Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Когда свет умирает, рождаются те, кто сам становится зарёй»

Холод, цепкий и не по сезону бодрый, вплетался в своды тоннеля инеем — тонким, будто сплетённым пауком, которому наскучили обычные сети. Он соединял между собой старые, потрескавшиеся камни, словно хотел, чтобы они держались друг за друга в эти непростые времена.

Приближалась зима. Неторопливо, с достоинством гордой старой леди, которая точно знает, что никто не осмелится её прогнать.

Мелкие насекомые, бледные и суетливые, перебегали с места на место в поисках щелей, где можно было бы исчезнуть до весны. Они щёлкали лапками, сталкиваясь с тонкими морозными нитями, словно боялись обжечься о серебристые льдинки. Некоторые, повезло им или нет — решать весне, — уже нашли себе уголок и старательно закупоривали его сухой травой, готовясь к великому сну, что продлится следующие четыре долгих месяца.

Скоро тоннель опустеет. Останется лишь эхо — не от голосов, нет, — от мыслей, шагов, не случившихся встреч. И тишина, та самая, которая не просто молчит, но смотрит.

Мёрзлый ветер выл где-то за аркой — шестигранной, сужающейся к низу, словно построенной по прихоти кого-то очень мрачного, испытавшего в своей жизни множество потерь и горестных сожалений. Он не гремел, не бушевал — просто выл, тонко и настойчиво, как бы намекая: «Я здесь, и пришёл не один».

Да, это определённо была зима. Слишком ранняя — пришедшая почти за полмесяца до необходимого, что, как все знали (и даже те, кто делал вид, что не знал), сулило тревожные разговоры у печей о запасах, которых не хватает; о топливе, которое дорожает; и о всех тех, кого до сих пор поражает внезапный приход холодов.

И всё же оставалась надежда. Если урожай успеют собрать, если амбары останутся заперты, а на́рхцэры, эти омерзительные грызуны с нравом сборщика налогов, не прогрызутся к припасам, — тогда, возможно, зима пройдёт без лишних трагедий.

Впрочем, как знали все, кто жил здесь достаточно долго, зима всегда оставляет за собой право на сюрприз.

Над крохотным костром, где пламя плясало алым балетом, вычерчивая на стенах странные, подвижные тени, покачивался старый жестяной котелок. Он выглядел так, словно прошёл не одно путешествие — покрытый въевшейся копотью, которую кто-то, быть может, с упрямством, а может, с наивной верой в чудо, пытался когда-то оттереть.

Внутри закипала вода, и лепестки — тонкие, ароматные, цвета луны — кружились в ней, словно в ритуальном танце. Их запах, лёгкий и упрямый, вытеснял затхлую сырость тоннеля, напоминая о лугах, которые теперь жили только в памяти или на страницах старых травников.

Догорающие ветки потрескивали, и каждый звук отзывался в пустоте каменных стен, но исчезал прежде, чем мог стать чем-то большим — словом, шагом, шепотом. Искры, как рассеянные духи, уносились ввысь, сквозь тонкий столб дыма.

И вдруг — треск. Один из толстых сучьев, до того мирно тлевший в огне, лопнул с неожиданной громкостью. У самого края костра что-то шевельнулось. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но этого было достаточно, чтобы тени на стенах начали плясать куда оживлённее.

В зыбком ореоле света разглядеть что-либо было почти невозможно. Но теперь, когда пламя вспыхнуло чуть ярче, силуэт стал различим: высокая, широкоплечая фигура медленно покачивалась в полумраке, как будто слушала музыку, доступную только ей.

Сначала её можно было принять за охапку одежды, забытую кем-то давно — слоями наслоились выцветшие мантии, старые рубахи, шарфы, пыльные как чердак чародея, и бесконечные свитера всех возможных оттенков заброшенности. Но ветер качнул ткань, и из-под неё медленно, с ленцой, как из сна, выглянули глаза — огромные, зелёные, с зрачками-тонкими иглами, словно заострёнными специально, чтобы пронзать саму темноту.

