Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Когда свет умирает, рождаются те, кто сам становится зарёй»

Холод, цепкий и не по сезону бодрый, вплетался в своды тоннеля инеем — тонким, будто сплетённым пауком, которому наскучили обычные сети. Он соединял между собой старые, потрескавшиеся камни, словно хотел, чтобы они держались друг за друга в эти непростые времена.

Приближалась зима. Неторопливо, с достоинством гордой старой леди, которая точно знает, что никто не осмелится её прогнать.

Мелкие насекомые, бледные и суетливые, перебегали с места на место в поисках щелей, где можно было бы исчезнуть до весны. Они щёлкали лапками, сталкиваясь с тонкими морозными нитями, словно боялись обжечься о серебристые льдинки. Некоторые, повезло им или нет — решать весне, — уже нашли себе уголок и старательно закупоривали его сухой травой, готовясь к великому сну, что продлится следующие четыре долгих месяца.

Скоро тоннель опустеет. Останется лишь эхо — не от голосов, нет, — от мыслей, шагов, не случившихся встреч. И тишина, та самая, которая не просто молчит, но смотрит.

Мёрзлый ветер выл где-то за аркой — шестигранной, сужающейся к низу, словно построенной по прихоти кого-то очень мрачного, испытавшего в своей жизни множество потерь и горестных сожалений. Он не гремел, не бушевал — просто выл, тонко и настойчиво, как бы намекая: «Я здесь, и пришёл не один».

Да, это определённо была зима. Слишком ранняя — пришедшая почти за полмесяца до необходимого, что, как все знали (и даже те, кто делал вид, что не знал), сулило тревожные разговоры у печей о запасах, которых не хватает; о топливе, которое дорожает; и о всех тех, кого до сих пор поражает внезапный приход холодов.

И всё же оставалась надежда. Если урожай успеют собрать, если амбары останутся заперты, а на́рхцэры, эти омерзительные грызуны с нравом сборщика налогов, не прогрызутся к припасам, — тогда, возможно, зима пройдёт без лишних трагедий.

Впрочем, как знали все, кто жил здесь достаточно долго, зима всегда оставляет за собой право на сюрприз.

Над крохотным костром, где пламя плясало алым балетом, вычерчивая на стенах странные, подвижные тени, покачивался старый жестяной котелок. Он выглядел так, словно прошёл не одно путешествие — покрытый въевшейся копотью, которую кто-то, быть может, с упрямством, а может, с наивной верой в чудо, пытался когда-то оттереть.

Внутри закипала вода, и лепестки — тонкие, ароматные, цвета луны — кружились в ней, словно в ритуальном танце. Их запах, лёгкий и упрямый, вытеснял затхлую сырость тоннеля, напоминая о лугах, которые теперь жили только в памяти или на страницах старых травников.

Догорающие ветки потрескивали, и каждый звук отзывался в пустоте каменных стен, но исчезал прежде, чем мог стать чем-то большим — словом, шагом, шепотом. Искры, как рассеянные духи, уносились ввысь, сквозь тонкий столб дыма.

И вдруг — треск. Один из толстых сучьев, до того мирно тлевший в огне, лопнул с неожиданной громкостью. У самого края костра что-то шевельнулось. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но этого было достаточно, чтобы тени на стенах начали плясать куда оживлённее.

В зыбком ореоле света разглядеть что-либо было почти невозможно. Но теперь, когда пламя вспыхнуло чуть ярче, силуэт стал различим: высокая, широкоплечая фигура медленно покачивалась в полумраке, как будто слушала музыку, доступную только ей.

Сначала её можно было принять за охапку одежды, забытую кем-то давно — слоями наслоились выцветшие мантии, старые рубахи, шарфы, пыльные как чердак чародея, и бесконечные свитера всех возможных оттенков заброшенности. Но ветер качнул ткань, и из-под неё медленно, с ленцой, как из сна, выглянули глаза — огромные, зелёные, с зрачками-тонкими иглами, словно заострёнными специально, чтобы пронзать саму темноту.

Существо сделало шаг — и протянуло к стене руку. Длинную, неуклюже тонкую, цвета старого, покрытого тёмными пятнами пергамента. Но кисть — кисть его была клешнёй. Массивной, бежевой, как у краба-отшельника, только гораздо менее склонного к отшельничеству, судя по его появлению здесь.

Клешня осторожно обхватила чернеющую у противоположной стены кочергу и подвинула её к огню. Существо осторожно, даже как-то по-домашнему, пошевелило золу, а затем бросило в огонь щепотку сухой лозы. Огонёк охотно зашипел и заиграл новыми красками, осветив фигуру целиком. И в этот самый миг, в лёгком золотистом сиянии, фигура предстала во всей своей странной, пугающе-привычной полноте — как будто она была частью этого места всегда, просто раньше её никто не замечал.

Помимо глаз — ярких, зелёных, немигающих, что прятались в тени заплесневелой шляпы, — у существа были жвала. Крепкие, изогнутые, они двигались бесшумно, почти задумчиво, будто пережёвывали воздух. Иногда они едва касались фиолетового шарфа, длинного, как вечность, и латанного так часто, что ткань казалась живой. Некоторые заплаты блестели, другие изгибались, а одна — у самого края — напоминала здоровенную кружку. Шарф обвивался вокруг шеи существа, дополняя ворох старой одежды, словно являлся её кульминацией.

Этим существом был старый хитинец по имени Черви́д. Когда-то его панцирь блестел, как отполированная бронза, а две мощные клешни с лёгкостью поднимали вытесанные из мрамора барабаны колонн. Почти шесть десятков лет он провёл в труде: рыл шахты, возводил дома, прокладывал тоннели, по которым теперь не ходит никто, кроме ветра и его самого. Город знал его — и в лучшие времена, и в худшие — но, как это часто бывает, начал забывать.

С годами панцирь Червида потускнел, покрылся трещинами и старыми шрамами, зрение стало мутным, как пыльная линза, и голос — хриплым, и недовольным. Теперь он всего лишь привратник. Один из тех, кого не замечают, но без кого всё бы давно рассыпалось. День за днём он проходит свой путь — от городских врат до дальнего тоннеля и обратно. Молча, размеренно, как старые часы, у которых всё ещё верное сердце. Червид был единственным хитинцем в этом городе, и это делало его сразу заметным — но и невыносимо одиноким. Его глаза смотрели иначе, чем у прочих существ, походка была слишком пружинистой, а запах — навсегда пропитанный смесью смолы, руды и прелых корней — никогда не позволял ему стать «своим». Но он не жаловался. Просто в какой-то момент стал ворчать чаще, чем говорить по делу, и отвечал на вопросы резкими щелчками, а не словами.

В конце концов, Червид замкнулся, как старый сундук с проржавевшим замком: открыть можно, но нужно приложить к этому не мало усилий. Остались, правда, в городе пара-тройка упрямцев, что всё ещё пытались разговорить его у костра или на привале. Но даже с ними в голосе Червида сквозила та тяжёлая тишина, которую не рассмешить анекдотом и не развеять сочувствием. Он был не один — но в то же время был.

Червид поднялся с каменного блока, служившего ему сиденьем уже столько лет, что на его поверхности отпечаталась вмятина, будто высеченная точно под изгиб его хитиновой спины. С тихим ворчанием он поправил одежду и, не спеша, побрёл вглубь тоннеля. Это был его последний обход за день — ритуал старого стража, которого никто больше не просил, но который он продолжал совершать, словно от него зависела судьба города.

