Между масок (гет)

Дождь барабанил по крышам Парижа, стекая по горгульям собора Парижской Богоматери. На одной из них сидела Маринетт Дюпен-Чен — Леди Баг, но сейчас она была просто девушкой, ожидающей парня. Неловкость пронизывала её насквозь.

«Свидание. У меня свидание с Супер-Котом. Боже, что я делаю?» — мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Она поправила маску, чувствуя, как под ней потеет кожа.

Тень скользнула по крыше, и он появился — грациозный, как и всегда. Супер-Кот приземлился бесшумно, его зелёные глаза в темноте светились мягким свечением.

— Прости, что задержался, — его голос был спокойным, но в нём слышалась усталость. — Дела.

— Всё в порядке, — ответила Маринетт, и голос прозвучал слишком высоко. Она сглотнула. — Как... как день?

— Длинный. — Он сел рядом, не касаясь её. Между ними оставался промежуток в тридцать сантиметров — вся дистанция, которую позволяли их секреты.

Так началось их третье «свидание». Если это можно было так назвать.

Неделей ранее

Идея казалась романтичной и дерзкой. Двое супергероев, влюблённых в образы друг друга, решили попробовать быть вместе, не открывая лиц. После стольких лет борьбы с Бражником и его аквизитами, после бесконечных «почти что» и невысказанных чувств, это было похоже на глоток воздуха.

— Мы будем осторожны, — сказал тогда Супер-Кот, держа её за руку. — Никаких личных вопросов. Никаких деталей.

— Только мы, — согласилась Леди Баг, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его сердцем. — Наши чувства настоящие, разве нет?

Он тогда не ответил, только притянул её к себе и поцеловал под дождём. Это был их первый поцелуй — страстный, отчаянный, полный обещаний, которые они, возможно, не могли сдержать.

Сейчас

— Я сегодня видел кошку, — сказал Супер-Кот, глядя в ночное небо. — Рыжую. Она сидела на карнизе и смотрела на меня так, будто знала мою тайну.

Маринетт фыркнула.

— Коты всегда так смотрят. Они знают всё, но молчат.

— Как мы, — пробормотал он.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Что ещё сказать? Погода? Новости о последней атаке Бражника, которую они вместе отбили? Это была их работа, не их жизнь.

— Нам нужно поговорить, — сказал он вдруг, не глядя на неё. Голос был ровным, металлическим.

— О чём? — спросила Маринетт, и её собственный голос показался ей тонким, как стекло.

— О том, что это бессмысленно. — Он повернулся к ней. Его зелёные глаза в темноте казались плоскими, как у рыбы на льду. — Мы играем в куклы. Целуемся, не зная имён. Говорим о чувствах, не имея лиц. Это не любовь. Это патология.

— Ты... ты не думал так на прошлой неделе, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Я старался думать иначе. Но сегодня... сегодня кое-что произошло. В моей... в обычной жизни. — Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки. — Я чуть не сорвался. Чуть не накричал на человека, которого... который важен для меня. Из-за раздражения, из-за этой постоянной двойной жизни, из-за того, что я не могу быть честным НИ С КЕМ.

Маринетт почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди.

— Со мной. Ты можешь быть честным со мной.

— МОГУ ЛИ? — его голос взорвался, заставив её вздрогнуть. — Я даже не знаю, как тебя зовут! Я не знаю, живёшь ли ты с родителями, есть ли у тебя братья и сёстры, чем ты увлекаешься, когда не спасаешь мир! Я целую маску! И больше всего я ненавижу себя за то, что этого мне ДОСТАТОЧНО!

Он вскочил и отошёл к краю крыши, его силуэт резко вырисовывался на фоне освещённого города.

— Сегодня утром, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в неё, как нож, — я видел, как плачет девушка. Из-за пустяка. Из-за того, что кто-то снова её подвёл, опоздал, забыл. И я стоял и думал: "Боже, как это просто. Как просто подойти, обнять, сказать "всё будет хорошо". Но я не мог. Потому что у меня есть ты. Вернее, есть призрак тебя. И этот призрак требует всей моей верности, всего моего сердца, хотя у него даже лица нет.

Маринетт онемела. В горле стоял ком, мешающий дышать. Утром... она плакала в школьном туалете. Из-за того, что Адриан снова не пришёл на совместный проект, сославшись на занятость отца. Адриан... его отец...

— Может быть, мы ошиблись, — сказала она, и голос её дрожал. — Может, нужно остановиться, пока...

— ПОКА ЧТО? — он обернулся, и в его позе была такая ярость, такая боль, что она инстинктивно отпрянула. — Пока мы не начали ненавидеть друг друга за эту ловушку? Пока один из нас не сорвался и не выдал всё Бражнику? Или пока мы не разрушили жизни тех, кто нас любит по-настоящему, вне этих масок?