Существо сделало шаг — и протянуло к стене руку. Длинную, неуклюже тонкую, цвета старого, покрытого тёмными пятнами пергамента. Но кисть — кисть его была клешнёй. Массивной, бежевой, как у краба-отшельника, только гораздо менее склонного к отшельничеству, судя по его появлению здесь.

Клешня осторожно обхватила чернеющую у противоположной стены кочергу и подвинула её к огню. Существо осторожно, даже как-то по-домашнему, пошевелило золу, а затем бросило в огонь щепотку сухой лозы. Огонёк охотно зашипел и заиграл новыми красками, осветив фигуру целиком. И в этот самый миг, в лёгком золотистом сиянии, фигура предстала во всей своей странной, пугающе-привычной полноте — как будто она была частью этого места всегда, просто раньше её никто не замечал.

Помимо глаз — ярких, зелёных, немигающих, что прятались в тени заплесневелой шляпы, — у существа были жвала. Крепкие, изогнутые, они двигались бесшумно, почти задумчиво, будто пережёвывали воздух. Иногда они едва касались фиолетового шарфа, длинного, как вечность, и латанного так часто, что ткань казалась живой. Некоторые заплаты блестели, другие изгибались, а одна — у самого края — напоминала здоровенную кружку. Шарф обвивался вокруг шеи существа, дополняя ворох старой одежды, словно являлся её кульминацией.

Этим существом был старый хитинец по имени Черви́д. Когда-то его панцирь блестел, как отполированная бронза, а две мощные клешни с лёгкостью поднимали вытесанные из мрамора барабаны колонн. Почти шесть десятков лет он провёл в труде: рыл шахты, возводил дома, прокладывал тоннели, по которым теперь не ходит никто, кроме ветра и его самого. Город знал его — и в лучшие времена, и в худшие — но, как это часто бывает, начал забывать.

С годами панцирь Червида потускнел, покрылся трещинами и старыми шрамами, зрение стало мутным, как пыльная линза, и голос — хриплым, и недовольным. Теперь он всего лишь привратник. Один из тех, кого не замечают, но без кого всё бы давно рассыпалось. День за днём он проходит свой путь — от городских врат до дальнего тоннеля и обратно. Молча, размеренно, как старые часы, у которых всё ещё верное сердце. Червид был единственным хитинцем в этом городе, и это делало его сразу заметным — но и невыносимо одиноким. Его глаза смотрели иначе, чем у прочих существ, походка была слишком пружинистой, а запах — навсегда пропитанный смесью смолы, руды и прелых корней — никогда не позволял ему стать «своим». Но он не жаловался. Просто в какой-то момент стал ворчать чаще, чем говорить по делу, и отвечал на вопросы резкими щелчками, а не словами.

В конце концов, Червид замкнулся, как старый сундук с проржавевшим замком: открыть можно, но нужно приложить к этому не мало усилий. Остались, правда, в городе пара-тройка упрямцев, что всё ещё пытались разговорить его у костра или на привале. Но даже с ними в голосе Червида сквозила та тяжёлая тишина, которую не рассмешить анекдотом и не развеять сочувствием. Он был не один — но в то же время был.

Червид поднялся с каменного блока, служившего ему сиденьем уже столько лет, что на его поверхности отпечаталась вмятина, будто высеченная точно под изгиб его хитиновой спины. С тихим ворчанием он поправил одежду и, не спеша, побрёл вглубь тоннеля. Это был его последний обход за день — ритуал старого стража, которого никто больше не просил, но который он продолжал совершать, словно от него зависела судьба города.

Он потянулся всеми своими четырьмя руками — две из которых находились чуть ниже груди, крохотные и слабые — хрустнув суставами, как кто-то иной щёлкает пальцами, и ловко насадил на крепкую клешню стальное кольцо. Одним точным движением он щёлкнул клешнёй — и над ней вспыхнул крохотный алый огонёк. Он вспыхнул почти с характером, как будто был не просто пламенем, а старым знакомым. Тьма вокруг тут же попятилась, разрываемая светом.

Освещая себе путь, Червид нырнул в узкий закоулок, скрытый под завесой сухой лозы — словно сквозь забытую дверь в стене, что ведёт в другое измерение. И действительно, по ту сторону укрытия простиралась просторная зала с высоким сводом. Здесь пахло железом, пылью и чем-то смутно знакомым, будто детскими воспоминаниями, упрятанными между старыми бочками и деревянными ящиками. Грабли, метёлки, лопаты — всё это было разложено с педантичной аккуратностью, как у того, кто живёт один и не любит беспорядка.