Он потянулся всеми своими четырьмя руками — две из которых находились чуть ниже груди, крохотные и слабые — хрустнув суставами, как кто-то иной щёлкает пальцами, и ловко насадил на крепкую клешню стальное кольцо. Одним точным движением он щёлкнул клешнёй — и над ней вспыхнул крохотный алый огонёк. Он вспыхнул почти с характером, как будто был не просто пламенем, а старым знакомым. Тьма вокруг тут же попятилась, разрываемая светом.

Освещая себе путь, Червид нырнул в узкий закоулок, скрытый под завесой сухой лозы — словно сквозь забытую дверь в стене, что ведёт в другое измерение. И действительно, по ту сторону укрытия простиралась просторная зала с высоким сводом. Здесь пахло железом, пылью и чем-то смутно знакомым, будто детскими воспоминаниями, упрятанными между старыми бочками и деревянными ящиками. Грабли, метёлки, лопаты — всё это было разложено с педантичной аккуратностью, как у того, кто живёт один и не любит беспорядка.

В глубине зала притулился сарайчик, покосившийся от времени, но упрямо стоявший на своём. Червид вытянул вперёд клешню, и огонёк с тихим шорохом оторвался от неё, поплыл к центру зала и завис, будто светлячок, ставший стражем склада. Его алое сияние скользнуло по стенам, разгоняя холод, как воспоминание о чьей-то заботливой ладони.

Червид, как и полагалось привратнику с десятилетиями за спиной, внимательно осмотрел каждый угол. Потолок, балки, затенённые ниши между ящиками — всё казалось в порядке. Он уже собирался погасить огонёк и отправиться назад, когда заметил… нечто.

Краем глаза он уловил слабое, почти неуловимое свечение — тонкую, как паутинка, нить света, пробившуюся сквозь рассохшиеся доски старого сарая. Это сияние не имело ничего общего с его алым огоньком: оно было прохладным, тихим, будто затаённым. Червид прищурился. Его огонёк отозвался тусклым пульсом, словно бы тоже заметил чужое присутствие.

Мгновение спустя чужое свечение исчезло. Всё снова погрузилось в привычную, густую тьму. Старик потушил огонёк — одним резким щелчком, как бывает захлопывают книгу — и, приглушив дыхание, поправил шляпу, натянув её поглубже на глаза.

Он двинулся к сараю бесшумно, будто сама Тьма на миг приняла облик старого хитинца. Такими движениями он когда-то крался за нарушителями в шахтах — за теми, кто крал руду или пытался уйти от вахты. Те времена прошли, но привычки остались.

Подойдя к двери, Червид замер, прислушиваясь. Никаких звуков. Ни дыхания, ни шороха, ни даже легкого скрипа досок. Всё было слишком тихо. И всё же он знал: там кто-то есть.

Он распахнул дверь резким движением и вгляделся в темноту.

Сарай словно затаился. Воздух внутри был плотным, как густой пар, и в нём ощущалось чьё-то незримое присутствие.

— Кто здесь? — прохрипел Червид с холодной настойчивостью, — Покажись. Не испытывай моё терпение.

Тишина потянулась, как старый бинт, и готова была лопнуть от напряжения. Но вдруг в глубине сарая — между двумя бочками — что-то шевельнулось. Звук был едва слышен, как вздох, и всё же Червид услышал его.

Из теней выступила фигура, маленькая и худенькая. Мантия, сшитая будто бы из обрывков чужих воспоминаний, волочилась по полу, скрывая ноги. Рукава болтались пустыми трубами, пока не расправились, чтобы показать две крошечные ручки — бледные, с пыльными пальцами, которыми фигура крепко прижимала к груди потрёпанную, многостраничную книгу. Та казалась почти больше самой фигуры.

Из-под капюшона медленно поднялись глаза — большие, янтарные, с внутренним светом, который не отражал огонь, а исходил изнутри. Они смотрели не испуганно, но и не дерзко. Просто… внимательно.

Червид прищурился. Он опустил клешню, но не расслабился. Жвалы его громко щёлкнули — не от злости, а скорее, от негодования.

— Миа! — рявкнул Червид так, что потолок сарая дрогнул от эха. — Вот же негодяйка мелкая, ты-то что тут забыла?!

Из-под капюшона донёсся тоненький, но совершенно невиновный голосок:

— Простите, дядя Червид... Я просто хотела почитать. В одиночестве.

Старик шумно выдохнул, подняв одну из верхних клешней ко лбу, будто пытался сдержать надвигающуюся головную боль.

— Почитать, — с нажимом повторил он, — тебе не хватает библиотеки твоего деда? А как насчёт собственной комнаты, мм? Мягкой постели? Крыши над головой?

Он развернулся на месте, словно собирался уйти, но тут же резко обернулся обратно, начав вновь причитать, но уже в два раза громче:

— Миа, это уже не первый раз! Я устал, понимаешь? Устал вытаскивать тебя из этих дыр и щелей. А ты — мало того, что снова улизнула за городскую черту, так ещё и анхсум прожигаешь так, будто он тебе по наследству достался! — Жвалы щёлкнули вновь, коротко, резко. — Ты хоть понимаешь, зачем он тебе, девчонка? Это не игрушка. Это не светлячок в банке!

Он громко выдохнул, глядя на неё сверху вниз — эта фигурка с книгой и янтарными глазами вдруг показалась ещё меньше на фоне его укора. Но ей словно было всё равно. Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда, не дрожала, не оправдывалась.

И это злило Червида ещё больше. Или, может, не злило — просто ранило.

Девочка поёжилась. Книга прижалась к ней почти с мольбой, словно и она боялась расставания.

— Я больше так не буду, — прошептала Миа, глядя в пол, с той самой неловкой интонацией, которой обычно говорят, когда точно знают: будут. Ещё как будут.

— Ах, не будешь? — Червид вскинул одну из клешней и глумливо усмехнулся. — Ну тогда, конечно, продолжай. Прогуливайся по тоннелям, милочка, развлекайся! Сегодня ты уютненько сидишь в сарае, читаешь при пыли и плесени, а завтра — вжух! — и орёшь, моля о помощи, где-нибудь в расщелине, туда, куда и элитоны не суются!

Он выпрямился, вытянувшись, как древняя статуя — костлявая, угловатая, суровая. Глаза сузились, клешня с лязгом указала на выход.

Миа не стала перечить. Она шагнула прочь, всё ещё прижимая книгу, как щит. Проходя мимо, она даже взглядом не коснулась старика — но, как только почти миновала его, он вскинул клешню, перегородив ей путь.

— Книгу давай.

— Дядя Червид, может, мы как-нибудь... договоримся? — пролепетала девочка, быстро убирая книгу за спину.

— Что ты там бормочешь? — его голос стал опасно спокойным.

— Ну... ты не забираешь у меня книгу, а я слушаюсь тебя... ну, скажем... до конца века.

Он издал звук, похожий на потрескивание сломанной балки — смех или раздражение, разобрать было трудно.

— Ишь ты, манипуляторша мелкая. Уже условия ставит. Всё. Книгу — сюда, и дуй в город, пока я сам тебя туда не отнёс за шкирку.

— Ну дяяядя Черви—

— Цыц! — оборвал он. Жвалы щёлкнули, как ловушка. — Я дважды не повторяю, Миа.

Миа что-то пробормотала себе под нос — слишком тихо, чтобы расслышать, но явно не без упрёка в адрес старого хитинца. Затем, нехотя, с величайшим сожалением и последним взглядом, полным тоски, протянула ему книгу. Склонив голову и скрестив руки на груди, она будто вся сжалась в ожидании приговора.