Он подошёл к ней, и теперь она видела — под маской, на его скуле, был свежий синяк. Небольшой, но заметный. От удара.

— Что с твоим лицом? — вырвалось у неё.

Он дотронулся до синяка, словно забыв о нём.

— Ничего. Столкновение... в метро.

Но она видела ложь в его глазах. И видела нечто ещё — знакомый блеск в зрачках, определённый изгиб брови, который она где-то видела, но не могла вспомнить где.

«Нет. Нет, нет, нет».

— Мы продолжаем, — внезапно сказал он, и в его голосе появилась странная, почти маниакальная решимость. — Мы продолжаем, потому что альтернатива — ничего. А я не могу потерять и это. Но правила меняются. Никаких больше разговоров о чувствах. Никаких признаний. Только работа. И... это.

Он резко притянул её к себе и поцеловал. Это был не поцелуй вчерашнего дня — нежный, исследующий. Это был жест отчаяния, поцелуй утопающего, хватающегося за соломинку. В нём была злость, боль и собственничество, от которого стало страшно.

Когда он отпустил её, у неё перехватило дыхание.

— Зачем? — прошептала она.

— Чтобы помнить, зачем мы это терпим, — ответил он, и его пальцы впились ей в предплечья, оставляя синяки под тканью костюма. — Чтобы не сойти с ума. Мы — якоря друг для друга в этом хаосе. Даже если эти якоря рвут нам плоть.

Он отпустил её и отступил на шаг.

— До следующего патруля, моя Леди.

И исчез в ночи, оставив её одну на мокрой крыше, с губами, которые ещё горели от его поцелуя, и с душой, разрывающейся на части.

Маринетт медленно опустилась на колени, дождь смешивался со слезами на её маске. Она думала о синяке на его лице. О его ярости. О девушке, которую он видел плачущей утром.

А потом она подумала об Адриане Агресте. О том, как сегодня он появился в классе с едва заметным синяком на скуле. Сказал, что упал с лестницы. Как он был необычайно резок и замкнут весь день. Как избегал её взгляда.

«Не может быть. Это просто совпадение. Миллион совпадений».

Но сердце, это предательское сердце, уже знало правду. И знало кое-что ещё — если её догадка верна, то самый опасный человек в её жизни уже не Бражник. Самый опасный человек — это тот, чьи губы только что прижимались к её губам с такой яростью. Тот, кого она, Маринетт, любила годами. И тот, кто, возможно, ненавидел Леди Баг всем сердцем, даже не осознавая этого.

Она подняла голову к небу, и дождь стекал за воротник костюма, холодный, как предчувствие.

Они продолжили. Как и договорились. Но что-то сломалось в той хрупкой надежде, что они вынашивали. Теперь их связь была не мостом над пропастью, а цепями, сковавшими их вместе над самой её бездной. И они оба, в глубине души, начинали понимать: когда эти цепи в конце концов порвутся, падать они будут долго. И больно.

А где-то в роскошном особняке, Адриан Агрест — Супер-Кот — стоял перед зеркалом в своей тёмной спальне, глядя на отражение в маске. Его пальцы сжали край раковины так, что фарфор затрещал.

«Леди Баг... кто ты? — думал он, и в голове проносились образы. Маринетт, плачущая сегодня утром. Хрупкая, надоедливая, странно милая. И его партнёрша, сильная, непреклонная, недосягаемая. — Если бы ты знала, какое ничтожество скрывается под этой маской... Если бы ты знала, как я завидую тому, кого любишь ты в своей обычной жизни... если он у тебя есть».

Он не знал. И она не знала. И в этом незнании зрела тихая, медленная катастрофа, страшнее любой атаки Бражника. Потому что врага можно победить. А как победить того, кого любишь, не зная его лица? И как перестать любить того, кто, возможно, уже ненавидит тебя в другом обличье?

Зеркало отражало только маску. Искажённое, пустое отражение. За которым скрывалась пропасть.

Недели шли, а хаос в душе Маринетт только нарастал. Она стала похожа на призрака — бледная, с тёмными кругами под глазами, — она механически выполняла школьные задания и разговаривала с друзьями, но её мысли были где-то далеко.

В классе она избегала Адриана как огня. Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение вызывало в ней ураган противоречивых чувств. Любовь Маринетт к Адриану, которую она лелеяла годами, теперь казалась болезненным, неуместным придатком. А любовь к Супер-Коту, холодная и цепкая, как плющ, опутывала сердце, оставляя синяки.

«Кого я люблю? — думала она, глядя в окно, пока мисс Бустье вела урок. — Адриана? Или того, кто скрывается под маской? Или это одно и то же лицо? Боже, если это он… Если это Адриан…»

Нет.

«Он — не он. Они не могут быть одним человеком», — твердила она себе, зарывшись в учебники в пустом классе после уроков. Но рациональные доводы разбивались о безумную логику их жизни. Одинаковый рост. Одинаковая усталость в глазах в понедельник утром. И этот злосчастный синяк...