В глубине зала притулился сарайчик, покосившийся от времени, но упрямо стоявший на своём. Червид вытянул вперёд клешню, и огонёк с тихим шорохом оторвался от неё, поплыл к центру зала и завис, будто светлячок, ставший стражем склада. Его алое сияние скользнуло по стенам, разгоняя холод, как воспоминание о чьей-то заботливой ладони.

Червид, как и полагалось привратнику с десятилетиями за спиной, внимательно осмотрел каждый угол. Потолок, балки, затенённые ниши между ящиками — всё казалось в порядке. Он уже собирался погасить огонёк и отправиться назад, когда заметил… нечто.

Краем глаза он уловил слабое, почти неуловимое свечение — тонкую, как паутинка, нить света, пробившуюся сквозь рассохшиеся доски старого сарая. Это сияние не имело ничего общего с его алым огоньком: оно было прохладным, тихим, будто затаённым. Червид прищурился. Его огонёк отозвался тусклым пульсом, словно бы тоже заметил чужое присутствие.

Мгновение спустя чужое свечение исчезло. Всё снова погрузилось в привычную, густую тьму. Старик потушил огонёк — одним резким щелчком, как бывает захлопывают книгу — и, приглушив дыхание, поправил шляпу, натянув её поглубже на глаза.

Он двинулся к сараю бесшумно, будто сама Тьма на миг приняла облик старого хитинца. Такими движениями он когда-то крался за нарушителями в шахтах — за теми, кто крал руду или пытался уйти от вахты. Те времена прошли, но привычки остались.

Подойдя к двери, Червид замер, прислушиваясь. Никаких звуков. Ни дыхания, ни шороха, ни даже легкого скрипа досок. Всё было слишком тихо. И всё же он знал: там кто-то есть.

Он распахнул дверь резким движением и вгляделся в темноту.

Сарай словно затаился. Воздух внутри был плотным, как густой пар, и в нём ощущалось чьё-то незримое присутствие.

— Кто здесь? — прохрипел Червид с холодной настойчивостью, — Покажись. Не испытывай моё терпение.

Тишина потянулась, как старый бинт, и готова была лопнуть от напряжения. Но вдруг в глубине сарая — между двумя бочками — что-то шевельнулось. Звук был едва слышен, как вздох, и всё же Червид услышал его.

Из теней выступила фигура, маленькая и худенькая. Мантия, сшитая будто бы из обрывков чужих воспоминаний, волочилась по полу, скрывая ноги. Рукава болтались пустыми трубами, пока не расправились, чтобы показать две крошечные ручки — бледные, с пыльными пальцами, которыми фигура крепко прижимала к груди потрёпанную, многостраничную книгу. Та казалась почти больше самой фигуры.

Из-под капюшона медленно поднялись глаза — большие, янтарные, с внутренним светом, который не отражал огонь, а исходил изнутри. Они смотрели не испуганно, но и не дерзко. Просто… внимательно.

Червид прищурился. Он опустил клешню, но не расслабился. Жвалы его громко щёлкнули — не от злости, а скорее, от негодования.

— Миа! — рявкнул Червид так, что потолок сарая дрогнул от эха. — Вот же негодяйка мелкая, ты-то что тут забыла?!

Из-под капюшона донёсся тоненький, но совершенно невиновный голосок:

— Простите, дядя Червид... Я просто хотела почитать. В одиночестве.

Старик шумно выдохнул, подняв одну из верхних клешней ко лбу, будто пытался сдержать надвигающуюся головную боль.

— Почитать, — с нажимом повторил он, — тебе не хватает библиотеки твоего деда? А как насчёт собственной комнаты, мм? Мягкой постели? Крыши над головой?

