность. И я молчу. Я лгу своим молчанием.

Она сжалась в комок.

— Я превратилась в то, что ненавижу. В ходячую ложь. И я не знаю, как из этого выбраться.

Тикки обняла её так крепко, как только могла.

— Я устала притворяться, — прошептала она. — Притворяться, что я не знаю, кто он. Притворяться, что я не люблю его до безумия в обоих обличьях. Притворяться, что я сильная. Что я справлюсь.

— Ты справляешься, — Тикки прижалась к её щеке. — Каждый день. Это не притворство. Это мужество.

— Это трусость, — горько усмехнулась Маринетт. — Я боюсь, что если перестану притворяться, весь мир увидит, какое я ничтожество.

— Маринетт Дюпен-Чен, — голос Тикки стал строже, — ты не ничтожество. Ты герой. Ты носишь груз, который сломал бы любого другого. Ты хранишь тайну, которая тяжелее любого заклинания. И ты всё ещё здесь. Всё ещё борешься. Всё ещё любишь. Это не слабость. Это величайшая сила.

— Но Маринетт так больно, — прошептала девушка. — Маринетт чувствует слишком много. Маринетт боится, что все узнают, какая она на самом деле. Маринетт не знает, как жить с этой тайной. А Леди Баг... она просто действует. У неё есть цель. Она знает, что делать.

— Леди Баг знает, что делать, потому что Маринетт даёт ей сердце, — возразила Тикки. — Ты не можешь спрятаться в костюме навсегда. Там, под маской, всегда будешь ты. И все твои боли останутся с тобой.

Маринетт открыла глаза и посмотрела на свою квами. Маленькое существо смотрело на неё с такой верой, что на секунду ей показалось: возможно, она действительно не так уж плоха.

— Спасибо, Тикки, — прошептала она. — Я не знаю, что бы без тебя делала.

— Ты бы справилась, — улыбнулась квами. — Потому что ты сильная. Даже когда тебе кажется, что это не так.

Маринетт закрыла глаза. Она представила это: навсегда остаться в красном костюме. Никакой школы. Никаких подруг, которые волнуются. Никакого Адриана, от одного взгляда которого сердце разрывается на части. Только миссии, только битвы, только чистый, ясный долг.

Звучало как рай. И как ад одновременно.

* * *

Дни сливались в один бесконечный серый поток.

Она перестала отвечать в общем чате. Перестала ходить на встречи с подругами после школы. Даже родители, обычно занятые своей пекарней, начали обмениваться тревожными взглядами за её спиной.

Аля оставила её в покое. Как и просила Маринетт. Но это «оставление в покое» было хуже любых расспросов. Потому что означало, что Аля сдалась. Что даже лучшая подруга не знает, как к ней подступиться.

Иногда Маринетт ловила взгляд Али в классе — полный боли и непонимания. И отворачивалась первой. Потому что если бы она встретилась с ней глазами, то, возможно, не выдержала бы.

Роза пыталась подойти с конфетами и объятиями. Милен оставляла на парте записки с добрыми словами. Даже Хлоя, проходя мимо, бросила что-то язвительное, но в её голосе Маринетт почудилась обеспокоенность. Или это играло воображение?

Все видели, что с ней что-то не так. Но никто не знал, что именно. И эта изоляция среди людей была самым страшным наказанием.

«Я окружена людьми, которые меня любят, — думала она, сидя на задней парте и глядя в окно. — И я никогда не была так одинока».

Она так больше не могла жить.

* * *

На следующий день в школе произошло маленькое чудо.

На большой перемене Аля сидела на своём обычном месте, уткнувшись в телефон, когда перед ней упала записка. Она подняла глаза и увидела Маринетт, которая стояла в двух метрах, сжимая руки так, что побелели костяшки.

На записке было: «Я не могу рассказать тебе всё. Но я могу рассказать часть. Если ты всё ещё хочешь слушать».

Аля посмотрела на подругу. В её глазах стояли слёзы — слёзы облегчения, боли и надежды одновременно.

— Иди сюда, — сказала она тихо, и Маринетт, споткнувшись на ровном месте, рухнула в её объятия.

— Прости меня, — шептала Маринетт, уткнувшись в плечо подруги. — Прости, что отталкивала. Прости, что молчала. Я просто... я не знала, как.

— Тсс, — Аля гладила её по голове, как в детстве. — Всё хорошо. Ты здесь. Это главное.

— Я не могу рассказать всего, — повторила Маринетт, отстраняясь и вытирая слёзы. — Но я постараюсь рассказать то, что могу. Если ты... если ты готова слушать.

Аля взяла её за руки.

— Я готова. Всегда была готова. Только, Мари... — она улыбнулась сквозь слёзы. — Можно мы сначала съедим по круассану? А то у меня живот сводит от голода и переживаний.

Маринетт фыркнула, а потом рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, от души.

— Да, — сказала она. — Давай съедим по круассану. А потом... потом я попробую объяснить.

В груди Маринетт затеплилось что-то тёплое. Не надежда — скорее крошечный огонёк, который говорил: даже в самой глубокой тьме есть те, кто готов держать тебя за руку.

А остальное... остальное придёт.

Или нет. Но даже если нет — она не одна. И это уже победа.

Утро началось с будильника, который Адриан ненавидел всей душой.

Резкий, пронзительный звон вырвал его из тяжёлого сна, полного обрывков кошмаров. Он сел на кровати, глядя перед собой пустыми глазами. За окном серый Париж лениво просыпался под мелким дождём.

«Ещё один день», — подумал он механически. Та же мысль, что и всегда. То же чувство, что он просто проживает чужую жизнь.

Ванна. Одежда. Завтрак в одиночестве за огромным столом, рассчитанным на двенадцать персон. Напротив него стоял пустой прибор — на случай, если отец вдруг решит присоединиться. Отец не присоединялся уже три недели.

— Доброе утро, молодой господин. — Натали появилась в дверях с планшетом в руках. — Ваш отец просил передать, что сегодня у него важная встреча, поэтому ужинать вы будете один.

— Конечно, — Адриан откусил круассан, не чувствуя вкуса. — Как обычно.

Натали задержалась на мгновение, словно хотела что-то добавить, но передумала и вышла.

Адриан смотрел в окно на дождь и думал о том, что уже даже не помнит, когда в последний раз отец смотрел ему в глаза дольше трёх секунд. Не как на сына — как на проект, на инвестицию, на часть бренда «Агрест». Но не как на Адриана.

«Может, его уже не существует, — мелькнула мысль. — Может, я и сам не существую. Только маска. Только улыбка для камер».

Он поднялся из-за стола, оставляя почти нетронутый завтрак. Сегодня был важный день. Сегодня... он попытался вспомнить, что особенного в этом дне, но память услужливо подсунула только расписание: школа, фотосессия, китайский с репетитором, ужин в одиночестве.

Ничего нового.

* * *

В машине по дороге в школу он смотрел на город, проплывающий за стеклом. Люди спешили по делам, обнимались под зонтами, смеялись. Обычная жизнь. Та, которой у него никогда не было.

Бодигард, сидевший спереди, молчал. Он всегда молчал. Адриан даже не знал его имени — просто «охранник», просто «тело», просто часть клетки, в которой он вырос.

«Четыре стены, — подумал он. — Всё детство — четыре стены. Дом, школа, дом. Ни друзей, ни прогулок, ни глупых ошибок, которые делают все подростки. Только расписание. Только "надо". Только "нельзя"».

Он вспомнил мать. Её улыбку, её тёплые руки, её голос, когда она читала ему сказки на ночь. Она была единственным светом в той золотой клетке. А потом она исчезла. И свет погас.

Отец после этого стал ещё холоднее. Ещё отстранённее. Словно вместе с женой потерял способность чувствовать что-то к сыну. Адриан научился не ждать. Не надеяться. Не просить.

Но внутри, глубоко-глубоко, что-то всё ещё болело. Что-то всё ещё надеялось, что однажды отец посмотрит на него и увидит — не модель, не наследника, не часть бренда. А сына.

«Дурак, — сказал он себе. — Сколько можно надеяться?»

* * *

В школе было легче.

Здесь он мог притворяться. Улыбаться одноклассникам, шутить с Нино, вежливо отвечать на вопросы учителей. Здесь маска Адриана — хорошего парня, примерного ученика, идеального сына — работала безотказно. Никто не видел того, что под ней.

Никто, кроме... Маринетт.

Он поймал себя на том, что ищет её глазами, как только вошёл в класс. Это стало рефлексом — хуже, чем дыхание. Она сидела на своём месте, уткнувшись в тетрадь, и даже со спины было видно, как она напряжена.

С того вечера на крыше прошло уже несколько недель, но он всё ещё чувствовал вкус её губ. Всё ещё слышал её голос: «Оставь меня в покое».

Он оставил. Как она просила. Но это не значило, что он перестал смотреть. Перестал замечать, как она худеет, как тени под глазами становятся глубже, как она вздрагивает, когда кто-то подходит слишком близко.

«Это я сделал с тобой, — думал он, глядя на неё. — Мой поцелуй. Моя глупость. Моя неспособность держать себя в руках».

Она не смотрела на него. Никогда. Словно его не существовало. И это было хуже любой ненависти — полное, абсолютное отсутствие.

— Адриан, ты с нами? — Нино помахал рукой перед его лицом.

— Что? Да, извини, задумался.

— Ты в последнее время много задумываешься, — Нино сел рядом, понизив голос. — Всё нормально?

— Всё отлично, — автоматическая улыбка, отрепетированная до миллиметра.

— Брось, чувак. Я вижу, что нет. — Нино посерьёзнел. — Ты выглядишь так же хреново, как Маринетт. Вы что, сговорились оба страдать молча?

Адриан дёрнулся, услышав её имя.

— Мы не...

— Не сговаривались? Очевидно. Но что-то между вами происходит. Я не лезу, если не хотите говорить. Но если надо будет помочь — я рядом. Оба знаете.

Нино хлопнул его по плечу и отошёл, оставляя Адриана наедине с его мыслями.