Червид взял книгу. Кожаная обложка потрескалась от времени, корешок держался на добром слове, а страницы были исписаны неаккуратным, но живым почерком. Он раскрыл первую — и будто окостенел. Клешня, державшая книгу, слегка подрагивала. Жвала медленно затряслись, издавая тревожный, едва слышный скрип.

— Ты где это взяла, негодница?! — прошипел он, не поднимая головы.

— В… в библиотеке?.. — выдохнула Миа, ощутимо сжав плечи. — Мне было интересно… А взрослые…

— И правильно сделали, что не дали! — рявкнул Червид, щёлкнув жвалами так, что Миа вздрогнула. — Ты бы ещё некрологи побежала читать! Это же «Неоконченная Летопись»! Сколько же раз мне повторять — не детская это книга. Там такое описано… такие ужасы… даже взрослые, когда читают, потом по ночам вздрагивают!

Он с отвращением плюнул на пол — слюна зловеще зашипела на камне — и ловко спрятал книгу куда-то под многослойные накидки, словно у него внутри был встроенный сейф.

— Всё. Я это конфискую.

— Конфи-чего?

— Конфискую. Проще говоря — изымаю. Уж если тебе так понятнее.

— Изы... ох, да ну вас с этими вашими «проще говоря», — фыркнула Миа, вздернув нос. — Напридумывают десять слов для одного и ещё гордятся. Сиди потом, мучайся, разбирайся — то ли конфисковали, то ли прокляли.

Она хихикнула, сдёрнув капюшон с головы. Янтарные глаза сверкнули с лукавым огоньком, а улыбка расползлась от уха до уха, открывая пустоту на месте третьего верхнего зуба справа.

— Поумничай мне тут ещё, — пробурчал Червид, но в голосе его уже не было ни ярости, ни строгости — только старая добрая усталость. — Всё. На выход. Пока я не решил и тебя за пазуху не пихнул.

Червид тяжело вздохнул, наблюдая, как Миа с демонстративным фырканьем разворачивается к выходу. Манерная, как балерина в пыльном театре. Он щёлкнул клешнёй, и алый огонёк с лёгким треском вспыхнул, осветив кладовую. Свет мягко скользнул по фигурке девочки, ловя каждую складку её мантии, и блеск озорных глаз.

Кожа у неё была тёплого, закатного цвета — ни жёлтая, ни розовая, ни коричневая — а именно такая, как бывает в небе за мгновение до того, как светило окончательно прячется за горизонт. Она была энлинидой — существом тонкой природы, с крупными выразительными глазами, в которых, казалось, отражались звёзды, которые она ещё никогда не видела. У энлинов, как известно, не было ни волос, ни бровей, зато были те самые загадочные наросты — вихры и локоны — особые, лёгкие, мягкие, почти невесомые как мох в утренней росе.

У Мии вихор над лбом был особенно крупным — почти полностью закрывал левый глаз, будто эта часть мира пока была ей не по возрасту. Локоны на висках и затылке лениво покачивались при каждом её шаге, придавая походке девочки странную, убаюкивающую грацию. У мальчиков-энлинов таких вихрей, конечно, не было — зато у них росли бороды, способные соперничать с мхом древних деревьев по густоте и упрямству. И всё это — вихор, локоны, широкая мантия, слишком длинные рукава и эта непрошибаемая, наглая улыбка — превращало её в маленькую разбойницу, живую шалость на ножках, готовую в любой момент выкинуть что-то эдакое. И вряд ли кто-то, даже сам Червид, мог сказать, что именно она выкинет в следующий раз.

— Шалопайка, — буркнул себе под нос Червид и покачал головой, — Глядишь, весь тоннель вверх дном перевернёт, и ещё скажет, что это само случилось.

Миа вышла в тоннель и, сцепив руки за спиной, принялась раскачиваться с ноги на ногу, будто маленький метроном, нетерпеливо выжидающий, когда за ней появится Червид. Стоило старику продраться сквозь вялую завесу лозы, как девочка сорвалась с места и, едва касаясь пола, поскакала вприпрыжку к потухшему костру, словно шальная искорка, которую ещё не успели загасить.

— Стой, не беги так, — проворчал Червид, тяжело выпрямляясь. — Споткнёшься же.

— Ну и пусть, — пожала плечами Миа, не оборачиваясь. — Я и раньше падала.

— Давай не сейчас, — буркнул старик. — И тише, если не хочешь, чтобы эхо-звери пришли на шум твоего голоса.

Миа резко остановилась. Она медленно обернулась, глаза её расширились.

— Эхо-звери? Это те, что эхит...

— Цыц! — с неожиданной яростью рявкнул Червид, и в его голосе зазвенело что-то, от чего стены будто вздрогнули. — Не называй их. Никогда. Ни вслух, ни про себя.

Миа съёжилась. Казалось, даже вихор на её голове пригладился, подчиняясь страху. Старик метнул тревожный взгляд в сторону узкого прохода, уходящего вглубь земли, и пробормотал что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли ругательство.

Он подошёл к девочке, и та опустила взгляд, начав елозить носком сапога по пыльной трещине в полу.

Червид вздохнул. Словно вся тяжесть мира, накопившаяся за десятки лет, сейчас опустилась ему на плечи. Он протянул одну из своих клешней — не властно, но спокойно, почти по-отечески.

Миа сперва замешкалась, будто раздумывала — брать или не брать. Но всё же её крохотная ладонь легла на тёплую хитиновую поверхность. И они пошли дальше — через пыль, тьму и шёпоты старых камней, в которых, возможно, всё ещё жили те, чьё имя лучше не называть.

— А почему…? — начала было Миа, но вдруг осеклась, словно сама мысль испугала её.

— «Почему» что? — спросил Червид, не оборачиваясь, но с той особой настороженностью, с какой слушают шёпот в темноте.

— Почему их зовут эхо-зверями, а не… ну… — Миа понизила голос до почти неслышного шороха, — то-слово-которое-нельзя-говорить?

— Потому что примета такая, — тихо, но чётко произнёс старик. — Не хочешь, чтобы пришли — не зови. Существа, чьи имена шепчут только в кошмарах, не любят, когда их забывают. И терпеть не могут, когда их вспоминают вслух.

Он помолчал, а затем добавил ещё тише:

— Да и вообще… лучше в тоннелях никого не звать. Мало ли кто откликнется...

В его голосе что-то надломилось. Миа почувствовала это — будто в старом-старом дереве вдруг появилась новая трещина. Казалось, что ещё чуть-чуть, и Червид сгорбится совсем, станет тенью самого себя и растворится в пыли.

— Прости… — прошептала девочка, и её голос звучал на фоне мрака почти как извинение перед миром.

— Кто тебе вообще сказал это слово? В городе ведь запрет. Сотни лет никто его не произносил.

— Ах, ну... — Миа замялась. — Дедушка.

— Дедушка?! — Червид резко остановился и щёлкнул клешнёй так, что звук отозвался в стенах недобрым эхом. — Кёль?! Вот старый жук, достанется ему от меня! Он же знает, как опасно…

— Он не со зла, — быстро сказала Миа. — Я спросила — он ответил. И ещё велел никому не рассказывать. А я… ну, я же вам доверяю…

Старик покачал головой, будто отгонял не мысли — воспоминания.

— Прохиндей он, твой дед. Шельмец книжный. Знает ведь, что нельзя, а всё равно болтает. — Он тяжело вздохнул, и даже огонёк, плывущий впереди, будто на мгновение потускнел. — Но ладно. Просто пообещай мне, Миа — никогда не произносить это слово. Ни в тоннелях, ни дома, нигде. Некоторые слова не стоит даже думать.