Он развернулся на месте, словно собирался уйти, но тут же резко обернулся обратно, начав вновь причитать, но уже в два раза громче:

— Миа, это уже не первый раз! Я устал, понимаешь? Устал вытаскивать тебя из этих дыр и щелей. А ты — мало того, что снова улизнула за городскую черту, так ещё и анхсум прожигаешь так, будто он тебе по наследству достался! — Жвалы щёлкнули вновь, коротко, резко. — Ты хоть понимаешь, зачем он тебе, девчонка? Это не игрушка. Это не светлячок в банке!

Он громко выдохнул, глядя на неё сверху вниз — эта фигурка с книгой и янтарными глазами вдруг показалась ещё меньше на фоне его укора. Но ей словно было всё равно. Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда, не дрожала, не оправдывалась.

И это злило Червида ещё больше. Или, может, не злило — просто ранило.

Девочка поёжилась. Книга прижалась к ней почти с мольбой, словно и она боялась расставания.

— Я больше так не буду, — прошептала Миа, глядя в пол, с той самой неловкой интонацией, которой обычно говорят, когда точно знают: будут. Ещё как будут.

— Ах, не будешь? — Червид вскинул одну из клешней и глумливо усмехнулся. — Ну тогда, конечно, продолжай. Прогуливайся по тоннелям, милочка, развлекайся! Сегодня ты уютненько сидишь в сарае, читаешь при пыли и плесени, а завтра — вжух! — и орёшь, моля о помощи, где-нибудь в расщелине, туда, куда и элитоны не суются!

Он выпрямился, вытянувшись, как древняя статуя — костлявая, угловатая, суровая. Глаза сузились, клешня с лязгом указала на выход.

Миа не стала перечить. Она шагнула прочь, всё ещё прижимая книгу, как щит. Проходя мимо, она даже взглядом не коснулась старика — но, как только почти миновала его, он вскинул клешню, перегородив ей путь.

— Книгу давай.

— Дядя Червид, может, мы как-нибудь... договоримся? — пролепетала девочка, быстро убирая книгу за спину.

— Что ты там бормочешь? — его голос стал опасно спокойным.

— Ну... ты не забираешь у меня книгу, а я слушаюсь тебя... ну, скажем... до конца века.

Он издал звук, похожий на потрескивание сломанной балки — смех или раздражение, разобрать было трудно.

— Ишь ты, манипуляторша мелкая. Уже условия ставит. Всё. Книгу — сюда, и дуй в город, пока я сам тебя туда не отнёс за шкирку.

— Ну дяяядя Черви—

— Цыц! — оборвал он. Жвалы щёлкнули, как ловушка. — Я дважды не повторяю, Миа.

Миа что-то пробормотала себе под нос — слишком тихо, чтобы расслышать, но явно не без упрёка в адрес старого хитинца. Затем, нехотя, с величайшим сожалением и последним взглядом, полным тоски, протянула ему книгу. Склонив голову и скрестив руки на груди, она будто вся сжалась в ожидании приговора.

Червид взял книгу. Кожаная обложка потрескалась от времени, корешок держался на добром слове, а страницы были исписаны неаккуратным, но живым почерком. Он раскрыл первую — и будто окостенел. Клешня, державшая книгу, слегка подрагивала. Жвала медленно затряслись, издавая тревожный, едва слышный скрип.

— Ты где это взяла, негодница?! — прошипел он, не поднимая головы.

— В… в библиотеке?.. — выдохнула Миа, ощутимо сжав плечи. — Мне было интересно… А взрослые…

— И правильно сделали, что не дали! — рявкнул Червид, щёлкнув жвалами так, что Миа вздрогнула. — Ты бы ещё некрологи побежала читать! Это же «Неоконченная Летопись»! Сколько же раз мне повторять — не детская это книга. Там такое описано… такие ужасы… даже взрослые, когда читают, потом по ночам вздрагивают!

Он с отвращением плюнул на пол — слюна зловеще зашипела на камне — и ловко спрятал книгу куда-то под многослойные накидки, словно у него внутри был встроенный сейф.

— Всё. Я это конфискую.

— Конфи-чего?

— Конфискую. Проще говоря — изымаю. Уж если тебе так понятнее.

— Изы... ох, да ну вас с этими вашими «проще говоря», — фыркнула Миа, вздернув нос. — Напридумывают десять слов для одного и ещё гордятся. Сиди потом, мучайся, разбирайся — то ли конфисковали, то ли прокляли.