«Если бы ты знал, Нино. Если бы ты знал, что я сделал. Что я чувствую. Что разрываюсь между двумя девушками, одна из которых — та, что плачет по ночам из-за меня, а вторая — та, которую я люблю до безумия, но даже не знаю, как её зовут».

Он посмотрел на Маринетт. Она как раз подняла голову и на секунду их взгляды встретились. В её глазах он увидел такую глубину боли, что у него перехватило дыхание. А потом она отвернулась, и стена между ними стала ещё толще.

* * *

День тянулся бесконечно.

Фотосессия была особенно невыносимой. Фотограф требовал «больше эмоций», «больше жизни», а Адриан чувствовал себя манекеном, которого дёргают за ниточки.

— Улыбку! — кричал фотограф. — Ты модель Агреста, у тебя всё есть! Улыбайся!

Он улыбался. А в голове крутилось другое — та ночь на крыше, когда он впервые по-настоящему увидел Маринетт.

Он вспомнил ту ночь. Каждую деталь. Как она сидела на краю крыши в пижаме, сжавшись в комок, и как она сжимала в пальцах маленькую бархатную коробочку с шёлковой розой.

Тогда, в темноте, он не придал этому значения. Роза как роза. Мало ли у девушек таких безделушек? Наверное, просто украшение, сувенир. Может, даже с её балкона — у Маринетт, кажется, мама выращивает цветы, он видел однажды, когда проходил мимо их пекарни. Да, скорее всего, просто роза с балкона. Или подарок от подруги. Или...

Та роза, что он подарил Леди Баг после их первого совместного патруля, была точно такой же. Тогда это был просто знак благодарности. Жест признательности напарнице, которая доверилась ему. Он даже не думал, что она сохранит её.

«Но это же смешно, — одёрнул он себя. — Роз на свете полно. Шёлковые розы вообще штампуют тысячами. Маринетт могла купить такую в любой лавке. Или ей подарил кто-то другой. Кто-то, кого она любит. Тот самый таинственный парень, из-за которого она плакала».

Он вспомнил её слова: «Я люблю одного, но он... он любит кого-то другого». Сердце сжалось от знакомой боли. Она говорила о нём? Или о ком-то ещё? Адриан запутался окончательно.

«Прекрати, — приказал он себе. — Не ищи связей там, где их нет. Ты просто хочешь, чтобы это была она. Чтобы та девушка, которую ты целовал на крыше, оказалась Леди Баг. Потому что тогда всё стало бы просто. Но жизнь не бывает простой. Особенно у нас».

Он отогнал воспоминание, как делал это уже много раз. Роза — просто роза. Случайность — просто случайность. А Маринетт — просто Маринетт. Хрупкая, сломленная девушка, которую он, кажется, начал любить. И это было сложнее любой битвы с акумами.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Расслабь плечи! — снова крикнул фотограф.

Адриан выдохнул и заставил себя улыбнуться шире. Не думать. Не вспоминать. Не искать связей там, где их нет.

Но роза эта жгла память, как калёное железо.

* * *

После съёмки он сидел в гримёрке, глядя на своё отражение. Свет софитов выхватывал идеальные черты, гладкую кожу, безупречную укладку. Кукла. Фарфоровая кукла в витрине.

— Плагг, — позвал он тихо, убедившись, что дверь заперта.

Квами вылез из сумки, зевая.

— Что, хозяин? Скучаешь по мне?

— Я всегда по тебе скучаю, — Адриан слабо улыбнулся. — Ты единственный, с кем я могу быть собой.

Плагг посерьёзнел, что случалось крайне редко.

— Тяжёлый день?

— Тяжёлая жизнь, — поправил Адриан. — Я думал о том, что сказала Леди Баг. О том, что нужно разобраться в себе. Понять, кто я на самом деле.

— И как успехи?

— Никак. — Он откинулся на спинку кресла. — Я не знаю, кто я, Плагг. Адриан — это маска для отца и школы. Кот Нуар — это маска для битв. А внутри... внутри пустота.

— Не пустота, — Плагг подлетел ближе. — Там боль. Там любовь. Там страх. Там всё, что ты не позволяешь себе показывать.

— И что мне с этим делать?

— А что ты хочешь делать?

Адриан замолчал, обдумывая вопрос.

— Я хочу... я хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. Не за фасад, не за имя, не за деньги. А за то, кто я есть. — Он сжал кулаки. — Но я сам не знаю, кто я есть. Как другие могут это узнать?

— Может, — Плагг уселся ему на колено, — стоит перестать прятаться? Хотя бы перед теми, кому ты доверяешь?

— Перед кем? Перед отцом, которому плевать? Перед Нино, который думает, что у меня идеальная жизнь? Перед Маринетт, которая... — он запнулся. — Которая ненавидит меня сейчас?

— Она тебя не ненавидит, — тихо сказал Плагг.

— Откуда ты знаешь?

— Я много чего вижу, хозяин. Даже когда ты не смотришь. — Квами вздохнул. — Она страдает. Но ненависть — это другое. Ненависть жжёт. А она просто... погасла. Как свеча без воздуха.

Адриан закрыл глаза. Образ Маринетт с потухшим взглядом встал перед ним.

— Я не знаю, что делать, Плагг. Я люблю Леди Баг. Я люблю её так, что это физически больно. Но когда я вижу Маринетт... когда я вижу, как она страдает... я чувствую то же самое. И я не понимаю — это вина? Или что-то большее?

— Может, — Плагг почесал за ухом, — они ближе, чем ты думаешь?

Адриан резко открыл глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. — Квами зевнул. — Я просто квами. Я ем сыр и сплю. Откуда мне знать?

Но в его глазах мелькнуло что-то, что Адриан не успел поймать. Какая-то мысль, слишком быстрая, чтобы её ухватить.

* * *

Вечером, вернувшись домой, он застал отца в холле.

Габриэль Агрест стоял у лестницы, просматривая что-то на планшете. Он даже не поднял головы, когда сын вошёл.

— Пап, — позвал Адриан, чувствуя, как сердце забилось чаще. Глупая, детская надежда, которую он никак не мог убить.

— Адриан. — Отец мельком взглянул на него и снова уткнулся в экран. — Ужин на столе. Я буду работать допоздна.

— Пап, подожди. — Адриан сделал шаг вперёд. — Можно мы... можно мы поужинаем вместе? Хотя бы сегодня?

Габриэль наконец поднял глаза. В них не было ничего — ни тепла, ни раздражения, ни даже удивления. Пустота.

— У меня много работы, Адриан. Ты знаешь. Мы поговорим в другой раз.

«В другой раз», — эхом отозвалось в голове. Сколько этих «других разов» уже было? Сотни? Тысячи?

— Конечно, — кивнул Адриан с идеальной улыбкой. — Понимаю.

Отец уже уходил, когда Адриан вдруг сказал:

— Сегодня мой день рождения.

Габриэль замер на мгновение. Всего на мгновение. А потом продолжил идти, даже не обернувшись.

— Я помню. Подарок будет завтра. Сейчас правда нет времени.

Дверь кабинета закрылась, отрезая Адриана от последней надежды.

Он стоял в пустом холле и смотрел на эту дверь. Семнадцать лет. Семнадцатый день рождения, который отец «помнит», но никогда не празднует. Всегда работа. Всегда «завтра». Всегда «в другой раз».

— С днём рождения, Адриан, — прошептал он сам себе.

Никто не ответил.

* * *

Ночью, на патруле, он был самим собой.

Кот Нуар не знал сомнений. Кот Нуар был лёгким, дерзким, свободным. Кот Нуар мог смеяться и шутить, даже когда внутри всё горело. Здесь, на крышах, он был тем, кем хотел быть — не идеальным сыном, не моделью, а просто собой.

Леди Баг ждала его на обычном месте.

Она стояла у края крыши, глядя на город, и в лунном свете была такой прекрасной, что у него перехватило дыхание. Каждый раз одно и то же. Каждый раз — как в первый.

— Привет, — сказал он, приземляясь рядом.

— Привет, — она повернулась, и он увидел, что она тоже выглядит уставшей. Такой же разбитой, как и он.

— Тяжёлый день?

— Длинный, — ответила она. — А у тебя?

— День рождения, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Она замерла.

— Сегодня? Ад... Кот, ты не говорил.

— А кому какое дело? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Отец забыл. Друзья прислали мне подарки, потому что отец не разрешил мне с ними отпраздновать в ресторане. Только Плагг сказал «с днём рождения» и съел мой последний кусок сыра в знак уважения.

— Кот... — в её голосе была такая боль, что он вздрогнул. — Мне есть дело. Мне есть дело до тебя.

Она подошла ближе и обняла его. Просто обняла, без слов, без объяснений. И в этом объятии было столько тепла, столько принятия, что у него защипало в глазах.

— Спасибо, — прошептал он, уткнувшись в её плечо. — Ты даже не представляешь, как мне это нужно.

— Представляю, — тихо ответила она. — Очень хорошо представляю.

Они стояли так долго, обнявшись на крыше, и Париж расстилался под ними тысячами огней. Город, который они защищали. Город, который ничего о них не знал.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. — И неважно, кто ты там, в обычной жизни. Неважно, узнаю ли я тебя когда-нибудь. Ты — единственное, что держит меня на плаву.

Она отстранилась и посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы.

— Я тоже тебя люблю. Знай, что ты для меня тоже всё. Что без тебя я бы уже давно сломалась. Что ты — мой свет в этой бесконечной тьме.

Он сжал её руки.

— Спасибо...

* * *

Вернувшись домой, Адриан долго сидел на кровати, глядя в стену.

Её слова грели душу, но не могли заткнуть ту пустоту, что разрасталась внутри с каждым днём. Он думал об отце, о забытом дне рождения, о годах одиночества в золотой клетке.

«Настоящий Адриан — это Кот Нуар, — подумал он. — Тот, кто смеётся, рискует, любит. А Адриан Агрест — просто маска. Для отца, для школы, для мира. Чтобы никто не увидел, как мне на самом деле больно».

Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Идеальное лицо. Идеальная улыбка. Пустые глаза.

— Кто ты? — спросил он вслух.

Отражение не ответило. Оно просто смотрело на него с той же заученной полуулыбкой, которую он носил годами.