Девочка кивнула. Медленно, со всей серьёзностью, на какую только была способна. И шагнула рядом со стариком, крепче сжав его клешню, словно надеялась, что он прогонит все эхо этого места — и те, что звучат, и те, что могут вернуться.

Вот они достигли костра. Миа вновь подняла взгляд на старика.

— А они часто тут появляются? — в её голосе зазвучало нечто среднее между любопытством и тревогой.

— Кто? — отозвался Червид, не оборачиваясь. Он, казалось, заранее знал, к чему клонится разговор, но всё равно дал ей шанс спросить.

— Ну… эхо-звери.

— Нет, нечасто, — отозвался он, раскалывая одно из сухих поленьев клешнёй. — Шастают иногда в дальних тоннелях, ближе к самому краю Лабиринта, но сюда… сюда почти не суются.

Он бросил щепки в костёр, и огонь тихонько треснул, точно проснувшийся от полудрёмы зверёк.

— Правда, — продолжил он, усаживаясь на валун рядом, — лет сорок назад случилось нечто. Два эхо-зверя, мелкие, но всё же — настоящие, пробрались в город. Никто толком не понял, как. Появились прямо на рассвете, когда все ещё спали, — и начали звать. Громко. Будто кто-то тонул или кричал о помощи.

— И что было? — Миа сжалась, поджав под себя ноги.

— Ничего хорошего. К счастью, улицы были пусты. Кто-то их заметил из окна, кто-то услышал. А они всё звали, всё тянули свои «помогите», будто никто не видел их кровожадных пастей и острых когтей.

Он подбросил ещё щепок в костёр, и пламя, будто вздрогнув, пошло вверх лёгким языком.

— Уснули прямо посреди площади. У этих созданий странные ритмы. Мы окружили их всем городом. Прямо как на ярмарке — только вместо музыки был страх. Погнали обратно в тоннели. К счастью, то был молодняк — испугались и ушли. А могли ведь… — он замолчал.

— Могли что? — спросила Миа, еле слышно.

— Могли начать звать по-настоящему. Не нас. Кого похуже. — Червид наконец посмотрел на неё и пригладил рукой складки мантии. — Ладно, хватит ужасов. Сиди пока тут. Погреешься у огня, а потом — сразу домой. Договорились?

— Да, дядя Червид. А ты деду не расскажешь? Ну, о том, что я была в кладовой, — с тихой надеждой спросила Миа, пряча взгляд и медленно вертя в руках угол мантии.

— А с чего бы мне молчать? — хмыкнул старик, размешивая угли. — Мне уже надоели твои побегушки по тоннелям. Может, если хоть раз получишь от деда как следует, поумнеешь наконец.

— Нет, пожалуйста, дядя Червид! — Девочка вскочила на ноги, её вихор дрогнул, а глаза округлились. — Не говори ему ничего! Я честно-пречестно больше не буду туда бегать!

— Честно-пречестно, говоришь? — усмехнулся Червид, поднося свой крохотный алый огонёк к сердцевине костра. — И с чего бы мне тебе верить?

— Я расскажу, как прошла в обход вас, чтобы попасть в кладовую, — выпалила Миа, словно выложив козырь.

Червид резко повернул к ней голову, и его клешни нервно подёрнулись.

— То есть как это — в обход?

Миа, чуть задетая его тоном, шагнула к краю арки, с важным видом указывая в сторону небольшой расщелины в стене, едва заметной за лозой и тенью.

— Вон там щель. Можно протиснуться в соседний тоннель, если постараться. А потом — ещё одна, ближе к кладовой. Вот так я и прошла, — закончила она гордо, будто только что раскрыла секрет мироздания.

Червид щёлкнул жвалами, вытянул шею, глянул на указанное место и мрачно погрозил девочке клешнёй.

— Если ещё хоть раз выкинешь подобный трюк...

— Не-не-не, дядя Червид, — перебила его Миа, торопливо махая руками. — На сей раз даю честное слово! Честнее некуда! Даже перед всеми лунам бы поклялась, что не полезу туда больше.

Старик насупился, пробормотал себе что-то под нос, потом, вздохнув, как бы капитулируя перед собственной совестью, нехотя кивнул.

— Ну ладно-ладно, так и быть. Не расскажу. Пока. Садись, — он постучал по блоку рядом с собой. — Я налью тебе чая. Замёрзла ведь, небось.

Миа вернулась к каменному блоку, села, поджав под себя ноги, но демонстративно отодвинулась от костра, будто хотела убедить старика — но больше, саму себя — что ей вовсе не холодно. Только вот губы у неё всё-таки подрагивали, выдавая обман, а руки она глубоко спрятала в рукава, словно в них хранилось последнее тепло.

Червид, конечно, всё заметил. Он вообще всегда замечал больше, чем говорил. Но на этот раз не стал отпускать ни одной колкости — просто шевельнул жвалами, как будто прогонял невидимую муху, и полез под свои лохмотья. Там, среди множества пуговиц, узелков и засушенных трав, скрывалась старая цепочка с привешенной к ней жестяной чашкой, помятой и закопчённой, как и котелок на огне.

Осторожно налив в неё душистого чая, Червид протянул чашку девочке.

— Вот, держи. Осторожно — не обожги язык.

Миа взяла чашку обеими руками, и, будто по волшебству, вся её наигранная стойкость растаяла. Она прижала ладони к тёплому боку чашки, плечи её опустились, дыхание стало ровнее, и даже губы больше не дрожали. На лице появилось выражение, которое никак не вязалось с её предыдущим заявлением — слишком довольное, слишком мирное. Почти счастливое.

— Спасибо, дядя Червид, — прошептала она, почти не касаясь губами горячего чая. — Я… я и правда замёрзла.

— Раз уж ты тенью скользишь по тоннелям, так хоть оделась бы потеплее, — проворчал Червид, поправляя плащ, который давно уже был больше дырой, чем одеждой. — Знаешь же, зима у порога. А на тебе — старая дедова мантия, и та — в заплатах.

— Зима? — переспросила Миа, наклоняя голову вбок, словно пыталась рассмотреть слово под новым углом. — Это когда всё покрывается белой пылью?

— Не пылью. Снегом. Замёрзшие капельки воды, что падают с небес, как серебряные слёзы мира.

— С небес? Это с потолка, что ли? — серьёзно уточнила она. — Я видела, как с потолка в тоннеле капает вода. Она тоже может стать снегом?

Червид лишь покачал головой и грустно хмыкнул.

— Эх, Миа, если бы всё было так просто… — вздохнул он, махнув своей угловатой клешнёй. — Вода в тоннелях — другая. Она просачивается из стен, а не падает с неба. Видишь ли, когда-то… когда мы жили наверху, над нами не было потолка. Только небо — огромное, как мечта. Тогда был и дождь, и снег, и день такой ясный, что свет сам пел. Ходить можно было куда угодно — без страха, без чудовищ, без каменных стен, что шепчут по ночам.

Он умолк, а пламя в костре будто тоже стало тише, вслушиваясь.

— А теперь мы здесь, — добавил он после паузы. — Но зима всё равно найдёт нас. Даже под землёй.

— Так вот про какую поверхность шла речь в Летописи… — протянула Миа, расширив глаза. — Я думала, это просто ещё один уровень Лабиринта.

Червид не ответил сразу. Он медленно просунул клешню за пазуху, словно доставая не вещь, а воспоминание, и извлёк оттуда потрёпанную книгу с выцветшими символами на обложке. Жвалы его дрожали, когда он раскрыл её.