Она хихикнула, сдёрнув капюшон с головы. Янтарные глаза сверкнули с лукавым огоньком, а улыбка расползлась от уха до уха, открывая пустоту на месте третьего верхнего зуба справа.

— Поумничай мне тут ещё, — пробурчал Червид, но в голосе его уже не было ни ярости, ни строгости — только старая добрая усталость. — Всё. На выход. Пока я не решил и тебя за пазуху не пихнул.

Червид тяжело вздохнул, наблюдая, как Миа с демонстративным фырканьем разворачивается к выходу. Манерная, как балерина в пыльном театре. Он щёлкнул клешнёй, и алый огонёк с лёгким треском вспыхнул, осветив кладовую. Свет мягко скользнул по фигурке девочки, ловя каждую складку её мантии, и блеск озорных глаз.

Кожа у неё была тёплого, закатного цвета — ни жёлтая, ни розовая, ни коричневая — а именно такая, как бывает в небе за мгновение до того, как светило окончательно прячется за горизонт. Она была энлинидой — существом тонкой природы, с крупными выразительными глазами, в которых, казалось, отражались звёзды, которые она ещё никогда не видела. У энлинов, как известно, не было ни волос, ни бровей, зато были те самые загадочные наросты — вихры и локоны — особые, лёгкие, мягкие, почти невесомые как мох в утренней росе.

У Мии вихор над лбом был особенно крупным — почти полностью закрывал левый глаз, будто эта часть мира пока была ей не по возрасту. Локоны на висках и затылке лениво покачивались при каждом её шаге, придавая походке девочки странную, убаюкивающую грацию. У мальчиков-энлинов таких вихрей, конечно, не было — зато у них росли бороды, способные соперничать с мхом древних деревьев по густоте и упрямству. И всё это — вихор, локоны, широкая мантия, слишком длинные рукава и эта непрошибаемая, наглая улыбка — превращало её в маленькую разбойницу, живую шалость на ножках, готовую в любой момент выкинуть что-то эдакое. И вряд ли кто-то, даже сам Червид, мог сказать, что именно она выкинет в следующий раз.

— Шалопайка, — буркнул себе под нос Червид и покачал головой, — Глядишь, весь тоннель вверх дном перевернёт, и ещё скажет, что это само случилось.

Миа вышла в тоннель и, сцепив руки за спиной, принялась раскачиваться с ноги на ногу, будто маленький метроном, нетерпеливо выжидающий, когда за ней появится Червид. Стоило старику продраться сквозь вялую завесу лозы, как девочка сорвалась с места и, едва касаясь пола, поскакала вприпрыжку к потухшему костру, словно шальная искорка, которую ещё не успели загасить.

— Стой, не беги так, — проворчал Червид, тяжело выпрямляясь. — Споткнёшься же.

— Ну и пусть, — пожала плечами Миа, не оборачиваясь. — Я и раньше падала.

— Давай не сейчас, — буркнул старик. — И тише, если не хочешь, чтобы эхо-звери пришли на шум твоего голоса.

Миа резко остановилась. Она медленно обернулась, глаза её расширились.

— Эхо-звери? Это те, что эхит...

— Цыц! — с неожиданной яростью рявкнул Червид, и в его голосе зазвенело что-то, от чего стены будто вздрогнули. — Не называй их. Никогда. Ни вслух, ни про себя.

Миа съёжилась. Казалось, даже вихор на её голове пригладился, подчиняясь страху. Старик метнул тревожный взгляд в сторону узкого прохода, уходящего вглубь земли, и пробормотал что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли ругательство.

Он подошёл к девочке, и та опустила взгляд, начав елозить носком сапога по пыльной трещине в полу.

Червид вздохнул. Словно вся тяжесть мира, накопившаяся за десятки лет, сейчас опустилась ему на плечи. Он протянул одну из своих клешней — не властно, но спокойно, почти по-отечески.

Миа сперва замешкалась, будто раздумывала — брать или не брать. Но всё же её крохотная ладонь легла на тёплую хитиновую поверхность. И они пошли дальше — через пыль, тьму и шёпоты старых камней, в которых, возможно, всё ещё жили те, чьё имя лучше не называть.