— Я не знаю, кто я, — прошептал Адриан. — Я не знаю, чего хочу. Я только знаю, что люблю её. И что, кажется, начинаю любить ту, другую. И это разрывает меня на части.

Плагг, сидевший на подушке, вздохнул.

— Хозяин, ты слишком много думаешь. Иногда ответ приходит сам, если перестать его искать.

— А если не приходит?

— Тогда ты просто живёшь дальше. И однажды просыпаешься и понимаешь, что всё встало на свои места.

Адриан лёг на кровать, глядя в потолок.

— Я хочу верить, что ты прав.

— Я всегда прав, — фыркнул Плагг. — А теперь дай поспать. Завтра новый день. Новые проблемы. Новые битвы.

— Новые битвы, — эхом повторил Адриан.

Он закрыл глаза, и перед ним встали два лица. Леди Баг в маске, с её твёрдым взглядом и нежными руками. И Маринетт — с заплаканными глазами, сжимающая шёлковую розу.

Две девушки. Две любви. Две половины одного сердца.

«Кого я люблю больше? — спросил он себя в сотый раз. — Или это одна и та же любовь, просто разделённая масками?»

Ответа не было. Только тишина ночи и далёкий шум дождя за окном.

Где-то в другом конце города Маринетт тоже не спала, глядя на луну. И где-то в тени Монарх наблюдал, выжидая момент, когда их разбитые сердца станут достаточно уязвимыми, чтобы нанести удар.

Но это будет завтра. А сегодня была только ночь, два одиноких человека и любовь, которая не знала границ между масками.

* * *

Утром следующего дня Адриан нашёл на столе небольшую коробку. Записка гласила: «С опозданием, но от всего сердца. С днём рождения, сын».

Внутри лежала фотография — та, старая, где они втроём: мама, папа и маленький Адриан, счастливый, улыбающийся, ещё не знающий, что такое одиночество.

Он долго смотрел на неё, а потом убрал в ящик, где хранил самое дорогое.

Может, отец всё-таки помнит. Может, ему просто трудно показывать это.

А может, Адриан просто слишком отчаялся и хватается за любую соломинку.

Но сегодня, глядя на эту фотографию, он позволил себе надеяться.

Хотя бы на один день.

После того разговора с Алей в школьном дворе что-то сдвинулось.

Маринетт не стало легче — нет, боль никуда не делась, тайна по-прежнему давила на грудь тяжёлым камнем. Но появилась крошечная трещина в стене, которую она возвела вокруг себя. Сквозь эту трещину просачивался свет.

— Ты только не думай, что я теперь всё про тебя знаю, — сказала Аля, когда они сидели на скамейке в парке после школы. — Я понимаю, что ты многое не можешь рассказать. И не расскажешь. Наверное, никогда. — Она посмотрела на подругу с той особенной Алинской прямотой, которая всегда выбивала почву из-под ног. — Но я хочу, чтобы ты знала: мне не нужны все твои секреты, Мари. Мне нужна ты.

Маринетт сглотнула ком в горле.

— Я... я встречаюсь с одним парнем, — начала она осторожно, выстраивая историю, которая была достаточно близка к правде, чтобы не врать, и достаточно далека, чтобы не выдать себя. — Мы не можем быть вместе по... по разным причинам. Очень серьёзным. И это разрывает мне сердце.

— Он тебя обижает? — в глазах Али вспыхнул боевой огонёк.

— Нет! То есть... не специально. — Маринетт запуталась в собственных словах. — Мы оба виноваты. Мы пытались быть вместе, но... у нас не получилось. И теперь я не знаю, как смотреть на него. Как быть рядом.

— Это кто-то из школы? — Аля прищурилась.

— Я не могу сказать.

— Адриан?

Маринетт дёрнулась так, что чуть не упала со скамейки.

— Что? Нет! С чего ты...

— Ладно-ладно, — Аля подняла руки, но в глазах её плясали чертики. — Не буду давить. Но если это он... Мари, он тоже ходит сам не свой. Вы оба страдаете. Может, вам просто поговорить?

— Мы не можем, — выдохнула Маринетт. — Пока не можем. Но... спасибо, Аля. Правда.

Они обнялись, и впервые за долгое время Маринетт почувствовала, что дышать стало чуточку легче.

* * *

Маринетт впервые за долгое время уснула спокойно.

Не провалилась в тяжёлое забытьё, полное кошмаров, а именно уснула — глубоко, без сновидений, словно кто-то выключил рубильник в её обесточенном мозгу. Тикки, свернувшись клубочком на подушке, слушала ровное дыхание хозяйки и улыбалась во сне.

Утром Маринетт проснулась с ощущением, что мир чуть-чуть сдвинулся с мёртвой точки. Солнце пробивалось сквозь шторы, и это было непривычно — последние недели она видела только серое небо.

«Сегодня будет другой день», — подумала она, садясь на кровати.

В груди всё ещё ныла тупая боль, но теперь рядом с ней сидел крошечный огонёк — знание, что она не одна. Что Аля знает хотя бы часть правды. Что её не отвергли, не осудили, не отвернулись.

Она посмотрела на бархатную коробочку с розой, стоящую на полке. Красный шёлк тускло мерцал в утреннем свете.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Надо только делать маленькие шаги.

Тикки завозилась, приоткрывая один глаз.

— Доброе утро, Маринетт. Ты хорошо спала.

— Да, — улыбнулась девушка. — Впервые за долгое время.

— Это хорошо. — Тикки потянулась и взлетела. — Значит, разговор с Алей пошёл на пользу.

— Пошёл. — Маринетт встала и подошла к окну. — Я всё ещё боюсь. Всё ещё не знаю, как жить дальше. Но... кажется, перестала тонуть.

* * *

Адриан заметил перемену в Маринетт на следующий же день.

Она всё ещё была бледной, всё ещё избегала его взгляда. Но в её движениях появилось что-то новое. Меньше дрожи. Меньше желания провалиться сквозь землю.

Он поймал себя на том, что снова смотрит на неё. Это стало навязчивой идеей — следить за ней краем глаза, отмечать каждую мелочь. Как она поправляет волосы. Как кусает губу, обдумывая ответ. Как её пальцы выстукивают по парте нервный ритм.

«Прекрати, — приказывал он себе. — Ты её мучаешь. Ты — причина её страданий. Оставь в покое».

Но сердце не слушалось.

На большой перемене он увидел, как она стоит у окна в пустом коридоре, глядя на улицу. Одна. Такая хрупкая, что, казалось, ветер может сломать её пополам.

Ноги сами понесли его к ней.

— Маринетт.

Она вздрогнула, но не обернулась.

— Адриан.

— Можно... можно поговорить?

— Мы говорим.

Он обошёл её и встал напротив, загораживая свет. Теперь она не могла смотреть в сторону — только на него или в пол. Она выбрала пол.

— Я... я волнуюсь за тебя, — сказал он тихо. — Ты в последнее время... ну, ты сама не своя.

— Это не твоё дело.

— Знаю. — Он сжал кулаки, борясь с желанием дотронуться до её плеча. — Знаю, что не моё. Но ты моя подруга, Маринетт. Или была. И я не могу просто смотреть, как ты... исчезаешь.

Она подняла глаза. В них было столько боли, что у него перехватило дыхание.

— Ты прав, Адриан. Ты не можешь. Потому что ты не знаешь, что происходит. Ты не знаешь, через что я прохожу. И я не могу тебе рассказать. — Она сглотнула. — Но я обещаю тебе... когда буду готова, я поговорю с тобой. Честно. Всё, что смогу.

— Когда?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Может, никогда. Может, завтра. Я не знаю.

Он смотрел на неё и видел перед собой не ту Маринетт, что вечно спотыкалась и заикалась рядом с ним. Видел кого-то сильного, сломленного, но всё ещё борющегося.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. И если тебе что-то понадобится — я рядом. Всегда.

Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время.

— Спасибо, Адриан. Правда.

Он кивнул и отошёл, давая ей пространство. Но в груди разливалось тепло. Она не оттолкнула его окончательно. Она обещала поговорить. Это уже что-то.

* * *

Прошло три дня.

Маринетт слегла с температурой.

Она чувствовала это приближение — ломоту в костях, тяжесть в голове — но продолжала ходить в школу, продолжала улыбаться, продолжала делать вид, что всё в порядке. Организм не выдержал.

Утром четвёртого дня она не смогла встать с кровати. Голова раскалывалась, горло драло, а каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках.

— Маринетт, ты вся горишь! — мама приложила ладонь к её лбу и тут же отдёрнула. — В постель! Немедленно! В школу сегодня не идёшь.

— Но у меня контрольная... — попыталась возразить Маринетт, но голос сорвался в хрип.

— Никаких контрольных. Лежи.

Мама принесла таблетки, чай с малиной, укрыла вторым одеялом и ушла в пекарню, наказав звонить, если станет хуже.

Маринетт осталась одна.

Тело горело, мысли путались. Она проваливалась в сон и выныривала из него, не понимая, где реальность, а где бред. В одном из таких полузабытых состояний она увидела Тикки.

— Тебе нельзя превращаться сегодня, — серьёзно сказала квами. — Ты слишком слаба.

— А если атака?

— Если будет атака, я позову. Но обещай, что не будешь сильно геройствовать.

Маринетт кивнула и снова провалилась в сон.

* * *

Ночью атака случилась.

Тикки разбудила её настойчивым писком.

— Маринетт! Монарх! На площади Бастилии!

Маринетт села на кровати, и комната поплыла перед глазами. Голова кружилась, горло саднило, но долг звал.

— Тикки, превращай.

— Маринетт, будь осторожна!

— Знаю. Я смогу.

Она с трудом встала, чувствуя, как каждый мускул протестует против движения. Йо-йо в руках казалось невероятно тяжёлым. Но она выпрыгнула в окно и полетела.

Бой был коротким, но изматывающим. Акума вселилась в уличного торговца, который разозлился на полицейских. Леди Баг двигалась на автомате, едва соображая, что делает. Кот Нуар прикрывал её, и несколько раз она ловила его обеспокоенный взгляд.