— Здесь… — произнёс он с тихим почтением, — здесь говорится о прошлом. О тех днях, когда мы ещё жили наверху. До того, как пришла Тьма, до того, как появились чудовища. Просторные земли А́стума купались в лучах Э́нилайн — светила, что ласкало землю, как тёплая ладонь. И все, кто жил тогда встречали рассветы с трепетом, как возвращение чуда… Но Свет, Миа… Свет ушёл от нас. Он поднялся высоко — и отвернулся. Мы остались здесь, запертые глубоко под землёй. В стенах Лабиринта.

— Это про тот луч, да? — выдохнула Миа. — Я не дочитала… Там было написано, что из неба вырвался луч Света, и после этого на Астум опустилась Тьма. Но… разве Свет мог сделать такое?

— Не знаю, — покачал головой Червид. — Я стар, Миа, но родился уже здесь, в глубине. Никогда не видел ни неба, ни Энилайн. Лишь слова в книгах… да отблески в костре. И, боюсь, не увижу никогда.

Он потянулся к золе, словно хотел унять что-то в груди движением, но дрожащая клешня уронила кочергу. Та с гулким звоном покатилась по каменному полу, оставив в воздухе дрожь. Червид опустил голову, будто звук этот был не просто случайностью, а приговором.

— Но страшнее всего то, — прошептал он, — что без Света наш мир угасает. Медленно, как костёр, которому забыли подбросить дров. Сила, что однажды дала нам жизнь, теперь обратилась спиной… и Тьма становится всё гуще, всё злее с каждым днём.

Миа смотрела на него — и словно впервые действительно видела. Не ворчливого старого хитинца, который вечно журит её за шалости. А того, кто хранил в себе память целого погибшего мира. Кто носил в сердце ту самую боль, о которой никто здесь больше не говорил вслух.

Червид замер, глядя в алое пламя. И вдруг по его узким жвалам скользнула крошечная прозрачная капля. Слеза. Её почти нельзя было заметить — она блестела, как утренний иней на давно забытых холмах. А потом — упала на камень.

И стало как-то особенно тихо.

— Дядя Червид?.. — тихо прошептала Миа, наклоняясь вперёд. — Вы… вы плачете?

Старик вздрогнул, будто его выдернули из снов, что жили глубоко под хитиновым панцирем. Он поспешно надвинул свою потрёпанную шляпу почти до самых жвал и, шаркая клешнёй, потянулся за кочергой, стараясь выглядеть как обычно — рассеянно и строго.

— Что ты, что ты… — проворчал он, не глядя на девочку. — Просто дым от костра… режет глаза. Вечно он так. Хитинцы не любят копоть.

Он поднялся, стряхнул пепел с плаща и неуклюже постучал кочергой по камню.

— Нам, пожалуй, пора в город. Допивай чай, дитя. И собирайся.

Но голос его уже не был таким уверенным. Он звучал тише, словно отдалённое эхо древнего времени, которое всё ещё жило в страницах летописи — и в нём самом.

А Миа, сжимая в ладонях почти остывшую чашку, смотрела на Червида по-новому. В его тяжёлом молчании вдруг стало больше света, чем в самых ярких факелах Лабиринта.

Осушив чашку до последней тёплой капли, Миа ловко спрыгнула с каменного блока, стараясь не всплеснуть мантией золу. Червид тем временем уже успел погасить костёр, накрыв его щепоткой пыли и грустью, как будто укрывал воспоминание, которое не хотел делить с остальными. Он щёлкнул клешнёй, и алый огонёк вновь вспыхнул в темноте тоннеля, будто сердце, которое всё ещё бьётся, несмотря на усталость.

Но в этот раз и Миа не осталась в тени.

Она важно похлопала себя по мантии, как это делают взрослые чародеи в книгах, и выудила из складки точно такое же стальное кольцо, как у Червида. Надев его на указательный палец, он щёлкнула — и над её ладонью затрепетал крошечный огонёк.

Червид покосился на неё с характерным стариковским прищуром, уже открыл было рот — но передумал.

«Пусть учится, пока ещё не поздно», — подумал он, пряча на лице тень гордости под привычной маской ворчливости.

А Миа и правда была рада учиться. С тех пор как Червид подарил ей на пятый день рождения эа-кольцо — в народе просто «проводник» — она ни на день не оставляла тренировок. Ей казалось, что с каждым новым искрящимся огоньком она чуть ближе к чему-то важному. К свету.

Обычно именно в этом возрасте дети впервые начинали осваивать азы чар. Им в этом помогала могучая и таинственная энергия — а́нхсум. Её никто никогда не видел, но каждый чувствовал. Она была повсюду: в корнях, что цеплялись за скалы, в каплях влаги, в камне и даже в тишине. Анхсум тёк, как невидимая река сквозь всё сущее — от самых глубоких впадин земли до запредельных звёздных высот. Способность контролировать и направлять анхсум, называли Э́а.

С изобретением проводников разумные расы научились пользоваться своим даром. С помощью Эа они освещали тёмные помещения, лечили раны, зажигали очаги, приводили в движение удивительные механизмы и творили всевозможные чудеса. Но в последние века волшебство перестало быть роскошью. Теперь это было оружие. Щит. И единственный барьер между жизнью… и Тьмой.

Каждый в Лабиринте знал, что такое Тьма. Но не все осознавали, насколько жива она на самом деле. Тьма была не просто отсутствием света. Это было существо. Хищное, бесформенное, холодное и неумолимое.

Пока светило Энилайн согревало Астум, Тьма оставалась за границей — тенями под камнями, ночами в лесах. Но однажды, в день, о котором теперь говорят лишь шёпотом, в небесах сверкнул луч. Яркий, ослепляющий, как гнев самого Света. И тогда Тьма разорвала все границы. Она хлынула на мир, как разлитое чернило, пожирая города, топя поля, стирая с лица земли всё, что было знакомо и дорого.

Горы исчезли. Реки стали чернильными линиями. Небо почернело. И всё, что осталось от великого Астума — это пещеры. Подземные норы. Тёмные, глубокие, как сами страхи.

Выжившие народы укрылись в глубинах мира, в подземном Лабиринте. То была колоссальная сеть ходов, комнат и улиц, защищённых от Тьмы… хотя бы на время. Но даже здесь она не оставила их в покое.

Потому что самая страшная её черта — не в бесконечном мраке, а в голосе. В голосе, что живёт внутри. И она не просто таится там. Нет. Она разлагает. Проникает в разум, шепчет, путает мысли, отбирает чувства. И когда всё внутри рушится, Тьма забирает тело. И тогда, тот кто попал под её влияние — исчезает. А на его месте — остаётся чудовище.

— Постой, — прошептал Червид, остановившись у арки, разделявшей два тоннеля. Миа тут же замерла. Старик осторожно выглянул за край и направил огонёк вглубь сгустившейся темноты. Не заметив ничего подозрительного, он тихо выдохнул: — Уф, хоть в этот раз без приключений.

— Каких ещё приключений? — с интересом спросила Миа, заглядывая через его плечо.

— Паршивых, — буркнул он. — В прошлый раз я здесь такое увидел... — он вздрогнул, будто от пронизывающего холода, и протиснулся под аркой.

— Что ты увидел? Оно было страшное, да? — не отставала девочка.

— «Страшное», — передразнил он. — После такого и умереть недолго. Там был кромешник. Выскочил на меня с ухмылкой до ушей... До сих пор перед глазами стоит.

— Кромешник? — с некоторым разочарованием протянула Миа. — Как Господин Бургомистр, что ли?

— Гораздо хуже, Миа. Бургомистр — он всего лишь порченный фиал, если по-умному. А этот был уже тенью. Бедняга... Думаю, ему недолго осталось.

— Ого... Я бы на такого посмотрела.