— А почему…? — начала было Миа, но вдруг осеклась, словно сама мысль испугала её.

— «Почему» что? — спросил Червид, не оборачиваясь, но с той особой настороженностью, с какой слушают шёпот в темноте.

— Почему их зовут эхо-зверями, а не… ну… — Миа понизила голос до почти неслышного шороха, — то-слово-которое-нельзя-говорить?

— Потому что примета такая, — тихо, но чётко произнёс старик. — Не хочешь, чтобы пришли — не зови. Существа, чьи имена шепчут только в кошмарах, не любят, когда их забывают. И терпеть не могут, когда их вспоминают вслух.

Он помолчал, а затем добавил ещё тише:

— Да и вообще… лучше в тоннелях никого не звать. Мало ли кто откликнется...

В его голосе что-то надломилось. Миа почувствовала это — будто в старом-старом дереве вдруг появилась новая трещина. Казалось, что ещё чуть-чуть, и Червид сгорбится совсем, станет тенью самого себя и растворится в пыли.

— Прости… — прошептала девочка, и её голос звучал на фоне мрака почти как извинение перед миром.

— Кто тебе вообще сказал это слово? В городе ведь запрет. Сотни лет никто его не произносил.

— Ах, ну... — Миа замялась. — Дедушка.

— Дедушка?! — Червид резко остановился и щёлкнул клешнёй так, что звук отозвался в стенах недобрым эхом. — Кёль?! Вот старый жук, достанется ему от меня! Он же знает, как опасно…

— Он не со зла, — быстро сказала Миа. — Я спросила — он ответил. И ещё велел никому не рассказывать. А я… ну, я же вам доверяю…

Старик покачал головой, будто отгонял не мысли — воспоминания.

— Прохиндей он, твой дед. Шельмец книжный. Знает ведь, что нельзя, а всё равно болтает. — Он тяжело вздохнул, и даже огонёк, плывущий впереди, будто на мгновение потускнел. — Но ладно. Просто пообещай мне, Миа — никогда не произносить это слово. Ни в тоннелях, ни дома, нигде. Некоторые слова не стоит даже думать.

Девочка кивнула. Медленно, со всей серьёзностью, на какую только была способна. И шагнула рядом со стариком, крепче сжав его клешню, словно надеялась, что он прогонит все эхо этого места — и те, что звучат, и те, что могут вернуться.

Вот они достигли костра. Миа вновь подняла взгляд на старика.

— А они часто тут появляются? — в её голосе зазвучало нечто среднее между любопытством и тревогой.

— Кто? — отозвался Червид, не оборачиваясь. Он, казалось, заранее знал, к чему клонится разговор, но всё равно дал ей шанс спросить.

— Ну… эхо-звери.

— Нет, нечасто, — отозвался он, раскалывая одно из сухих поленьев клешнёй. — Шастают иногда в дальних тоннелях, ближе к самому краю Лабиринта, но сюда… сюда почти не суются.

Он бросил щепки в костёр, и огонь тихонько треснул, точно проснувшийся от полудрёмы зверёк.

— Правда, — продолжил он, усаживаясь на валун рядом, — лет сорок назад случилось нечто. Два эхо-зверя, мелкие, но всё же — настоящие, пробрались в город. Никто толком не понял, как. Появились прямо на рассвете, когда все ещё спали, — и начали звать. Громко. Будто кто-то тонул или кричал о помощи.

— И что было? — Миа сжалась, поджав под себя ноги.

— Ничего хорошего. К счастью, улицы были пусты. Кто-то их заметил из окна, кто-то услышал. А они всё звали, всё тянули свои «помогите», будто никто не видел их кровожадных пастей и острых когтей.

Он подбросил ещё щепок в костёр, и пламя, будто вздрогнув, пошло вверх лёгким языком.

— Уснули прямо посреди площади. У этих созданий странные ритмы. Мы окружили их всем городом. Прямо как на ярмарке — только вместо музыки был страх. Погнали обратно в тоннели. К счастью, то был молодняк — испугались и ушли. А могли ведь… — он замолчал.