— Ты в порядке? — крикнул он, отбивая атаку.

— В полном! — соврала она.

Когда акума была очищена, Леди Баг покачнулась и чуть не упала с крыши. Кот подхватил её за секунду до того, как она потеряла равновесие.

— Ты вся горишь, — его голос дрогнул. — У тебя жар!

— Всё нормально, — попыталась высвободиться она, но ноги подкосились.

— Ничего не нормально. — Он подхватил её на руки, и она не нашла сил сопротивляться. — Ты идёшь домой. Немедленно.

— Кот, я...

— Молчи. Просто молчи.

Он нёс её по крышам, прижимая к себе так бережно, словно она была сделана из стекла. Маринетт прикрыла глаза, чувствуя тепло его тела сквозь костюм. Даже больная, даже в полуобморочном состоянии, она ощущала, как сильно любит его.

— Где тебя высадить? — спросил он, когда они оказались в безопасном районе. — Где ты обычно перевоплощаешься?

Она назвала адрес — место между домов, где проходила канализация: там можно было незаметно приземлиться.

Он опустил её на землю, но не отпустил сразу.

— Леди Баг, — его голос был тихим и напряжённым. — Пожалуйста, береги себя. Я не могу... я не переживу, если с тобой что-то случится.

Она посмотрела в его зелёные глаза — глаза Адриана, скрытые маской.

— Обещаю, — прошептала она. — Я постараюсь.

Он кивнул и исчез в темноте, а она, шатаясь, побрела к стене, посмотрела, не следит ли за ней кто. Опустилась в канализацию, перевоплотилась и вышла в другом месте. Девушка шаталась, но всё же дошла до дома, незаметно пробежав в свою комнату, чтобы никто не заметил её отсутствия.

Температура скакала, силы иссякли. Маринетт лежала в постели, слушая, как за окном шумит дождь, и думала о том, что подвела всех.

Аля писала каждый час. Роза скидывала смешные картинки. Милен желала выздоровления. Даже Хлоя прислала эмодзи с градусником — что от неё было подвигом.

Но Адриан молчал.

И это почему-то ранило больше всего.

* * *

Утром Адриан узнал, что Маринетт заболела.

Нино сказал, что её нет в школе, и Аля волнуется. Сердце сжалось от тревоги. Он вспомнил, как вчера Леди Баг горела в его руках. Как она едва стояла на ногах. И теперь Маринетт тоже больна.

«Совпадение», — подумал он привычно. Но в голову уже закрадывалась другая мысль.

После уроков он поехал к пекарне.

Он стоял у дверей пекарни Дюпен-Чэн с пакетом апельсинов и коробкой чая с малиной. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открыла мадам Чэн. Увидев его, она удивлённо приподняла брови.

— Адриан? Какими судьбами?

— Здравствуйте, мадам. — Он постарался улыбнуться самой обаятельной из своих улыбок. — Я узнал, что Маринетт заболела. Решил проведать. Можно?

Женщина смотрела на него с таким выражением, что он на секунду испугался — сейчас захлопнет дверь. Но вместо этого она улыбнулась — тепло, по-матерински.

— Какой заботливый молодой человек. Проходи. Она наверху, в своей комнате. Только предупреждаю: она не в духе и выглядит ужасно.

— Не страшно, — ответил Адриан и почувствовал, как эти слова прозвучали слишком искренне.

Комната Маринетт была именно такой, как он себе представлял: творческий беспорядок, эскизы на стенах, манекен в углу с недоделанным платьем. И сама Маринетт — бледная, растрёпанная, с красным от температуры лицом — сидела в кровати и смотрела на него круглыми глазами.

— Адриан? — её голос был хриплым. — Ты что здесь делаешь?

— Пришёл проведать больную подругу, — он поставил пакет на стул и сел на край кровати. — Ты как?

— Плохо, — честно призналась она. — Но я выживу.

Он улыбнулся.

— Знаю. Ты сильная.

Она отвела взгляд.

— Зачем ты пришёл, Адриан? Правда?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что я волнуюсь. Потому что ты моя подруга. И потому что... — он запнулся. — Потому что я вижу, как тебе плохо. Ты сама не своя в последнее время. Ты похудела, почти не разговариваешь, смотришь в одну точку... Я не знаю, что случилось, но я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Адриан, у тебя своих проблем хватает.

— И что? — он усмехнулся. — У меня что, табличка «только свои проблемы» на лбу? Друзья для того и нужны, чтобы быть рядом, даже когда у самих всё плохо.

Она отвела взгляд.

— Я не знаю, смогу ли... говорить об этом.

— Тогда не говори. — Он взял её руку. — Просто знай, что я рядом. Если захочешь поговорить — я выслушаю. Если захочешь молчать — я посижу рядом. Если захочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Всё, что скажешь.

Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Его руки — такие же, как у Кота Нуара. Те же длинные пальцы, та же тёплая кожа.

— Почему? — прошептала она. — Почему тебе есть до меня дело?

— Потому что ты — моя подруга, — повторил он. — Потому что ты всегда была добра ко мне. Потому что... — он замялся. — Потому что в мире, где все чего-то от меня хотят, ты просто была рядом. Не ради фанатов, не ради отца, не ради выгоды. Ты просто... была. И я не хочу это потерять.

* * *

Они сидели в тишине, и эта тишина не давила. Дождь за окном превратился в лёгкую морось, и капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры. Адриан всё ещё держал её за руку, и Маринетт думала о том, как странно устроен мир.

Вот он — человек, которого она любит. Сидит на краю её кровати, смотрит на неё с тревогой и нежностью и понятия не имеет, что она знает его тайну. Что она видела его без маски. Что она слышала, как он признавался в любви Леди Баг, и сама же принимала эти признания.

«Если бы ты знал, — подумала она. — Если бы ты только знал, кто я на самом деле».

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо.

— О том, какие мы глупые, — ответила она честно. — Все эти годы рядом, а почти ничего друг о друге не знаем.

— Я знаю достаточно, — возразил он. — Я знаю, что ты талантливая. Что твои эскизы лучше всех, что я видел. Что ты добрая до невозможности, даже когда тебе больно. Что ты готова отдать последнее тем, кого любишь.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Я смотрел, — просто ответил он. — Всё это время я смотрел на тебя. Просто... не понимал, что вижу.

— А теперь понимаешь?

— Начинаю.

Они замолчали снова. Где-то внизу хлопнула дверь — родители вернулись из пекарни. Слышался приглушённый голос мамы, папин смех.

— Твои родители... — сказал Адриан с какой-то тоской в голосе. — Они всегда такие?

— Какие?

— Тёплые. Настоящие.

Она посмотрела на него и увидела в его глазах ту же боль, что чувствовала сама. Боль ребёнка, которого недолюбили.

— Адриан, — она сжала его руку. — Ты можешь приходить сюда когда захочешь. Правда. Мои родители будут только рады. Им всё равно, что ты Агрест. Им важно, что ты мой друг.

— Твой друг, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Я бы хотел им быть. Настоящим.

— А кто тебе мешает?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я сам. Наверное. Я привык, что от меня всегда чего-то ждут. Что я должен быть идеальным. А с тобой... с тобой я не знаю, каким надо быть.

— Любым, — ответила она. — Просто будь любым. Я не кусаюсь.

Он улыбнулся — той настоящей улыбкой, которую она так любила.

— Договорились.

* * *

Он приходил каждый день.

Приносил суп, фрукты, книги, которые, по его мнению, могли её отвлечь. Сидел рядом, пока она спала, читал вслух, когда у неё болели глаза, рассказывал смешные истории с фотосессий, чтобы она улыбалась.

Родители Маринетт были в восторге.

— Какой прекрасный молодой человек! — шептала мама папе. — И так заботится о нашей девочке!

— Ммм, — мычал папа, поглядывая на Адриана с одобрением.

Они даже перестали стучать, заходя в комнату, и Маринетт ловила их многозначительные взгляды, полные надежды на скорую свадьбу.

— Они нас уже женят, — пожаловалась она Адриану, когда мама в пятый раз «случайно» зашла с чаем и заговорщицки подмигнула.

— Пусть, — улыбнулся он. — Мне нравится твоя семья. У вас так тепло...

С каждым днём, проведённым рядом с ней, подозрения Адриана росли.

Маленькие детали складывались в мозаику, которую он боялся собрать.

Её привычка хмуриться, обдумывая ответ. Жест, которым она поправляла волосы, откидывая их за ухо. То, как она кусала губу, когда нервничала. Манера говорить о важных вещах — тихо, но твёрдо, словно каждое слово имело вес.

Он видел всё это в Леди Баг. Каждую ночь. А теперь видел и здесь, в этой маленькой комнате, полной эскизов и шёлка.

* * *

На следующий день Адриан пришёл как обычно.

С собой у него был ноутбук, толстая книга по истории Франции и коробка пирожных из лучшей кондитерской Парижа.

— Это уже перебор, — сказала Маринетт, но пирожные приняла с радостью. — Мама будет в восторге.

— Твоя мама и так от меня в восторге, — усмехнулся Адриан, усаживаясь за её рабочий стол. — Она когда меня сегодня встретила, чуть не расцеловала.

— Она тебя и расцеловала. Я видела.

— Ну, это Франция, тут целуются все.

Они рассмеялись, и Маринетт поймала себя на мысли, что смеётся искренне. Впервые за долгие недели.

Она устроилась на кровати с альбомом, Адриан разложил свои вещи на столе. Какое-то время они работали в тишине — только скрип карандаша по бумаге и стук клавиш ноутбука.

— Что рисуешь? — спросил он, отрываясь от книги.

— Посмотришь — и я убью тебя.

— Ого. — Он поднял руки. — Сдаюсь. Не буду смотреть.

— То-то же. — Она улыбнулась в альбом.

Но через полчаса он всё же подошёл и заглянул через плечо.

— Это же платье... — выдохнул он. — Маринетт, это потрясающе.

На эскизе было вечернее платье цвета ночного неба — глубокий синий, переходящий в фиолетовый, с россыпью мелких камней, похожих на звёзды.

— Ты правда так думаешь? — смутилась она.