— Ещё чего! — фыркнул Червид. — От таких зрелищ кошмары годами снятся.

Миа насупилась и гордо заявила:

— Я не боюсь никаких кромешников. И кошмары мне не страшны! Мне уже шесть лет, я взрослая!

— Ну-ну... героиня нашлась, — усмехнулся старик. — А ну-ка, расскажи-ка мне ещё раз, как ты в ту ночь выбежала на улицу из-за «чёрного облака, что за тобой гналось» ... А оказалось — сон.

— Так не честно! Мне тогда было четыре!

— И что? Всего два года прошло. Думаешь, ты так уж изменилась?

— Конечно! Я теперь сильная, быстрая, и смелая! Любого врага победю!

Червид закатил глаза, но сдержать улыбку не смог:

— Ну-ну, верю на слово. Только давай свои победы праздновать уже в городе, а не в тоннелях, хорошо?

— Ладно... Я всё равно собиралась с ребятами в «импрено́н» играть.

— И как последняя партия? Победила?

— Не-е, Даном меня обыграл. Думаю, это всё из-за моих трёхгранников. Они какие-то кривые.

— Или ты просто не хочешь признать, что проиграла, — поддел её Червид.

— Эй! Я вообще-то всех ребят два раза подряд обыграла! — возмутилась Миа.

— Так чего ж теперь не обыграешь?

— Я же говорю, трёхгранники кривые! У Данома они из жести, а у меня деревянные. Все отбитые, в трещинах... Вот были бы у меня нормальные...

— Кто-то завидует, как я погляжу, — усмехнулся старик.

— Дядя Червид! — топнула ногой Миа и сложила руки на груди.

— Ладно-ладно, не дуйся. Это была шутка.

— В следующий раз я точно его обыграю. Пусть хоть из кристалла себе трёхгранники сделает — всё равно выиграю! — буркнула она, сердито шаркая ногами по полу, поднимая облачко пыли. — А-апчхи!

— Да не угаснет твой фиал, — произнёс Червид, будто ждал этого момента.

— Ох, спасибо...

— Вы с дедом к зиме подготовились?

— А как же! У нас весь задний двор хворостом забит. А ещё дедушке наконец-то удалось прочистить трубу в дымоходе. Там столько сажи было — мы её ведрами выносили! — оживилась Миа. — И вяженьки собрали — целую бочку! Ещё овощи замариновали.

— Хорошо. Прошлая зима была лютой. Надеюсь, в этом году Тьма сбавит обороты.

— А Фестиваль будет? — вдруг спросила Миа.

— Фестиваль?

— Ну, Седого Пламени.

— Серого Пламени, — поправил её Червид. — Честно? Не знаю. Ты же помнишь, в прошлом году артисты так и не приехали. Да и дорого всё это нынче…

— Но, дядя Червид! Это же всего раз в году! Неужели Господин Бургомистр не может найти хотя бы мешочек эстэрциев? Ну хоть для менестрелей!

— Найти — может, — буркнул Червид. — А вот захочет ли… — и произнёс это так, будто знал ответ наверняка: не захочет.

И Червид был прав.

Господин Бургомистр был кромешником — ещё не до конца обращённым, но уже пропитанным их гнилой идеологией. Его кожа стала серой, как холодный пепел, глаза сверкали, словно два фонаря в тумане, а на губах застыла зловещая полуулыбка, не исчезавшая никогда. Ему было глубоко плевать на жителей своего города. Да и на самого себя, кажется, тоже — он уже давно забыл собственное имя.

Сидя в ратуше, он предавался всевозможным извращённым удовольствиям, которые с каждым днём становились всё более безумными и чудовищными. Его почти не видели среди обычных горожан — всё чаще он появлялся в обществе таких же кромешников, как он сам: зловещих, хохочущих, с искажёнными лицами и пустыми глазами.

Господин Бургомистр нередко устраивал в местной таверне буйные пиршества, от которых заведение сотрясалось до основания. Хозяйка таверны, госпожа Брантгерд, терпела это из последних сил — ведь именно ей приходилось убирать за ними тот хаос, который оставался после очередной ночи разгула. Кромешники лишь смеялись в лицо её усталости, выплёвывая с желчью похабные песни и объедки.

Но Бургомистра это не заботило. Он убеждённо твердил, что быть кромешником — это не проклятие, а пробуждение. Он всё активнее пропагандировал это, стремясь убедить горожан, что обращение — путь к свободе, к истинной сути. И пусть большая часть жителей отвернулась от него, решив, что такой мерзавец не может быть управителем, — Бургомистра это ничуть не остановило. Повышение налогов быстро «отрезвило» народ, и в городе снова воцарилась тишина.

К счастью, кромешников в городе становилось всё меньше. Кто-то ушёл, навсегда растворившись в тоннелях. Кто-то просто затаился, прячась в домах, словно в скорлупе. И хотя Миа никогда не видела настоящего кромешника, она знала, как они выглядят — дедушка описывал их подробно. Чёрная, как ночь, кожа. Огромные немигающие глаза без зрачков, светящиеся во тьме. Улыбка, словно жуткий месяц, растянутый от уха до уха.

Этот образ и пугал, и зачаровывал Мию. Она не могла объяснить почему, но каждый вечер, когда город погружался в сон, она подходила к окну. Смотрела. Ждала. Мечтала — нет, жаждала — хотя бы краем глаза увидеть одинокую фигуру кромешника, скользящую по безмолвным улицам.

Холодный тоннельный воздух сменился на тёплый, городской. Паутина инея на стенах начала медленно таять, и впереди показался высокий свод, украшенный двумя резными колоннами, между которыми вела пятиступенчатая лестница. Сквозь арку под сводом в тоннель лился яркий свет. Алые огоньки Мии и Червида в последний раз сверкнули и исчезли, на мгновение озарив потемневшие от времени металлические буквы, складывающиеся в слово: КОСТРИЩЕ.

В Лабиринте существовало всего четыре города, каждый из которых располагался в огромном треугольном атриуме, способном вместить тысячи зданий и сооружений.

Кострище — город на западе Лабиринта — стал пристанищем для чуть более шестисот существ разных рас и национальностей. В отличие от остальных городов, здесь дома выстраивались вдоль стен в три ряда, чтобы снизить риск масштабных пожаров. В память о последнем из них в городе установили мемориал.

В самом центре просторной мощёной площади, окружённая идеально отполированным кольцом из гладкого камня, возвышалась белоснежная плита удивительной красоты. Вокруг неё в завораживающем танце кружились крошечные лазурные огоньки, отражаясь в кристально чистой воде, заполнявшей кольцо. Это и был Мемориал — достопримечательность, гордость и печаль Кострища. Те, кто впервые попадал в город, замирали перед ним, испытывая необъяснимое желание прикоснуться к сияющей плите… пока не замечали тонкие строчки, высеченные по её краям.

Это были имена погибших в страшном пожаре, случившемся сорок лет назад.

Когда-то, до трагедии, город, ныне известный как Кострище, звался Торгоградом — и был самым богатым, шумным и живым местом во всём Лабиринте. Именно здесь зародилась торговая сеть, и даже была выстроена железная дорога через весь Северный Лабиринт, связавшая Торгоград с другим крупным городом — Синим Светочем. С каждым годом он рос, креп и сиял... пока однажды не обратился в пепел.

Огонь пожирал всё. Чёрный дым застилал вершину атриума, раскалённый пепел сыпался с на головы погорельцев, как проклятие. Немногие выжили. Пол и стены треснули и почернели, воздух пропитался гарью. Это были дни страха. Дни бесчисленных слёз. Это был конец — конец Торгограда и его гордых жителей.