— Могли что? — спросила Миа, еле слышно.

— Могли начать звать по-настоящему. Не нас. Кого похуже. — Червид наконец посмотрел на неё и пригладил рукой складки мантии. — Ладно, хватит ужасов. Сиди пока тут. Погреешься у огня, а потом — сразу домой. Договорились?

— Да, дядя Червид. А ты деду не расскажешь? Ну, о том, что я была в кладовой, — с тихой надеждой спросила Миа, пряча взгляд и медленно вертя в руках угол мантии.

— А с чего бы мне молчать? — хмыкнул старик, размешивая угли. — Мне уже надоели твои побегушки по тоннелям. Может, если хоть раз получишь от деда как следует, поумнеешь наконец.

— Нет, пожалуйста, дядя Червид! — Девочка вскочила на ноги, её вихор дрогнул, а глаза округлились. — Не говори ему ничего! Я честно-пречестно больше не буду туда бегать!

— Честно-пречестно, говоришь? — усмехнулся Червид, поднося свой крохотный алый огонёк к сердцевине костра. — И с чего бы мне тебе верить?

— Я расскажу, как прошла в обход вас, чтобы попасть в кладовую, — выпалила Миа, словно выложив козырь.

Червид резко повернул к ней голову, и его клешни нервно подёрнулись.

— То есть как это — в обход?

Миа, чуть задетая его тоном, шагнула к краю арки, с важным видом указывая в сторону небольшой расщелины в стене, едва заметной за лозой и тенью.

— Вон там щель. Можно протиснуться в соседний тоннель, если постараться. А потом — ещё одна, ближе к кладовой. Вот так я и прошла, — закончила она гордо, будто только что раскрыла секрет мироздания.

Червид щёлкнул жвалами, вытянул шею, глянул на указанное место и мрачно погрозил девочке клешнёй.

— Если ещё хоть раз выкинешь подобный трюк...

— Не-не-не, дядя Червид, — перебила его Миа, торопливо махая руками. — На сей раз даю честное слово! Честнее некуда! Даже перед всеми лунам бы поклялась, что не полезу туда больше.

Старик насупился, пробормотал себе что-то под нос, потом, вздохнув, как бы капитулируя перед собственной совестью, нехотя кивнул.

— Ну ладно-ладно, так и быть. Не расскажу. Пока. Садись, — он постучал по блоку рядом с собой. — Я налью тебе чая. Замёрзла ведь, небось.

Миа вернулась к каменному блоку, села, поджав под себя ноги, но демонстративно отодвинулась от костра, будто хотела убедить старика — но больше, саму себя — что ей вовсе не холодно. Только вот губы у неё всё-таки подрагивали, выдавая обман, а руки она глубоко спрятала в рукава, словно в них хранилось последнее тепло.

Червид, конечно, всё заметил. Он вообще всегда замечал больше, чем говорил. Но на этот раз не стал отпускать ни одной колкости — просто шевельнул жвалами, как будто прогонял невидимую муху, и полез под свои лохмотья. Там, среди множества пуговиц, узелков и засушенных трав, скрывалась старая цепочка с привешенной к ней жестяной чашкой, помятой и закопчённой, как и котелок на огне.

Осторожно налив в неё душистого чая, Червид протянул чашку девочке.

— Вот, держи. Осторожно — не обожги язык.

Миа взяла чашку обеими руками, и, будто по волшебству, вся её наигранная стойкость растаяла. Она прижала ладони к тёплому боку чашки, плечи её опустились, дыхание стало ровнее, и даже губы больше не дрожали. На лице появилось выражение, которое никак не вязалось с её предыдущим заявлением — слишком довольное, слишком мирное. Почти счастливое.

— Спасибо, дядя Червид, — прошептала она, почти не касаясь губами горячего чая. — Я… я и правда замёрзла.

— Раз уж ты тенью скользишь по тоннелям, так хоть оделась бы потеплее, — проворчал Червид, поправляя плащ, который давно уже был больше дырой, чем одеждой. — Знаешь же, зима у порога. А на тебе — старая дедова мантия, и та — в заплатах.

— Зима? — переспросила Миа, наклоняя голову вбок, словно пыталась рассмотреть слово под новым углом. — Это когда всё покрывается белой пылью?