— Я правда так думаю. — Он присел на край кровати. — Это лучшее, что я видел в этом сезоне. А я видел много.

— Ты просто друг, ты обязан так говорить.

— Я просто человек, который знает толк в моде, — возразил он. — И я говорю тебе честно: это гениально.

Она почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Не от смущения — от гордости. От того, что Адриан Агрест, сын самого известного модельера Франции, назвал её работу гениальной.

— Спасибо, — прошептала она.

— Это тебе спасибо. — Он улыбнулся. — За то, что показываешь. Доверяешь.

— С тобой легко, — призналась она. — Ты не врёшь. Даже когда говоришь комплименты.

— Я вообще не умею врать, — вздохнул он. — Отец говорит, это мой самый большой недостаток.

— Это не недостаток. Это дар.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Знаешь, Маринетт... ты единственная, кто говорит мне такие вещи.

— Какие?

— Которые заставляют думать, что я нормальный. Не идеальный, а просто... нормальный.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Совсем легко, едва заметно.

— Ты нормальный, Адриан. Ты просто человек. Как и все мы.

Он накрыл её руку своей.

— Спасибо.

* * *

Так и повелось.

Каждый день после школы Адриан приходил к Маринетт. Сначала под предлогом «проведать больную», потом — «помочь с домашним заданием», потом — уже без предлогов, просто потому что хотелось.

Они сидели в её комнате, делали уроки, рисовали, слушали музыку, спорили о фильмах. Иногда просто молчали — и это молчание было самым ценным.

Родители Маринетт светились от счастья. Мама постоянно пекла что-то вкусное и заглядывала под разными предлогами. Папа делал вид, что строг, но сам украдкой улыбался, глядя на них.

— Мне нравится твоя семья... Тут... Очень хорошо, даже несмотря на то, что твои родители уже хотят устроить нам свадьбу.

— У тебя дома холодно?

Он замолчал, подбирая слова.

— Не холодно. Пусто. Огромный дом, а я в нём один. Отец всё время работает. Иногда мне кажется, что если я закричу, никто не услышит.

— Адриан... — Она взяла его за руку. — Ты всегда можешь кричать здесь. Мы услышим.

Он посмотрел на неё с такой благодарностью, что у неё сжалось сердце.

— Ты даже не представляешь, как много для меня значат эти слова.

— Представляю, — тихо ответила она. — Очень хорошо представляю.

* * *

Прошла неделя. Маринетт окончательно выздоровела, но вечерние посиделки не прекратились. Они стали ритуалом — чем-то, чего оба ждали с нетерпением.

Однажды, когда Адриан задержался допоздна, Маринетт предложила:

— Оставайся. Завтра суббота, всё равно никуда не надо.

— Твои родители не будут против?

— Мои родители уже купили свечи для торта на нашу свадьбу. Они только за.

Он рассмеялся.

— Тогда остаюсь.

Они сидели на кровати, пили чай и смотрели старый фильм. Дождь снова барабанил по крыше — в Париже начался сезон ливней.

— Маринетт, — сказал Адриан в тишине, — можно спросить?

— Ммм?

— Ты... ты в порядке? Я имею в виду, правда в порядке? Не физически, а... внутри.

Она замерла.

— С чего ты спрашиваешь?

— Я же вижу, — тихо ответил он. — Ты изменилась. Стала тише. Грустнее. Иногда смотришь в одну точку и будто уходишь куда-то далеко. Я не знаю, что случилось, но... мне кажется, ты носишь в себе что-то тяжёлое.

Она отвела взгляд.

— Ты прав. Ношу.

— Хочешь поделиться?

— Не могу, — прошептала она. — Прости.

— Не извиняйся. — Он сжал её руку. — Просто знай, что я рядом. Если станет совсем невмоготу — я здесь.

— Спасибо, Адриан.

Они замолчали. Дождь стучал по крыше, и в этом стуке было что-то успокаивающее.

— У меня тоже есть что-то тяжёлое, — вдруг сказал он. — То, чем я не могу ни с кем поделиться.

— Тоже тайна?

— Огромная. — Он усмехнулся. — Иногда мне кажется, что я разрываюсь на части. Между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть.

— И кем ты хочешь быть?

— Собой, — просто ответил он. — Просто собой. Без масок, без обязательств, без вечной гонки за идеалом.

Она посмотрела на него и в который раз подумала: «Если бы ты знал, что я видела тебя без маски. Что я знаю, какой ты настоящий».

— Ты уже, — сказала она. — Просто... ты забыл, какой ты, когда никто не смотрит.

Он вздрогнул.

— Откуда ты...

— Догадываюсь, — быстро сказала она. — Я тебя знаю, Адриан. Не модель Агреста, а тебя. Того, кто любит классическую музыку и боится темноты. Того, кто улыбается, даже когда больно. Тот настоящий — он никуда не делся. Он просто устал.

Адриан смотрел на неё с таким выражением, будто видел впервые.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Правда.

Он молчал долго, очень долго. А потом сделал то, чего не ожидала ни она, ни он сам, — обнял её. Крепко, по-настоящему, уткнувшись лицом в её плечо.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что видишь.

Она обняла его в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Слёзы боли и облегчения одновременно.

— Всегда, — ответила она. — Я всегда буду тебя видеть.

* * *

Ночь давно перевалила за полночь, когда Адриан начал клевать носом.

— Ты засыпаешь, — заметила Маринетт.

— Не-а, — соврал он и тут же клюнул носом снова.

— Адриан, ложись спать. На кресле. Я разбужу утром.

— Ммм... — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — Не храплю...

— Знаю.

Она укрыла его пледом, выключила свет и легла сама.

В темноте было слышно его ровное дыхание. Маринетт смотрела в потолок и думала о том, как странно всё устроено. Меньше месяца назад он целовал её на крыше, и этот поцелуй разбил ей сердце. А теперь он спит в её кресле, и это тепло залечивает раны.

«Я люблю тебя, — подумала она. — В обоих обличьях. И это убивает меня. И это же держит на плаву».

Она повернулась на бок и посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Таким юным. Таким уставшим.

— Спи, Адриан, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

* * *

Утром её разбудил запах свежих круассанов и голос матери:

— Адриан, дорогой, завтракать будешь? Я как раз испекла!

Маринетт села на кровати. Кресло было пусто, но на подушке лежала записка.

«Спасибо за ночь. Твоя мама сказала, что мы созданы друг для друга. Я ответил, что она слишком много смотрит сериалов. Кажется, я в чёрном списке. Придёшь спасать?

Адриан».

Она фыркнула и спустилась вниз.

Картина была сюрреалистичной: Адриан сидел за кухонным столом, заваленным горой выпечки, а мама стояла напротив с подносом, готовая добить его калориями. Папа делал вид, что читает газету, но на самом деле просто наслаждался шоу.

— Маринетт! — мама просияла. — Твой друг такой милый! Он помогал мне замешивать тесто!

— Мам, ты серьёзно? — Маринетт плюхнулась на стул напротив Адриана. — У него фотосессия через три часа, он будет пухлым на обложках.

— Я сам вызвался, — улыбнулся Адриан, но глаза у него были красные. Недосып. — Тесто успокаивает.

— С каких пор?

— С тех пор, как я понял, что менталку не вывожу.

Мама замерла с подносом. Папа опустил газету.

— Дети, — мама кашлянула, — мы с папой пойдём в магазин. Вы тут... ну, вы тут.

— Мам, всё нормально, не надо...

— Надо-надо. — Она уже чмокала её в макушку, потом Адриана в щёку и выпихивала папу за дверь.

Дверь закрылась. Тишина. Только часы тикают.

— Твоя мама думает, что мы тут любовь крутим, — сказал Адриан, глядя в кружку.

— Моя мама думает, что все вокруг должны быть счастливы и пожениться. Это её пунктик.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что она достала. — Маринетт откусила круассан без аппетита. — И что ты выглядишь хреново. Спал вообще?

— Нормально.

— Врёшь.

Он поднял глаза. В них действительно была та самая пустота, которую она научилась узнавать.

— А ты не врёшь? — спросил он. — Выздоровела, говоришь? А сама круассан жуёшь как резину и под глазами синева.

— Спасибо за комплимент.

— Я не комплименты говорю. Я спрашиваю: ты как?

— А ты как? — парировала она.

Он усмехнулся, но усмешка вышла злой.

— Классно. Просто замечательно. Отец вчера опять забыл, что я существую, если не считать напоминания о завтрашней съёмке. День рождения, где меня особо не поздравляют, кроме одного друга, который жрёт сыр и считает это достаточным.

— Кого?

— Неважно. — Он отмахнулся. — Короче, жизнь бьёт ключом. По голове.

Маринетт молчала. Потом отложила круассан.

— Знаешь, что меня бесит?

— Что?

— Когда люди спрашивают «как ты», а сами не хотят слышать ответ. Просто потому, что так положено. Вежливость.

— И?

— И я устала быть вежливой. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я устала отвечать «нормально», когда внутри пожар. Устала улыбаться, когда хочется залезть под одеяло и не вылезать неделю. Устала делать вид, что меня не задевает, когда задевает так, что тошнит.

Он смотрел на неё. Молча. Долго.

— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец. — Всем вокруг рассказать, как нам хреново? Чтобы они жалели? Лечили?

— Нет. — Она покачала головой. — Я предлагаю хотя бы друг другу не врать. Не знаю, как у тебя, а у меня сил на двойные стандарты уже нет.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Окей. Давай. Честность. — В его голосе появился вызов. — Спроси меня что-нибудь. По-настоящему.

Она не отвела взгляд.

— Ты когда в последний раз плакал?

Он дёрнулся, будто пощёчину получил.

— Что?

— Вопрос понятен. Когда?

— Это... это нечестно.

— Ты сам предложил.

Он сжал челюсть. Отвернулся к окну.

— Не помню, — выдавил он. — Давно.

— Врёшь.

— Не вру. Я правда не помню. Потому что если я начну — не остановлюсь. — Он повернулся обратно. В глазах блестело, но голос был ровным. — Довольна?

— Нет. — Она пододвинула к нему чай. — Но спасибо, что сказал.

Он усмехнулся, но уже без злости.