— Мари, ты опять не ела, — с тревогой сказала Аля, видя нетронутый круассан подруги. Они сидели на ступеньках у школы.

— Просто не хочу, — буркнула Маринетт, уставившись в телефон, на экране которого была случайная фотография Парижа.

Тикки, летая рядом, пыталась поймать её взгляд, но хозяйка упрямо смотрела в сторону.

— Может, поговорим? — осторожно предложила Аля. — Ты в последние дни какая-то… отстранённая. И с Адрианом не разговариваешь. У вас что-то случилось?

«Если бы ты знала...» — мысленно простонала Маринетт.

— Ничего не случилось. Просто… — она замялась, ища предлог. — У меня есть другой парень. Вернее, я в кого-то влюбилась. Но это сложно.

Аля замерла.

— Другой? Кто?

— Я не могу сказать. Это секрет.

— Мари, — голос Али стал мягким, но настойчивым. — Ты не пытаешься убежать от чувств к Адриану? Потому что если это так… Знаешь, иногда нам кажется, что мы влюбляемся в кого-то нового, просто чтобы не признаться, как сильно нас ранит старый объект обожания.

Маринетт резко встала.

— Не лезь не в своё дело, Аля! — выкрикнула она и тут же ужаснулась своей резкости. — Прости… Я не хотела…

Она убежала, оставив подругу в растерянности.

* * *

Адриан наблюдал за этим со своей скамьи. Его собственный внутренний мир был разорван на части. Леди Баг отдалялась с каждым днём. Их патрули стали молчаливыми и напряжёнными. Она смотрела на него с такой смесью страха и тоски, что ему хотелось сорвать с себя маску и закричать: «Это я! Просто я! Посмотри на меня!»

Но он не мог. Правила. Опасность. Проклятые правила.

А ещё была Маринетт. Милая, нелепая Маринетт, которая всегда смотрела на него с обожанием, а теперь отводила взгляд, будто он её пугал. Её отвержение ранило странным образом. Она была единственным светлым, нормальным пятном в его сумасшедшей жизни. И теперь он терял и это.

После уроков он подошёл к её парте, пока она собирала вещи.

— Маринетт, можно поговорить?

Она вздрогнула, не поднимая головы.

— Я спешу.

— Всего на минуту. Я… я хотел извиниться. Если сделал что-то не так.

Она наконец посмотрела на него. В её синих глазах он увидел бурю — боль, гнев, растерянность.

— Ты ничего не сделал, Адриан. Просто… оставь меня в покое, пожалуйста.

Она прошла мимо, и её плечо слегка задело его. От этого прикосновения по его коже пробежали мурашки. Такие же, как от прикосновения Леди Баг.

«Нет, — сурово сказал он себе. — Прекрати. Это не она. Это не может быть она».

Чтобы развеять свои сомнения — или подтвердить их — он пошёл на отчаянный шаг. Под видом Кота Нуара он несколько раз незаметно наблюдал за Маринетт. Он видел, как она в своей комнате смотрела видео с его выступлениями в образе супергероя. Видел её коллекцию фотографий, вырезанных из журналов. Видел, как она, сидя за столом, рисовала его портрет с такой нежностью, что у него сжималось сердце.

Она была его фанаткой. Искренней, преданной. И в этом открытии была и сладость, и горечь. Сладость — потому что кто-то в его обычной жизни любил его героическую сторону. Горечь — потому что это была всего лишь фанатка. Не Леди Баг. Не равный партнёр.

* * *

Той же ночью. Крыша дома Маринетт.

Будучи не в силах уснуть, она надела пижаму и вышла подышать воздухом, зажав в руках маленькую бархатную коробочку. Внутри лежала красная роза из шёлка — память о первом совместном патруле с Супер-Котом много лет назад. Тогда это был просто знак благодарности. Теперь она смотрела на неё как на символ всего, что пошло не так.

Тень упала рядом. Она даже не услышала приземления.

— Нельзя так беспечно выходить ночью, принцесса, — голос Супер-Кота прозвучал прямо над её ухом.

Маринетт вскрикнула и чуть не уронила коробку. Он стоял в двух шагах, но на этот раз без агрессии. Он смотрел на неё с таким странным, почти нежным любопытством.

— Ты! Что ты здесь делаешь? — выпалила она, прижимая коробку к груди.

— Патрулирую. Увидел знакомый силуэт. — Он сделал шаг ближе, и лунный свет выхватил из темноты её заплаканное лицо. Его собственная маска скрывала всё, но брови дрогнули. — Ты плакала.

— Это не твоё дело, — она отвернулась.

— Может, и нет. Но я не могу видеть, как плачут девушки, и проходить мимо. Уже был такой день сегодня... в другой жизни. — Он сел на край парапета, оставив между ними дистанцию. — Хочешь поговорить? Иногда легче с незнакомцем.