Но те, кто выжил, начали восстанавливать город. Камень за камнем. Шаг за шагом. Только это уже был не тот Торгоград. Новые дома были кривыми и тусклыми, склады пустовали, а ночи стали тише, мрачнее и холоднее. Именно тогда у руля оказался Господин Бургомистр. Возможно, уже тогда он услышал Зов Тьмы — иначе как объяснить, почему он решил назвать восстановленный город Кострищем?

Горожане были потрясены и возмущены, но у них не осталось сил на протест. Они выживали. Они молчали. С тех пор белоснежная плита посреди площади служит зловещим напоминанием о былом счастье, сгоревшем в беспощадном пламени.

Червид приблизился к каменным ступеням и протянул Мии свою клешню:

— Давай руку.

На лице девочки расплылась довольная улыбка. С высоко поднятой головой и гордым видом, как настоящая королева, она вложила свою изящную ладошку в его мощную клешню. Неторопливо начала подниматься по ступеням, величественно, как по парадному залу.

— Ну-ну, нашла время выпендриваться, — проворчал Червид. — Будешь так по тоннелям шествовать — мигом окажешься в лапах Мастера Лабиринта.

Миа прыснула от смеха.

— Мастера Лабиринта? Дядя Червид, да брось, ну… его же придумали, чтобы пугать малышей. Ты бы ещё Зверем Мор’Глу́ком меня пугал!

— Вот ты... — Червид с трудом сдержал ругательство. — Повезло тебе, что я сегодня добрый.

Он остановился, опершись на воротину, и буркнул напоследок:

— А теперь марш домой. Дед, поди, уже тебя обыскался.

Слегка пожав плечами, Миа с лёгкой улыбкой миновала приоткрытые городские врата и, пока Червид возился с вечно упрямой связкой ключей, незаметно показала ему язык. Старик только покачал головой, вздохнул и, не торопясь, затворил за собой врата.

После тишины тоннеля городской шум показался особенно уютным — как тёплое одеяло после зимнего холода. Площадь, как всегда, жила своей вечерней жизнью. В садах шелестели листья фруктовых деревьев, где-то вдали звучала флейта, лёгкая, как ветер. Вдоль городской стены, у самых ворот, раскинулись ухоженные сады и огороды — и даже в столь поздний час там всё ещё копошились взрослые, работали.

Из окон домов лился мягкий пёстрый свет, преломляясь в разноцветных стёклах. Извилистые улочки и тенистые аллеи сияли причудливыми фонарями, разливая по мостовой радужные, будто акварельные, пятна. Всё казалось таким мирным, почти сказочным.

А в самом конце города, как часовой, возвышалась ратуша. Её единственная башня венчалась громадным колесом часов, которое медленно, почти торжественно вращалось, отсчитывая время. Десять вечера.

Миа шагнула вперёд — и тут же заметила большую толпу у самого центра площади. Над ней горела яркая вывеска, переливаясь всеми цветами радуги. Глаза Мии вспыхнули от восторга — она уже собиралась броситься туда, но…

— Кхм! — хриплый, выразительный кашель Червида был как удар по тормозам. — И куда это ты, дорогуша, собралась?

— Ой, да ладно вам, дядя Червид! — всплеснула руками Миа. — Там же торговцы приехали! — Она восторженно махнула в сторону толпы.

— Домой. Сейчас же. — Голос его стал особенно суровым. — И даже не думай возвращаться, пока не поговоришь с дедом. Всё. Учти, я за тобой прослежу.

Он медленно прислонился к стене, вытянул из-под одежды потрёпанную книгу и, помахав ею у неё перед носом, добавил:

— Уж поверь.

— Ну и ладно... — пробурчала Миа, обиженно надув губы, и нехотя зашагала прочь. Уходя от гомона площади, она свернула в ближайший переулок и, пыхтя от возмущения, забормотала себе под нос:

— «Отправляйся домой, бу-бу-бу...», «Я за тобой прослежу, бу-бу-бу...» ...

— Эй, Миа! — вдруг раздалось сверху.

Она вскинула голову и увидела на балконе второго этажа двух девочек-майлирид, весело машущих ей руками. Они были похожи, как две капли утренней росы: те же пышные каштановые волосы, заплетённые голубыми лентами, и одинаково пронзительные, немного грустные глаза. Сиреневая кожа их щёк покрылась румяными пятнышками от вечернего ветра.

— Айда к нам! — прокричала одна.

— Не могу, — Миа развела руками, узнав в них своих подруг — А́йлу и Лэй. — Мне к деду. Срочно.

— За что на этот раз влетело? — с озорным интересом спросила Лэй.

— Пока не влетело. Ну, почти, — усмехнулась Миа.

— Не тяни, ну, что случилось? — Айла вытянулась через подоконник.

Миа быстро огляделась, понизила голос до заговорщического шёпота:

— Я обошла Червида… и два часа просидела в кладовой с запретной книгой.

Сестрички тихо захихикали.

— И он тебя поймал? — хором спросили они.

Миа снова развела руками, и на её лице расцвела хитрая улыбка, обнажившая отсутствующий зуб.

— Ну ты даёшь, Миа! Я бы так не смогла… — Айла покачала головой с восхищением.

— Конечно не смогла бы, ты же трусиха, — фыркнула Лэй и потрепала сестру по голове.

— Сама ты трусиха! — возмутилась Айла, и обе снова прыснули в смех.

— Ладно, я пошла. — Нехотя бросила Миа.

— Если тебя накажут, и ты не придёшь на игру, мы скажем Даному, что тебя съели эхо-звери! — крикнули ей в след сестрички, прежде чем скрыться за рамой окна.

— Он только этого и ждёт... — с улыбкой пробормотала Миа, выходя из переулка.

Поздоровавшись по пути, кажется, с половиной улицы, Миа наконец добралась до дома. Это был двухэтажный коттедж из розовой и синей древесины — настолько необычный, что прохожие порой останавливались, чтобы его разглядеть, особенно вечером, когда загорались гирлянды из разноцветных фонариков и ягоды лозы начинали мягко светиться в темноте. Дом уютно ютился между древней библиотекой и садом ниссы — словно спрятанный между строками старинной книги.

Он всегда был для Мии чем-то большим, чем просто жильё. Это было место, где цветы пахли снами, а стены хранили тепло. Особенно волшебным дом становился зимой. Тогда дедушка разжигал камин, заваривал чай с пряностями, и, не выбирая книгу, просто садился в своё кресло, чтобы читать вслух. А Миа, завернувшись в тёплый плед с вышитыми зверушками, слушала о древних временах, о чудесах, дышащих в лесах, и зверях, чьи имена давно затёрлись на страницах мира.

Запах ниссы всегда напоминал ей о доме. Не о здании, а о том, что внутри него: тишина, в которую не страшно нырнуть. Безопасность, которую не нужно заслуживать. Любовь, которая просто есть.

С этой мыслью Миа решительно распахнула дверь. Внутри было тепло. Сняв сапоги и мантию, она ступила на ворсистый багровый ковёр, расшитый золотыми нитями. Гостиная, как всегда, была полна книг. Они стояли на полках, лежали стопками на столе, прятались под креслом и даже выглядывали из вазона, где давно не росло ничего, кроме забытых страниц.

Из камина доносился ласковый треск поленьев. В воздухе — тихое напевание. Голос — знакомый до щемоты.

Миа прошла мимо винтовой лестницы и остановилась у входа на кухню. Там, в облаке сладкого аромата, дедушка стряпал что-то особенно вкусное — судя по запаху, это было или варенье, или пирог. Он напевал себе под нос старую песню, которую знал только он — будто она была подарена ему в детстве кем-то очень добрым, но давно ушедшим.