— Ты жёсткая.

— Жизнь жёсткая. Я просто подстраиваюсь.

— И часто тебе приходится быть жёсткой?

— Постоянно. — Она отпила остывший кофе. — Потому что если расслабиться — раздавят. Не специально. Просто так выходит.

— Кто?

— Все. — Она пожала плечами. — Родители — своей заботой. Друзья — своим непониманием. Люди, которых люблю, — своей слепотой.

— Слепотой?

— Ну да. — Она смотрела в кружку. — Когда человек рядом, но не видит тебя настоящую. Видит только то, что ты показываешь. А ты показываешь одно, а внутри — другое. И вроде бы ты сам виноват, что не показываешь, но... если покажешь — испугается. Отвернётся. И останешься один.

Он молчал. Долго. Потом тихо сказал:

— Я знаю это чувство.

— Знаешь?

— Ага. — Он сжал кружку. — Есть один человек... вернее, она есть. Но она не знает, что я — это я. Ну, в смысле... — Он запутался и разозлился на себя. — Чёрт. Сложно объяснить.

— Попробуй.

Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то отчаянное.

— Есть девушка, которую я люблю. Очень. Но она знает меня только наполовину. Другую половину — не знает. И я не знаю, захочет ли она знать. Или для неё важна только та часть, которую она видит.

— А ты хочешь, чтобы знала?

— Не знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Боюсь, что если узнает — разочаруется. Что я для неё — герой, а на самом деле я просто... я просто уставший пацан, который не знает, чего хочет.

Маринетт смотрела на него, и внутри всё сжималось. Потому что она знала. Знала, что он говорит о ней. Знала, что он боится именно этого — что Леди Баг отвернётся, увидев Адриана.

— Знаешь, что я думаю? — сказала она тихо.

— Что?

— Что если она правда тебя любит — ей будет плевать на геройство. Ей будет важен ты. Со всей твоей усталостью и незнанием.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже люблю, — вырвалось у неё. — И мне плевать, герой он или нет. Мне важно, чтобы он был рядом. Живой. Настоящий. Даже если злой, даже если уставший, даже если боится.

Он замер.

— Ты говоришь о нём?

— Говорю.

— И что, он правда настолько слепой, что не видит?

— Правда. — Она горько усмехнулась. — Смотрит на меня и видит кого-то другого. А я рядом стою и думаю: «Ну посмотри же. Просто посмотри».

Адриан сжал кулаки.

— Дурак.

— Кто?

— Он. Если не видит такого человека рядом — он дурак.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Может быть, — сказала она. — А может, просто боится. Как и мы все.

Он кивнул. Помолчал.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего?

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму, что вся моя жизнь — это чужие ожидания. Что я ничего не выбрал сам. Что меня просто вели, а я шёл. — Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Что мама ушла, и после этого я перестал быть собой. Стал тем, кого хотят видеть. Чтобы хоть кто-то остался.

— Адриан...

— Я не жалуюсь, — перебил он. — Я просто... говорю. Как ты просила. Честно.

— Я помню.

— Теперь твоя очередь. — Он посмотрел на неё. — Чего боишься ты?

Она долго молчала. Потом заговорила — медленно, будто вытаскивая слова из себя.

— Я боюсь, что однажды не выдержу. Что груз, который я тащу, раздавит меня. Что я сорвусь и сделаю что-то, что разрушит всё. Не только мою жизнь — жизни других. Многих.

— Это тяжело.

— Это невыносимо, — поправила она. — Но выбора нет. Если я остановлюсь — упадут все, кто за мной.

Он смотрел на неё с новым выражением. Не жалость — уважение.

— Мы с тобой два сапога пара, — сказал он. — Оба тащим хрен знает что и оба не знаем, как остановиться.

— Зато не скучно.

Он фыркнул.

— Это да.

Они замолчали. В кухне было тихо, только холодильник гудел. Где-то за окном проехала машина.

— Маринетт, — сказал он вдруг.

— Ммм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не строишь из себя идеальную. За то, что не пытаешься меня развеселить. За то, что просто... сидишь.

Она посмотрела на него.

— А ты зачем сидишь?

Он подумал.

— Потому что с тобой можно дышать. Не притворяться, что воздух есть, когда его нет.

— Достаточно поэтично для семнадцати лет.

— Заткнись.

— Сам заткнись.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Устало, но искренне.

— Я пойду, — сказал он, вставая. — Фотосессия. Потом отец, потом репетитор, потом...

— Клетка.

— Ага. Золотая, блестящая, с бриллиантами. Но клетка.

— Заходи вечером, — сказала она. — Если сможешь вырваться.

— А если не смогу?

— Тогда завтра. Я никуда не денусь.

Он остановился в дверях, обернулся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он кивнул и вышел.

* * *

Они гуляли по парку Монсо, ели пирожки, кормили уток и говорили обо всём на свете.

— Знаешь, — сказал Адриан, когда они остановились у пруда, — я никогда не гулял просто так. Всегда с охраной, всегда по расписанию. А сейчас... сейчас я чувствую себя свободным.

— Потому что охрана далеко?

— Потому что ты рядом. — Он посмотрел на неё. — С тобой я забываю, что я Агрест. Я просто Адриан.

— Это хорошо или плохо?

— Это лучшее, что со мной было за последние годы.

Она улыбнулась и толкнула его плечом.

— Ты просто мало гулял.

— Может быть.

Они пошли дальше, и ветер играл в её волосах. Адриан смотрел на неё и думал о том, как сильно она изменилась за последние недели. Нет, не изменилась — раскрылась. Как бутон, который долго не мог распуститься.

* * *

Где-то в особняке Агрестов Габриэль смотрел на пустой стул за ужином и впервые за долгое время задумался о том, где его сын. Телефон молчал. Сообщений не было.

Он набрал номер Натали.

— Где Адриан?

— У подруги, месье Агрест. У Маринетт Дюпен-Чэн. Он там часто бывает в последнее время.

— Дюпен-Чэн? — Габриэль нахмурился. — Дочь пекарей?

— Да. Они друзья.

Габриэль помолчал.

— Хорошо. Спасибо, Натали.

Он отключился и посмотрел на фотографию жены на стене.

— Эмили, — прошептал он. — Наш сын влюбляется. А я даже не знаю, радоваться или бояться.

Фотография молчала. Как всегда.

* * *

А в маленькой комнате над пекарней Маринетт сидела на кровати и смотрела на шёлковую розу. Красный шёлк мерцал в лунном свете, напоминая о том, что правда всё ещё между ними — огромная, невысказанная, опасная.

Но сегодня она не имела значения.

Сегодня был только он. Только она. И честность, которую они друг другу пообещали.

Этого хватало.

Пока хватало.

Возвращаться домой становилось всё труднее.

С каждым днём, проведённым в маленькой комнате Маринетт, с каждым вечером, наполненным смехом и тишиной, особняк Агрестов казался всё более чужим. Адриан ловил себя на том, что задерживается у неё до последнего — пока мадам Чэн не начинала многозначительно кашлять, намекая, что уже поздно.

— Ты опять не спал, — заметила Маринетт однажды утром, когда он пришёл с синяками под глазами и чашкой кофе, которую держал скорее для вида, чем для бодрости.

— Спал, — соврал он, отводя взгляд.

— Адриан.

— Что?

— Ты врёшь.

Он вздохнул и отставил кофе.

— Ладно. Не спал. Думал.

— О чём?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она сидела на кровати, поджав ноги, в своей неизменной пижаме с котиками, и смотрела на него с той спокойной прямотой, которая одновременно пугала и притягивала.

— О том, что не хочу возвращаться домой, — признался он тихо.

Она не удивилась. Только кивнула, словно ждала этих слов.

— Я заметила.

— Что?

— Твои вещи. — Она указала на кресло, где лежала его толстовка, на стол, где остался ноутбук, на полку, где примостилась книга, которую он читал. — Половина твоей жизни уже здесь.

Он оглядел комнату и вдруг понял, что она права. Его вещи действительно заполнили пространство — незаметно, постепенно, день за днём.

— Прости, — сказал он. — Я не специально. Просто...

— Просто тебе здесь лучше, чем там, — закончила она за него. — Я понимаю.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась, но в глазах была грусть. — Знаешь, мои родители уже шутят, что мы живём вместе. Мама предлагает выделить тебе ящик в комоде.

— Серьёзно?

— Ага. Папа сказал, что если ты будешь ночевать чаще, чем три раза в неделю, придётся брать с тебя аренду.

Он фыркнул.

— Я заплачу.

— Не надо. — Она покачала головой. — Просто... будь осторожен. Твой отец может заметить.

— Он не замечает, — горько усмехнулся Адриан. — Он вообще ничего не замечает, если это не касается работы.

* * *

Ужин в тот вечер должен был стать особенным.

Натали сказала, что отец освободится пораньше и они поужинают вместе. Адриан даже вернулся домой за час до назначенного времени — переоделся, привёл себя в порядок, сел за стол и стал ждать.

Прошёл час. Два. Три.

Отец не появился.

Когда Адриан уже собирался лечь спать, в столовую заглянула Натали.

— Месье Агрест просил передать, что у него срочные дела. Он поужинает в кабинете.

Адриан молчал. Смотрел на остывший суп, на нетронутое второе, на десерт, который специально заказал в его любимой кондитерской.

— Передай ему, — сказал он наконец, — что я тоже занят. Очень. Делами.

И ушёл к Маринетт.

В ту ночь он не вернулся.

* * *

— Он обещал, — говорил Адриан, сидя на полу в комнате Маринетт и сжимая в руках подушку. — Сказал, что мы будем ужинать вместе. Что поговорим. Я как дурак ждал три часа.

— Ты не дурак, — тихо ответила она. — Ты просто хотел верить.

— Верить во что? В то, что я ему нужен? — Он горько рассмеялся. — Маринетт, я ему не нужен. Никогда не был нужен. Ему нужен бренд, нужны съёмки, нужна реклама. А я — просто лицо. Фасад. Если я исчезну, он найдёт другого. Быстро.

— Это неправда.