И вот оно. Ирония судьбы, настолько горькая, что хотелось закричать. Её кумир, её партнёр, человек, в которого она влюблена в двух разных ипостасях, сидит рядом и предлагает ей, Маринетт Дюпен-Чен, выплакаться.

Она вытащила розу из коробки и посмотрела на неё, сжав так, что выступила капелька крови на пальце.

И она не выдержала.

Слова хлынули наружу, как прорвавшая плотину вода. Не вся правда, конечно. Но правда её чувств.

— Я влюблена, — прошептала она, сжимая коробку. — И это... разрушает меня. Я люблю одного, но он... он любит кого-то другого. — Она запуталась в собственной лжи, закрыла лицо руками. — Боже, я не понимаю ничего. Я люблю его храбрость, его доброту, его улыбку. Но когда я рядом с ним, я становлюсь тряпкой. Я проливаю на него сок, путаю слова... Я — пародия на ту, кем хочу быть для него. А та, кем я хочу быть... она сильная, уверенная. Но он... тот, другой он... он, кажется, ненавидит её. Боится её. Целует, как будто пытается задушить. — Она подняла на него глаза, полные слёз. — Как можно любить кого-то и бояться его одновременно? Как можно разорваться между двумя людьми, когда, возможно, это один человек? И как, чёрт возьми, решить, кого из них ты любишь по-настоящему?

Кот Нуар слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти ярко-зелёные глаза, расширились. В них мелькнуло что-то — узнавание? Ужас? Она не могла понять.

— Звучит... знакомо, — наконец выдавил он. Его голос был хриплым. — У меня... была похожая ситуация. Кажется.

— И что ты сделал? — спросила она, цепляясь за его слова, как утопающий за соломинку.

— Я испортил всё. Для обоих. — Он горько усмехнулся. — Я оттолкнул ту, что сильная, потому что боялся силы её чувств. И игнорировал ту, что хрупкая, потому что... потому что она казалась слишком обычной для мира, в котором я живу. А теперь я потерял, возможно, обеих.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Маринетт смотрела на него, и кусочки пазла в её голове с ужасающей ясностью начинали складываться в единую картину. Его слова. Его боль. Синяк. Избегание.

«Нет. Нет, пожалуйста, не надо».

— Прогуляешься со мной? — неожиданно спросил он, указывая посохом на крыши города, серебрившиеся под луной. — Без масок. Точнее, без... без наших обычных разговоров. Просто... под звёздами.

Это было безумием. Саморазрушением. Но она кивнула. Потому что другого выхода не было. Потому что если это он, ей нужно было знать. А если нет... ей нужно было забыть.

Они шли по конькам крыш, молча, сохраняя хрупкую дистанцию. Говорили о пустом — о том, как пахнет город после дождя, о созвездиях, которые они оба плохо знали. Искали точки соприкосновения вне своих костюмированных личностей и находили лишь зияющую пустоту незнания.

— Знаешь, — сказал он наконец, останавливаясь на плоской крыше над Сенной, — быть со мной... с кем-то вроде меня... это опасно. Я не для... обычных девушек. У меня есть враги. Секреты, которые могут убить.

— Ты снова пытаешься меня оттолкнуть, — тихо сказала Маринетт, не глядя на него. — Как и ту другую. Ты всех отталкиваешь.

— Потому что я должен! — в его голосе вновь прорвалась та самая ярость, та же, что и в ту ночь. — Потому что если я подпущу кого-то слишком близко, они пострадают! Я это уже видел! Я не могу... я не имею права быть счастливым, когда из-за моей слабости могут пострадать другие!

И тогда в Маринетт что-то оборвалось. Года накопленной боли, одиночества, несправедливости — всё это поднялось комом в горле и вырвалось наружу не криком, а ледяным, отчаянным шёпотом, полным такой боли, что даже он отшатнулся.

— А я? ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ЛЮБИТЬ ТОГО, КОГО ХОЧУ? Почему я не достойна хотя бы попытки? Почему я должна жить в этих муках, скрываясь, лгая, разрываясь? Почему все вокруг — Аля с Нино, даже мои родители — могут быть просто счастливы, а я должна нести этот крест? Почему я должна быть одна? Почему всё так несправедливо?

Слёзы текли по её лицу ручьями.

В этот момент что-то тёмное и холодное, словно ледяной ветер из глубин космоса, проникло в её грудь. Она увидела, как роза на мгновение вспыхнула зловещим фиолетовым светом. И услышала голос. Множество голосов, слившихся в один, полный фальшивого сочувствия и жадности.

«Маринетт Дюпен-Чен... Я — Монарх. Я чувствую твою боль. Боль отвергнутой, непонятой, обманутой самой судьбой. Они играют тобой. Прячут лица. Скрывают правду. Разве ты не заслуживаешь знать? Разве ты не заслуживаешь, чтобы он увидел тебя — всю, настоящую — и наконец сделал выбор?»