Он был высоким, даже по меркам энлинов, с кожей цвета заката. Наросты на лице напоминали бороду и усы — странные, но неизменно мягкие при поцелуях в лоб. На нём был старенький багряный свитер с затёртыми локтями, просторный халат в мелкую клетку и такие штаны, что никто, кроме дедушки, не смог бы точно определить их цвет. Из карманов торчали бумажки — рецепты, списки дел, обрывки мыслей и, возможно, даже строчки стиха.

Миа стояла в дверях, чувствуя, как весь день — тревожный, насыщенный, немного страшный — постепенно тает, как ледяная капля в ладонях.

— Здравствуй, дедушка! — воскликнула Миа, выскочив из-за стены, как особо яркий луч из-за тучи. Лицо её светилось так, будто внутри неё жил маленький фонарик. Она явно надеялась его напугать.

— Здравствуй, моя шалунишка, — отозвался дедушка, быстро стянув с рук пёстрые прихватки — те самые, что всегда пахли горячим хлебом и карамелью, — и ловко спрятал их за спиной. — Ну что, рассказывай. Как прошёл твой день?

— Ну-у… я была в библиотеке, — протянула Миа с выражением на лице, которое обычно бывает у шкодливых питомцев.

— В библиотеке, говоришь? — прищурился дед, и в его глазах сверкнул тот самый хитрый огонёк, который всегда вызывал у неё легкую тревогу. — И что же ты там читала, любознайка?

— Да так… всякое… — пробормотала Миа, глядя куда-то мимо него и аккуратно пряча руки за спину, будто именно в них пряталось преступление.

— Всякое, значит? — дедушка почесал подбородок. — Очень любопытно. Только вот беда — я тебя там не видел. А знаешь почему?

Миа съёжилась. Голос её стал почти таким же тихим, как шорох страниц в пустом зале.

— Потому что ты работаешь в библиотеке...

— Угадала, — сказал дедушка с доброй, но слегка грустной улыбкой. — А теперь, давай честно: что же на самом деле делала моя замечательная, но ужасно хитрая внучка?

Губы Мии дрогнули. Она колебалась — было видно, как внутри неё борются страх и желание быть понятой. Наконец, шёпот слетел с её губ, хрупкий, как паутина на ветру:

— Обещаешь не ругаться?

— Обещаю, — кивнул дед. — Хотя уверен: ты знала, что ты поступала неправильно.

— Я… я ходила в тоннели, — почти плача, выдохнула Миа. — Я взяла книгу. Ту летопись, что лежит на самой верхней полке в исторической секции. Мне было ужасно интересно, и… я стащила её, пока никто не смотрел. А потом убежала читать в тоннели. Там тихо, и… и немного страшно, но я думала, что так лучше. А потом пришёл дядя Червид. Он меня нашёл… и вернул домой.

Она стояла, потупив взгляд, будто сама себя уже осудила и вынесла приговор. Но дедушка молчал. Он только смотрел на неё — не гневно, не с упрёком, а так, как смотрят на ребёнка, нашедшего дверь, которую взрослые пытались прятать.

Миа сжала кулачки, борясь со слезами. Дедушка улыбнулся.

— Не переживай, девочка моя. Я вовсе не собираюсь тебя наказывать. Что бы ты сегодня ни натворила — я уверен, это было тебе во благо. Главное, что ты здесь. И это уже само по себе чудо.

— Я… я правда не хотела красть эту книгу, — начала было Миа, но не успела выговорить и половины, как дедушка, скрипнув коленями, опустился перед ней и заключил её в тёплые, пахнущие древесной смолой и пергаментом объятия.

— Я знаю. Но в следующий раз, пожалуйста, просто спроси меня, прежде чем что-то брать. Особенно книги. Некоторые из них живут собственной жизнью, и не все настроены дружелюбно. А эту я бы прочитал тебе сам… если бы она не была такой… ну, такой мрачной.

— Прости… я больше так не буду! — всхлипнула Миа, и слёзы предательски скатились по её щекам.

— Ну же, — мягко сказал дед, — слёзы не делают сердца легче, только щеки мокрыми. Я не злюсь. Просто хочу уберечь тебя от некоторых знаний, которые, однажды пробравшись внутрь, уже не уходят. Я готов рассказать тебе обо всём — обо всём! — но только в своё время. И уж точно без книжных краж. Кстати… где сейчас эта летопись?

— Дядя Червид… кон-фис-ко-вал её, — выговорила Миа, вытирая нос рукавом.

— Ха! Старый бандит! Наверняка сам зачитался — уж я-то его знаю. Вот приду к нему — и пусть попробует не отдать! — рассмеялся дедушка и, поцеловав внучку в лоб, поднялся с хрустом, будто весь состоял из веточек.

Сверху, с деревянного потолка, донёсся глухой стук.

Миа подняла голову.

— Это дядя Бритт? Он вернулся?

Дедушка на мгновение потемнел в лице, как будто кто-то задул свечу в его глазах.

— Да… Он дома. Сейчас он… хочет побыть один. Не переживай. Завтра всё будет как прежде.

— Ему хуже, да?

Ответа не последовало сразу. Только тишина, такая густая, будто в неё можно было провалиться.

Дед медленно кивнул. Миа и сама всё видела. Дядя Бритт — брат её покойного отца — в последнее время будто бы растворялся. Он всё чаще уходил по ночам, не говоря куда, и возвращался пропитанный запахом дешёвого вина. Он почти не разговаривал с ней… да и с дедом тоже. Словно кто-то медленно откусывал от него кусочки. Или… Словно Тьма уже забирала его по одному слову, по одному взгляду, по одному сну. И если так пойдёт дальше, то однажды он не вернётся. Или вернётся… но уже не он.

— Но ты же не допустишь этого, правда? — с надеждой в голосе спросила девочка.

— Конечно, дорогая. У твоего дяди сейчас непростое время, и я делаю всё возможное, чтобы уберечь его фиал от порчи. Но давай не будем грустить раньше времени. Лучше посмотри, что я для нас приготовил.

Дедушка открыл дверцу печи, и глаза Мии распахнулись от удивления. Перед горнилом стоял закопчённый противень, а на нём дымился огромный круглый пирог с синими ягодами, выглядывающими из-под золотисто-рыжего теста.

— Ах, не может быть! — воскликнула она. — Пирог! С ягодами!

— С ягодами, — с улыбкой подтвердил дедушка. — И не с какими-нибудь, а с мани́кой. Видела ту толпу в центре? Это торговцы из «Северторга». Привезли кучу всего, но я выбрал самое лучшее — лукошко этих ягод. Настоящее сокровище!

— Маники? Какое странное название... Почему они так называются? — Миа медленно подошла ближе.

— Потому что манят каждого, кто учует их аромат.

Миа почти уткнулась в пирог носом, прежде чем осознала, что делает. Ощутила жар и тут же отпрянула, густо покраснев.

— Ой, и вправду манят... А где они их достали?

— Не сказали. Утверждают, что им кто-то продал, а тот кто-то — что место тайное. Так что это останется загадкой. — Он снова надел прихватки и потянул противень на себя. — Ах, какой чудесный пирог! Готов поспорить, он не хуже на вкус. Беги скорее мыть руки, а я накрою на стол.

Миа сорвалась с места и понеслась к умывальнику. В тот миг она напрочь забыла о торговцах, страшилках старика Червида и даже о жуткой записи из «Неоконченной Летописи», что говорила о мире, давно угасшем… мире, окутанном Тьмой.