— Правда. — Он посмотрел на неё. В глазах блестело, но он сдерживался. — Я предлагал однажды... давно... чтобы Натали стала частью семьи. Чтобы мы попробовали... ну, ты понимаешь. Он так разозлился, что я неделю боялся с ним заговорить. Сказал, что никто не заменит маму, и что я не имею права предлагать такое.

— Адриан...

— Я не предлагал заменить, — перебил он. — Я предлагал не быть одному. Ему. Мне. Нам. Но он не понял. Или не захотел понять.

Она подсела ближе, взяла его за руку.

— Ты не один.

— Знаю. — Он сжал её пальцы. — Сейчас знаю. Но там, в том доме... там я один. Всегда был.

* * *

Ему снилась клетка.

Огромная, золотая, с прутьями, инкрустированными бриллиантами. Она стояла посреди пустой чёрной комнаты, и в ней был он. Маленький, в детской пижаме, сжимающий прутья и кричащий.

— Мама! Мама!

Но мама не приходила. Вместо неё появлялся отец — огромный, чёрный силуэт с пустыми глазницами. Он смотрел сквозь Адриана, будто того не существовало.

— Ты должен работать, — говорил голос, не принадлежащий никому. — Ты должен улыбаться. Ты должен быть идеальным.

— Я не хочу! — кричал Адриан. — Выпусти меня!

— Ты никуда не уйдёшь. Это твой дом. Твоя клетка. Ты в ней родился, в ней и умрёшь.

Прутья начинали сжиматься. Золото впивалось в кожу, оставляя кровавые полосы. Адриан задыхался, бился, кричал, но никто не слышал.

А потом прутья стали красными.

Всё вокруг залило кровью. Она текла по полу, поднималась к щиколоткам, к коленям, к груди. Адриан захлёбывался, пытался плыть, но кровь была густой, как патока, и тянула на дно.

— Мама... — прошептал он перед тем, как уйти под красную гладь.

* * *

Он проснулся с криком.

Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу, простыни сбились в комок. Адриан сидел на кровати, хватая ртом воздух, и не мог понять, где реальность, а где сон.

— Адриан! — Плагг метался перед лицом. — Адриан, ты здесь! Ты дома! Всё хорошо!

— Кровь... — прохрипел Адриан. — Там была кровь...

— Это сон. Просто сон. Ты в безопасности.

— В безопасности? — Он огляделся. Тёмная комната, запертая дверь, тишина. — Я в клетке, Плагг. В золотой клетке, из которой нет выхода.

Он сполз с кровати, подошёл к окну. За стёклами спал Париж — красивый, спокойный, равнодушный. Где-то там, в маленькой комнате над пекарней, спала Маринетт. Тёплая, живая, настоящая.

А здесь был только холод и пустота.

— Сколько ещё? — спросил он тихо. — Сколько я буду это терпеть?

Плагг не ответил.

* * *

Утро не принесло облегчения.

Адриан спустился в столовую, и картина была та же. Стол был пуст — только один прибор, как всегда. Натали появилась через пять минут, как всегда, вся собранная.

— Доброе утро, Адриан. Ваш отец просил передать, что сегодня у него важная встреча, поэтому ужинать вы будете одни. И ещё — завтра съёмка в десять, не опаздывай.

— Натали, — перебил он, — где он?

— Месье Агрест в кабинете. Но он занят.

— Мне нужно с ним поговорить.

— Адриан...

— Мне НУЖНО с ним поговорить! — Он повысил голос и сам испугался этого. — Извини. Просто... пожалуйста. Я ненадолго.

Натали посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я попробую. Подожди здесь.

Она ушла. Адриан стоял в холле, сжимая кулаки, и ждал.

Минуты тянулись бесконечно.

Наконец Натали вернулась.

— Он сказал, что у него правда нет времени. Может, вечером...

— Вечером? — Адриан не узнал свой голос — таким чужим и злым он звучал. — Вечером он скажет то же самое. Завтра. Послезавтра. Всегда. Я устал ждать, Натали.

— Я понимаю, но...

— Ничего ты не понимаешь! — Он развернулся и пошёл к лестнице. — Передай отцу, что если он хочет меня видеть — пусть сам приходит. Я больше не буду просить.

Он поднялся к себе и со всей силы хлопнул дверью.

* * *

Плагг нашёл его сидящим на полу в темноте.

— Адриан?

— Не сейчас, Плагг.

Квами подлетел ближе, приземлился на колено.

— Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, утешил.

— Я серьёзно. — Плагг посмотрел на него своими огромными глазами. — Ты уже третий день почти не ешь. Спишь по два часа. Твоя аура... она серая. Почти чёрная.

— У меня нет ауры.

— У всех есть. — Квами вздохнул. — Слушай, я не умею говорить красиво. Я кот, я ем сыр и сплю. Но я вижу, что тебе плохо. И если я могу чем-то помочь...

— Не можешь. — Адриан закрыл лицо руками. — Никто не может. Потому что проблема не в акуме, не в Бражнике, не в битве. Проблема в том, что я не нужен собственному отцу.

— Ты нужен, — тихо сказал Плагг. — Просто... он не умеет это показывать.

— Он даже не пытается.

Плагг замолчал. Что он мог сказать? Правду? Что Габриэль Агрест, возможно, уже давно потерял способность любить? Что одержимость воскрешением жены сожрала всё человеческое, что в нём было?

— Может, тебе стоит поговорить с Маринетт? — предложил он вместо этого.

— Я только от неё.

— И как?

— Легче, — признался Адриан. — Немного. Но потом возвращаюсь сюда — и всё сначала.

— Тогда, может... не возвращайся?

Адриан поднял голову.

— Что?

— Я серьёзно. — Плагг пожал плечами. — Ты уже почти живёшь у неё. У неё семья нормальная, тёплая. Оставайся там.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что... — Адриан запнулся. — Потому что он мой отец. Потому что мама хотела, чтобы мы были вместе. Потому что если я уйду — это будет окончательно.

— Может, окончательно — это не всегда плохо?

Адриан просто сидел в темноте и смотрел в одну точку.

— Я злюсь. Всё время. На всех. На отца, на себя, на эту жизнь. Даже на неё иногда — на Леди Баг. Потому что она есть, но её нет.

— Это нормально — злиться.

— Нормально? — Адриан сел. — Я сегодня чуть на Натали не наорал. На Натали, которая единственная... которая хоть как-то заботится обо мне в ЭТОМ доме. А я готов был её убить за то, что она просто передаёт слова отца.

— Ты устал.

— Я сломался. — Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, сколько ещё выдержу.

— Выдержишь, — твёрдо сказал Плагг. — Потому что ты сильный. Потому что ты нужен. Потому что есть те, кто тебя любит. Даже если ты этого не видишь.

— Маринетт, — выдохнул он.

— И не только.

* * *

На следующий день Габриэль и Натали уехали.

Куда — Адриану не сказали. Просто сообщили утром, что их не будет несколько дней, и оставили список указаний: съёмки, встречи, репетиции.

Он стоял в пустом холле и смотрел на закрытую дверь.

— Ну вот, — сказал он пустоте. — Опять один.

Никто не ответил.

Он поднялся в свою комнату. Прошёлся по ней, глядя на идеальный порядок, на вещи, разложенные по полочкам, на фотографии, где он улыбался — всегда улыбался.

«Кто ты? — спросил он своё отражение в зеркале. — Кто ты на самом деле?»

Отражение смотрело на него той самой идеальной улыбкой. Фарфоровая кукла. Марионетка.

— Прекрати, — прошептал он. — Хватит.

Улыбка не исчезала.

— Я сказал — ХВАТИТ!

Он ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, разбегаясь паутиной. В трещинах его лицо раскололось на куски — и это было честнее, чем целое.

— Ты никто! — крикнул он своему отражению. — Ты просто кукла! Марионетка! Тряпка, которую дёргают за ниточки!

Он ударил снова. Ещё. Ещё.

— Ты не я! — кричал он, круша всё вокруг. — Ты не я! Ты маска! Ты ложь! ТЫ НЕ Я!

Книги летели на пол. Фотографии срывались со стен. Стул опрокинулся с грохотом. Адриан бил, ломал, крушил — всё, что попадалось под руку. В груди клокотала ярость, такая огромная, что, казалось, разорвёт его изнутри.

— НЕНАВИЖУ! — заорал он в пустоту. — НЕНАВИЖУ ЭТУ ЖИЗНЬ! НЕНАВИЖУ БЫТЬ КУКЛОЙ! НЕНАВИЖУ...

Плагг метался в стороне, пытаясь достучаться, но Адриан не слышал. Он слышал только голос из кошмара: «Ты никуда не уйдёшь. Это твой дом. Твоя клетка».

Он схватил со стола вазу и швырнул в стену. Грохот, осколки. Книги полетели следом, рамка с фотографией, часы.

— Я НЕНАВИЖУ ЭТУ КЛЕТКУ!

Он схватил стул и со всей силы ударил им по стене. Ножка отлетела, стул рухнул. Адриан стоял посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были в крови — то ли от зеркала, то ли от стула, неважно.

Кровь. Как во сне.

Он опустился на пол, обхватил голову руками и закричал.

Долго, громко, отчаянно. В этом крике была вся боль, все годы одиночества, все невысказанные слова, вся ненависть к себе и к отцу.

Голос сорвался. Он сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. В комнате было тихо — только его прерывистое дыхание и стук сердца.

Никто не пришёл.

Никто не услышал.

Клетка была звуконепроницаемой.

Он сидел среди обломков того, что должно было быть его жизнью, и чувствовал только пустоту.

Никто не прибежал на крик. Никто не спросил, что случилось. В этом огромном доме не было никого, кто мог бы услышать.

— Я один, — прошептал он. — Совсем один.

В дверь постучали.

Адриан вздрогнул.

— Молодой господин? — голос охранника, Пласида, прозвучал глухо. — С вами всё в порядке? Я слышал шум.

— Уходи, — ответил Адриан. Голос звучал хрипло, чужо.

— Но...

— УХОДИ! — закричал он. — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! ОСТАВЬТЕ МЕНЯ ВСЕ В ПОКОЕ!

Тишина за дверью. Потом удаляющиеся шаги.