Голос звучал у неё в голове, сладкий и ядовитый. Она увидела видение: она, в тёмном костюме, срывает маску с Супер-Кота. Видит лицо. А потом протягивает руку и забирает его кольцо. И его талисман... и свой собственный. И наконец-то свободна.

«Дай мне их талисманы. Талисман Супер-Кота и талисман Леди Баг. И я дам тебе силу срывать все маски. Правда сделает тебя свободной. И тогда он, наконец, увидит. И полюбит. Настоящую тебя».

Сила предложения была огромной. Освободиться. Узнать. Заставить его выбрать. Но где-то в глубине, под пластом боли, тлела искра — искра Леди Баг. И она знала цену такой «свободе».

— Нет... — прошептала она, сжимая виски. — Я... не могу...

В этот момент Супер-Кот, видя её муку, её искажённое болью лицо, сделал шаг вперёд. Возможно, из жалости. Возможно, от собственного отчаяния. Возможно, чтобы заглушить голос в своей голове, который кричал, что он знает эту боль, знает эту девушку, и что это конец всему.

Он наклонился и поцеловал её.

Это был не поцелуй Супер-Кота фанатке. И не поцелуй запутавшегося парня Леди Баг. Это был поцелуй Адриана Маринетт. Нежный, полный той самой невысказанной нежности, которую он боялся проявлять. Поцелуй прощения и мольбы одновременно.

И для Маринетт это было последней каплей. В этом поцелуе она почувствовала всё: и нежность Адриана, и отчаяние Кота, и ту самую ярость из прошлой встречи. Они слились воедино. И правда, ужасная и неотвратимая, обрушилась на неё всей своей тяжестью.

Она поняла. Поняла всё.

С криком, который был смесью ужаса, боли и бешенства, она оттолкнула его от себя так сильно, что он отлетел на несколько шагов.

— НЕТ!

Фиолетовый свет вокруг розы погас, рассыпался на чёрные пылинки и исчез, унося с собой шёпот Монарха. Акума не состоялась. Но что-то другое умерло в эту секунду. Последняя надежда. Последняя иллюзия.

Роза лежала на земле, обычный кусок шёлка. А Маринетт стояла, дрожа, прижимая руки ко рту, который только что целовал человек, разбивший её сердце дважды, в двух разных обличьях.

— Зачем? — выдавила она, глядя на него полными ненависти и любви глазами. — Зачем ты это сделал? Из жалости? Чтобы утешить глупую фанатку?

— Нет... я... — он был в полном смятении, его уверенность исчезла. Он видел, как лунный свет коснулся её. Видел борьбу на её лице. И понял, в какую бездну он её чуть не столкнул.

— Никогда. Слышишь? Никогда не делай так снова. Не используй мои чувства. Не решай за меня, что для меня лучше. Я не твоя игрушка. Я не Леди... — она чуть не сорвалась, едва поймав себя. — Я не какая-то там дама, которую нужно спасать от неё же самой. Я Маринетт. И моя боль, моя любовь, мои ошибки — это МОЁ. Ты не имеешь права приходить и целовать её, чтобы заткнуть.

Он молчал. Его плечи опустились. Герой исчез, остался только виноватый, потерянный мальчик.

— Ты права, — тихо сказал он. — Прости. Я обещаю... я больше не буду искать тебя. Как её. Я... дам тебе пространство. Им обеим.

Он повернулся, чтобы уйти.

— И, Кот? — его имя на её устах прозвучало как приговор. — Если ты действительно её любишь... ту... перестань её душить. Или отпусти. Но не мучай. Это жестоко.

Он кивнул, не оборачиваясь, и растворился в ночи.

Маринетт медленно подняла шёлковую розу. Она была холодной. Как и её сердце.

Она знала теперь. Знала его тайну. И он... он так и не узнал её. И, возможно, никогда не узнает. Потому что после сегодняшнего... после этого поцелуя, который был одновременно и признанием, и предательством... они не могли быть ни Маринетт и Адрианом, ни Леди Баг и Супер-Котом.

Они застряли где-то посередине. В пространстве между масками, где царили только боль, невысказанные слова и знание, которое было хуже любого неведения.

Что им делать? Маринетт смотрела на исчезающую в облаках луну. Ответа не было. Была только долгая, холодная ночь впереди и два сломанных сердца, бьющихся в унисон в разных концах города, обременённые самой опасной тайной из всех.

Неделя после той ночи стала самым долгим кошмаром в жизни Адриана Агреста.

Он механически ходил на фотосессии, отвечал на уроках, кивал отцу. Но внутри него бушевала буря, способная затмить любую атаку Бражника. Мысль о поцелуе преследовала его. Каждую секунду. Он чувствовал вкус её губ — губ Маринетт — на своих губах, и это сводило с ума.