Адриан закрыл глаза.

Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Время перестало существовать. Была только боль и пустота.

А потом зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран. «Маринетт».

Палец замер над кнопкой ответа. Он хотел нажать. Хотел услышать её голос. Хотел сказать: «Мне плохо. Мне очень плохо. Помоги».

Но вместо этого он отложил телефон и дал звонку уйти в тишину.

Не сейчас. Не так. Нельзя показывать ей это — раздавленного, сломанного, кричащего в пустой комнате.

«Потом, — подумал он. — Завтра. Когда соберу себя по кускам».

Но куски не собирались. Они лежали вокруг — осколки зеркала, разорванные фотографии, обломки мебели. И в каждом осколке отражался он — расколотый на сотни маленьких Адрианов, ни один из которых не был целым.

— Хватит, — прошептал он. — Пожалуйста, хватит.

Но тишина не отвечала. Только телефон снова завибрировал — сообщение от Маринетт.

«Ты в порядке? Я волнуюсь. Напиши, когда сможешь».

Он смотрел на экран, и где-то глубоко внутри загорался крошечный огонёк. Кто-то волновался. Кто-то ждал. Кто-то хотел знать, что с ним всё хорошо.

Медленно, дрожащими пальцами, он набрал ответ:

«Всё нормально. Просто устал. Завтра приду».

Отправил и отложил телефон.

Нормально. Он сказал «нормально». Самая большая ложь, которую только можно придумать.

Плагг тихо вылез из-под кровати, где прятался всё это время.

— Адриан...

— Не надо, Плагг. — Адриан покачал головой. — Просто... посиди рядом. Молча.

Квами подлетел и устроился на его плече. Маленькое тёплое тельце прижималось к щеке, и это было единственным, что ещё держало Адриана на плаву.

— Я здесь, — тихо сказал Плагг. — Я всегда здесь.

— Знаю, — прошептал Адриан. — Спасибо.

Через какое-то время он посмотрел на свои руки. Кровь. Боль. Живой.

— Плагг, — сказал он тихо, — я, кажется, начинаю понимать, кого люблю на самом деле.

— Кого?

— Её, — ответил он. — Ту, что всегда рядом. Ту, что видит меня настоящего. Даже когда я сам себя не вижу.

Плагг улыбнулся.

— Давно пора, хозяин. Давно пора.

Адриан смотрел на ночной город и впервые за долгое время чувствовал не пустоту, а надежду.

Маленькую, хрупкую, но надежду.

Этого было достаточно.

* * *

Он пришёл к ней среди ночи.

Маринетт проснулась от тихого стука в окно — не в дверь, а именно в окно, со стороны крыши. Сердце пропустило удар. Она подбежала, отдёрнула штору и увидела его — Адриана, сидящего на карнизе с посеревшим лицом и трясущимися руками.

— Ты с ума сошёл! — зашипела она, открывая окно и втаскивая его внутрь. — Ты мог разбиться!

— Я осторожно, — пробормотал он, но голос звучал глухо, неживо. — Прости. Я не знал, куда идти. Домой не мог. Там... там стены давят.

Она увидела его руки — в ссадинах, с запёкшейся кровью на костяшках.

— Адриан... что случилось?

Он не ответил. Просто стоял посреди её комнаты, обхватив себя руками, и мелко дрожал. Маринетт бросилась к шкафу, достала плед, накинула ему на плечи.

— Садись, — сказала она мягко, подводя его к кровати. — Садись и дыши. Просто дыши.

Он сел, уставившись в одну точку. Дрожь не проходила.

— Сорвался. Разнёс полкомнаты. Наорал на охрану. Потом пришёл сюда. А потом... потом стало тихо. И я понял, что не могу там оставаться. Ни секунды.

— Ты правильно сделал, что пришёл, — твёрдо сказала она, садясь рядом. — Всегда правильно.

Он повернул голову и посмотрел на неё. Глаза были красные, опухшие, с тёмными кругами.

— Можно я тут посижу? Просто посижу? Я не буду мешать, я тихо...

— Ты никогда не мешаешь.

Она укрыла его пледом, подоткнула края, как маленького. Он сидел, сжавшись в комок, и постепенно дрожь утихала. Маринетт молчала, просто держала его за руку, и этого было достаточно.

Через полчаса он начал клевать носом.

— Ложись, — сказала она, указывая на кровать. — Я на кресле посижу.

— Нет, — он мотнул головой. — Не уходи.

— Я рядом. Обещаю.

Он лёг на её кровать, свернувшись калачиком, и почти сразу провалился в сон. Маринетт поправила на нём одеяло, села на край кровати, прислонившись спиной к стене. Тикки выглянула из шкафа, вопросительно посмотрела на хозяйку.

— Всё хорошо, — беззвучно прошептала Маринетт. — Спи.

Тикки кивнула и спряталась обратно.

* * *

Кошмар пришёл снова.

Клетка. Золотая, блестящая, с прутьями, впивающимися в рёбра. Кровь, заливающая пол, поднимающаяся к горлу. Отец с пустыми глазами, проходящий мимо, не замечая.

— Помогите! — кричал Адриан. — Кто-нибудь! Пожалуйста!

Но никто не слышал.

Кровь заливала рот, нос, уши. Он задыхался, бился, рвал прутья, но они только сильнее сжимались, ломая кости.

— НЕТ! НЕТ! НЕ НАДО!

* * *

— Адриан!

Он дёрнулся так сильно, что чуть не свалился с кровати. Маринетт обхватила его руками, прижала к себе, гладя по спине.

— Тише, тише. Я здесь. Ты не один. Это просто сон. Просто сон.

Он распахнул глаза — дикие, полные ужаса, не понимающие, где реальность. Рвано вдохнул, выдохнул, и вдруг его прорвало.

Слёзы хлынули потоком — не тихие, а отчаянные, с хрипами и всхлипами. Он вцепился в неё мёртвой хваткой, уткнулся лицом в плечо и затрясся всем телом.

— Я не могу больше, — выговорил он сквозь рыдания. — Не могу... я один... всегда один... даже во сне меня убивают...

— Тш-ш-ш, — шептала Маринетт, гладя его по голове, чувствуя, как её собственная рубашка намокает от его слёз. — Ты не один. Я здесь. Я с тобой.

— Не уходи, — выдохнул он, сжимая её так, будто она была единственным якорем в шторме. — Пожалуйста, не уходи.

— Никуда не уйду. Обещаю.

Он плакал долго, навзрыд, как ребёнок, выплёскивая всё, что копилось годами. Маринетт держала его, не отпуская, чувствуя, как её собственное сердце разрывается от боли за него.

Наконец рыдания стихли, перешли во всхлипы, потом в ровное, но всё ещё прерывистое дыхание. Адриан обмяк в её руках, но не отпускал.

— Ложись, — прошептала она. — Поспи ещё. Я рядом.

— Не уходи, — повторил он сонно.

— Не уйду.

Она помогла ему лечь, укрыла одеялом. Он тут же потянулся к ней, вцепился в руку.

— Останься, — попросил он тихо. — Здесь. Я не могу один.

Маринетт замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Потом, приняв решение, она легла рядом — поверх одеяла, на самый край, чтобы не мешать. Адриан тут же придвинулся, уткнулся лицом ей в плечо, обхватил рукой за талию.

— Спасибо, — выдохнул он, уже проваливаясь в сон.

— Спи, — прошептала она. — Я посторожу.

Она лежала, глядя в потолок, и слушала его дыхание. Ровное, спокойное, без кошмаров. Его рука на её талии — тяжёлая, тёплая, живая.

«Если бы ты знал, — думала она. — Если бы ты знал, как сильно я тебя люблю. В обоих обличьях. И как мне больно видеть тебя таким».

Но сейчас была не её боль. Сейчас был он. И она была рядом.

Этого хватало.

* * *

Утром она проснулась от того, что Адриан смотрел на неё.

Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Взгляд был странный — не испуганный, не больной, а какой-то новый. Изучающий.

— Долго ты так лежишь? — спросила она хрипло.

— Минут двадцать, — ответил он тихо. — Не хотел будить. Ты так мило спишь.

— Я не мило, я слюнявлю подушку.

— Нет, правда мило. — Он улыбнулся — слабо, устало, но это была улыбка. — Спасибо.

— За что?

— За всё. — Он коснулся её щеки кончиками пальцев. — За то, что не бросила. За то, что вытерпела мои истерики. За то, что легла рядом. Я... я не помню, когда в последний раз спал так спокойно.

— Кошмары не снились?

— Не снились. — Он помолчал. — Ты их прогнала.

— Я не умею прогонять кошмары.

— Умеешь. — Он улыбнулся шире. — Просто своим присутствием.

Они лежали в тишине, и это было странно — но правильно. Будто так и должно быть.

— Адриан, — сказала она вдруг.

— Ммм?

— Ты в порядке? Правда?

Он подумал.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но мне кажется, что когда-нибудь буду. Если ты будешь рядом.

— Буду, — пообещала она. — Куда я денусь.

Он усмехнулся.

— В Париже много пекарен. Могу перебираться по очереди.

— Наглец.

— А то.

Они засмеялись — тихо, чтобы не разбудить родителей. И в этом смехе было что-то исцеляющее.

— Вставай, — сказала Маринетт, выбираясь из-под одеяла. — Сейчас мама придёт кормить завтраком. И если увидит нас в одной кровати, у неё случится инфаркт от счастья.

— Она же обрадуется.

— Она обрадуется так, что начнёт планировать свадьбу до обеда.

— А ты не хочешь? — спросил он с хитринкой.

— Адриан!

— Ладно-ладно, — он поднял руки, вставая. — Иду спасать твою репутацию.

Он уже дошёл до двери, когда она окликнула его:

— Адриан!

Он обернулся.

— Спасибо, что пришёл. Правда.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Спасибо, что впустила.

И вышел.

Маринетт стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, и думала о том, что мир сошёл с ума. Но, может быть, в этом безумии есть надежда.

Маленькая. Хрупкая. Но есть.

Дом — это не стены.

Дом — это люди, которым ты нужен.

И он, кажется, нашёл свой.