— Зачем я это сделал? — думал он, лёжа на кровати и глядя в потолок. Плагг, чувствуя настроение хозяина, молча жевал камамбер в углу. — Она была раздавлена. Она говорила о своей любви, о боли... а я просто... воспользовался этим? Утешил себя за её счёт?

Но хуже всего было другое. В том поцелуе, когда он целовал Маринетт, он на долю секунды забыл о Леди Баг. Совсем. Впервые за долгие годы.

Он закрыл глаза и увидел её лицо. Не Леди Баг в маске, гордой и неприступной. А Маринетт — с мокрыми от слёз щеками, сжавшую в пальцах шёлковую розу. Маринетт, которая годами смотрела на него с такой отчаянной надеждой, а он… он принимал это как должное. Как фон. Как «мило, но несерьёзно».

А теперь она сказала: «Оставь меня в покое».

И он оставил.

* * *

В школе между ними образовалась пустота.

Раньше, даже если они не разговаривали, Маринетт ловила каждое движение Адриана, каждый его взгляд. Теперь она смотрела только в тетрадь, а когда он проходил мимо её парты, задерживала дыхание, чтобы не выдать себя дрожью.

Адриан, в свою очередь, поймал себя на том, что ищет её глазами. Рефлекторно. Каждую перемену, каждый вход в класс, каждый звонок. Его взгляд скользил по аудитории и находил её мгновенно — раньше, чем он успевал сообразить, что делает. А потом он отворачивался, сжимая ручку так, что та угрожала треснуть.

— Что происходит между вами двумя? — в лоб спросил Нино у Адриана, когда они стояли у шкафчиков. — Маринетт ходит сама не своя, ты выглядишь как зомби. Вы поссорились?

— Мы? — Адриан попытался изобразить удивление. — Нет, мы... мы почти не общались в последнее время. У неё, наверное, свои дела.

— Ага. И у тебя, видимо, тоже, — Нино недоверчиво сощурился. — Слушай, чувак, я не знаю, что там у вас, но если ты сделал ей больно...

— Я не делал! — слишком резко ответил Адриан и тут же сбавил тон. — То есть... я не знаю. Может, и сделал. Сам не понимаю.

Он действительно не понимал. Кто он теперь? Адриан, который тоскует по Леди Баг? Или Адриан, который не может выкинуть из головы ту ночь на крыше и девушку в пижаме с шёлковой розой?

Его личная жизнь и жизнь героя переплелись в такой тугой узел, что он перестал понимать, где заканчивается один и начинается другой. Когда он думал о Маринетт днём, в его голову врывались мысли о Коте Нуаре и его долге перед Леди Баг. Когда он превращался в героя, образ Маринетт, плачущей на крыше, вставал перед глазами, мешая сосредоточиться на патруле.

Адриан перевёл взгляд на свои руки.

— Я просто… сделал глупость.

— Большую?

— Очень.

Нино вздохнул и похлопал друга по плечу.

— Девушки — это сложно, чувак. Но если она тебе правда важна… попробуй ещё раз. Не словами. Делом.

Он не ответил. Она важна? Маринетт? Он не знал, какое слово подобрать. «Важна» было слишком слабым. «Необходима» — слишком пугающим. Потому что если он признает это, ему придётся признать и то, что он не знает, что чувствует к Леди Баг. Или что он чувствует на самом деле к ним обеим.

* * *

Её состояние было не лучше.

Знание пульсировало под рёбрами горячим, болезненным током. Оно не давало дышать, есть, спать. Оно перекраивало реальность, меняло местами прошлое и настоящее, заставляло видеть во всех воспоминаниях новое, чудовищное значение.

Адриан — Супер-Кот.

Супер-Кот — Адриан.

Человек, которого я люблю годы, — и человек, в которого я влюбилась заново, — это один человек.

— Тикки, я схожу с ума, — шептала она, лёжа на кровати. — Я знаю. Я знаю, кто он. Я видела, как Адриан страдает. И я ничего не могу сказать.

— Ты очень сильная, Маринетт, — Тикки прижалась к её щеке. — Хранить такую тайну — огромная ноша.

— Это не сила, Тикки. Это трусость. Я боюсь. — Она села на кровати, обхватив колени руками. — Боюсь, что если он узнает, что Леди Баг — это я, он разочаруется. Он любит её. Сильную, смелую, идеальную. А я... я та, на которую он в школе даже не смотрит всерьёз. Я для него друг. Нелепый, вечно всё портящий друг.

В её голове теперь жили два Адриана. Они накладывались друг на друга, путались, спорили. Школьный Адриан — вежливый, с мягкой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени. И ночной Адриан — Супер-Кот — с его болью, яростью и отчаянными поцелуями. Который из них настоящий? И кого из них она любит?

Ответ был мучителен: обоих.

* * *

Прошло ещё три дня. Патрули стали невыносимыми. Они встречались, молча обходили кварталы, говорили только по делу. Ледяная стена между ними стала осязаемой.

На четвёртую ночь, закончив обход, Леди Баг остановилась на крыше.

— Нам нужно поговорить, Кот, — сказала она. Голос звучал устало, но твёрдо.

Он замер в паре метров, напряжённый, как струна.

— Да. Нужно.

Она глубоко вздохнула, готовясь к самому трудному разговору в своей жизни. Она не могла сказать ему правду. Но она должна была попытаться спасти то, что осталось.

— Мы не можем продолжать так, — начала она, глядя ему в глаза, но стараясь не задерживаться на них слишком долго, чтобы не увидеть там Адриана. — Мы причиняем боль друг другу. И себе.

— Я знаю, — его голос был хриплым. — Я... Я очень плохо поступаю с тобой и...

— Остановись. — Она подняла руку. — Я не для того, чтобы обвинять. Мы оба виноваты. Мы пытались построить отношения на том, чего у нас нет. На секретах. На невозможности быть честными. И это разрушило нас.

Он молчал, слушая.

— Но я не хочу терять напарника, — продолжила Маринетт, и в её голосе прорезалась та самая сталь Леди Баг, которую он так любил. — И, кажется... я не хочу терять тебя совсем. Не как героя. Как... человека, который стал частью моей жизни.

— Я тоже не хочу, — выдохнул он. — Но как? Как нам быть вместе, если мы не можем быть друг с другом честны?

— Мы не можем говорить о прошлом, — медленно произнесла она, формулируя мысль на ходу. — О том, кто мы вне масок. Это табу. Но мы можем... создать что-то новое. Только наше. Не геройское. И не гражданское. Что-то среднее.

Он нахмурился, но в его глазах зажглась искра интереса.

— Что ты предлагаешь?

— Давай узнавать друг друга заново. Не как Леди Баг и Супер-Кот, которые знают только боевые навыки друг друга. А как... просто два человека, у которых есть общее дело. — Она сделала шаг вперёд. — Что ты любишь, Кот? Кроме сражений? Какая у тебя любимая еда? Не та, что ты ешь после битвы, а та, от которой у тебя на душе становится тепло?

Он опешил от неожиданности. Никто никогда не спрашивал его об этом.

— Я... — он замялся. — Я люблю... сыр. Но это, наверное, не я, а мой квами. — Он слабо улыбнулся впервые за долгое время. — А ещё... Я люблю музыку. Классическую. Особенно когда играю на фортепиано. Это единственное место, где я могу побыть... собой.

Маринетт почувствовала, как сердце сжалось. Она знала это. Она видела, как Адриан играет. Но сейчас она узнавала это заново — от Супер-Кота.

— А ты? — спросил он. — Что любишь ты?

— Я... — она задумалась. — Я люблю создавать. Рисовать эскизы, придумывать наряды. Когда я творю, я забываю обо всём. О проблемах, о страхах. Я просто... есть в этом моменте.

— Это прекрасно, — тихо сказал он, и в его голосе не было прежней ярости, только искреннее тепло.

Так начался их новый ритуал. Каждую ночь, после патруля, они находили время для «среднего мира». Они не говорили о школе, о родителях, о друзьях. Они говорили о книгах, которые читали, о фильмах, которые хотели бы посмотреть, о местах в Париже, где им нравилось бывать.

— Я обожаю мост через реку, — сказала она как-то. — Там виден очень красивый закат, от которого мир кажется добрее.

— Я знаю это место, — улыбнулся он. — Иногда я сбегаю туда из... дома. Просто стою и смотрю на небо.

Маринетт представила себе это: Адриан, стоящий в одиночестве в её любимом месте, сбежавший от своего золотого заточения. Ей захотелось плакать.

Они рассказывали о мечтах. Леди Баг мечтала когда-нибудь открыть свой дом моды. Супер-Кот мечтал о дне, когда сможет путешествовать, не оглядываясь на расписание отца.

— Мы могли бы поехать в Японию, — вдруг сказал он и сам удивился своей смелости. — Я имею в виду... не мы конкретно, а... ну, ты понимаешь. Увидеть сакуру. Храмы. Настоящие.

— Я бы хотела, — прошептала она, и впервые за долгие недели в её сердце затеплилась надежда.

Но правда всегда была рядом. Она жила в каждом его жесте, который она узнавала, в каждом обороте головы. Иногда, когда он смеялся какой-то её шутке, она на секунду видела Адриана из школьного коридора, и ей приходилось отворачиваться, чтобы не выдать себя слезами.

Она носила эту тайну как тяжёлый груз. Знание, что она может одним словом разрушить его мир — или свой собственный. Что, если он узнает и отвергнет не просто Леди Баг, а саму Маринетт? Что, если его новая, хрупкая нежность к ней, как к напарнице, исчезнет, когда он поймёт, что перед ним та самая «неуклюжая девчонка»?

Адриан же, не зная правды, чувствовал лишь, что его мир раскалывается надвое. Ночная Леди Баг становилась всё ближе, всё роднее. Их разговоры, их новый «средний мир» были глотком свежего воздуха. Он влюблялся в неё заново — не в идеальную героиню, а в человека с мечтами и страхами.

Но днём его мысли возвращались к Маринетт. К её заплаканным глазам на крыше. К тому, как дрожали её губы. К её словам о любви к кому-то, кто разрывает ей сердце.

«Этот кто-то — я, — думал он с ужасом. — Это я делаю ей больно».

Однажды после особенно тёплого ночного разговора с Леди Баг он поймал себя на чудовищной мысли: они с Леди Баг говорили о фильмах, и она упомянула один из своих любимых — старую комедию. На следующий день в школе Маринетт, проходя мимо, обронила фразу Але: «...в том старом фильме, ну где ещё этот смешной актёр с усами...» И Адриан замер. Тот же фильм.

Случайность? Совпадение? Их стало слишком много.

Он начал смотреть на Маринетт иначе. Всматриваться. Ловить каждое её движение. И чем больше он смотрел, тем сильнее в нём рос леденящий ужас. Её жесты, когда она поправляла волосы. Её манера хмуриться, обдумывая ответ на уроке. То, как она кусала губу.

Он видел в ней Леди Баг. И не мог поверить. Это было невозможно. Слишком страшно. Слишком... идеально и разрушительно одновременно.

Маринетт поймала его взгляд однажды в библиотеке. Он смотрел на неё так пристально, что у неё перехватило дыхание. В его глазах смешались вопрос, надежда и тот самый страх, который жил в ней самой.

Она быстро отвела взгляд и уткнулась в книгу, чувствуя, как колотится сердце.

«Он начинает догадываться? — паника затопила её. — Нет, нет, нет. Только не сейчас. Я не готова. Мы не готовы».

В ту ночь на патруле она была сама не своя. Говорила отрывисто, избегала его взгляда. Кот заметил это, но ничего не сказал. Он сам был напряжён до предела.

Когда патруль закончился и они по традиции остановились на своей крыше, он не удержался.

— Что с тобой сегодня? — спросил он. — Ты сама не своя.

— Всё в порядке. Устала. — Она отвернулась, глядя на город.

— Леди Баг. — Он взял её за руку. Она вздрогнула. — Мы же договорились быть честными в этом мире. Хотя бы в том, что касается нас.

Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Её рука в его руке. Она знала, как выглядят эти пальцы без перчаток. Длинные, музыкальные. Пальцы Адриана.

— Я боюсь, — вырвалось у неё. — Боюсь, что мы строим замок на песке. Что этот наш мир слишком хрупкий. И что однажды реальность ворвётся сюда и разнесёт всё в щепки.

Он сжал её руку крепче.

— Я тоже боюсь. — Его голос был едва слышен. — Я боюсь, что тот человек, которым я являюсь в обычной жизни, однажды разрушит всё, что мы строим здесь. Потому что он... он не такой, как я с тобой. Он слабый. Запутанный. Он делает больно тем, кто... кто ему дорог.

Маринетт подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Может быть, тот человек не так уж плох. Может быть, он просто... тоже запутался. И тоже боится.

Он смотрел на неё, и его сердце разрывалось от нежности и ужаса. Она говорила о нём. Не о Коте — о нём, Адриане. Защищала его, не зная, что защищает его перед ним самим.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Просто знаю, — ответила она, и слеза скатилась по её щеке. — Иногда люди, которые кажутся сильными, внутри самые хрупкие. И им нужна защита. Даже от самих себя.

Он не выдержал. Он притянул её к себе и обнял. Крепко, но без той прежней ярости. Это были объятия уставшего человека, нашедшего временное убежище.

— Спасибо, — прошептал он ей в волосы. — Спасибо, что ты есть.

Она замерла в его руках. Её щека прижималась к его груди, и она слышала биение его сердца — такое же неровное, как её собственное. В этот момент не было масок. Не было Леди Баг и Супер-Кота. Были только два запутанных, уставших человека, которые держались друг за друга в ночи, боясь отпустить и боясь сделать следующий шаг.

Потому что следующий шаг мог означать либо спасение, либо падение в пропасть.

Маринетт знала тайну. Адриан подбирался к ней всё ближе. Их «средний мир» был прекрасен и невероятно хрупок. И оба они, обнимаясь на крыше под звёздами, думали об одном и том же: «Что будет, когда ночь закончится?»

Ответа не было. Была только надежда — тонкая, как шёлковая нить, и страх — тяжёлый, как свинец.

Где-то внизу, в тёмных переулках Парижа, таился Монарх, готовый воспользоваться любой трещиной в их сердцах. Но самой большой угрозой для них были не акумы. Самой большой угрозой была правда, которая уже стояла на пороге, готовая ворваться и разрушить всё, что они с таким трудом строили.