— Не пылью. Снегом. Замёрзшие капельки воды, что падают с небес, как серебряные слёзы мира.

— С небес? Это с потолка, что ли? — серьёзно уточнила она. — Я видела, как с потолка в тоннеле капает вода. Она тоже может стать снегом?

Червид лишь покачал головой и грустно хмыкнул.

— Эх, Миа, если бы всё было так просто… — вздохнул он, махнув своей угловатой клешнёй. — Вода в тоннелях — другая. Она просачивается из стен, а не падает с неба. Видишь ли, когда-то… когда мы жили наверху, над нами не было потолка. Только небо — огромное, как мечта. Тогда был и дождь, и снег, и день такой ясный, что свет сам пел. Ходить можно было куда угодно — без страха, без чудовищ, без каменных стен, что шепчут по ночам.

Он умолк, а пламя в костре будто тоже стало тише, вслушиваясь.

— А теперь мы здесь, — добавил он после паузы. — Но зима всё равно найдёт нас. Даже под землёй.

— Так вот про какую поверхность шла речь в Летописи… — протянула Миа, расширив глаза. — Я думала, это просто ещё один уровень Лабиринта.

Червид не ответил сразу. Он медленно просунул клешню за пазуху, словно доставая не вещь, а воспоминание, и извлёк оттуда потрёпанную книгу с выцветшими символами на обложке. Жвалы его дрожали, когда он раскрыл её.

— Здесь… — произнёс он с тихим почтением, — здесь говорится о прошлом. О тех днях, когда мы ещё жили наверху. До того, как пришла Тьма, до того, как появились чудовища. Просторные земли А́стума купались в лучах Э́нилайн — светила, что ласкало землю, как тёплая ладонь. И все, кто жил тогда встречали рассветы с трепетом, как возвращение чуда… Но Свет, Миа… Свет ушёл от нас. Он поднялся высоко — и отвернулся. Мы остались здесь, запертые глубоко под землёй. В стенах Лабиринта.

— Это про тот луч, да? — выдохнула Миа. — Я не дочитала… Там было написано, что из неба вырвался луч Света, и после этого на Астум опустилась Тьма. Но… разве Свет мог сделать такое?

— Не знаю, — покачал головой Червид. — Я стар, Миа, но родился уже здесь, в глубине. Никогда не видел ни неба, ни Энилайн. Лишь слова в книгах… да отблески в костре. И, боюсь, не увижу никогда.

Он потянулся к золе, словно хотел унять что-то в груди движением, но дрожащая клешня уронила кочергу. Та с гулким звоном покатилась по каменному полу, оставив в воздухе дрожь. Червид опустил голову, будто звук этот был не просто случайностью, а приговором.

— Но страшнее всего то, — прошептал он, — что без Света наш мир угасает. Медленно, как костёр, которому забыли подбросить дров. Сила, что однажды дала нам жизнь, теперь обратилась спиной… и Тьма становится всё гуще, всё злее с каждым днём.

Миа смотрела на него — и словно впервые действительно видела. Не ворчливого старого хитинца, который вечно журит её за шалости. А того, кто хранил в себе память целого погибшего мира. Кто носил в сердце ту самую боль, о которой никто здесь больше не говорил вслух.

Червид замер, глядя в алое пламя. И вдруг по его узким жвалам скользнула крошечная прозрачная капля. Слеза. Её почти нельзя было заметить — она блестела, как утренний иней на давно забытых холмах. А потом — упала на камень.

И стало как-то особенно тихо.

— Дядя Червид?.. — тихо прошептала Миа, наклоняясь вперёд. — Вы… вы плачете?

Старик вздрогнул, будто его выдернули из снов, что жили глубоко под хитиновым панцирем. Он поспешно надвинул свою потрёпанную шляпу почти до самых жвал и, шаркая клешнёй, потянулся за кочергой, стараясь выглядеть как обычно — рассеянно и строго.

— Что ты, что ты… — проворчал он, не глядя на девочку. — Просто дым от костра… режет глаза. Вечно он так. Хитинцы не любят копоть.

Он поднялся, стряхнул пепел с плаща и неуклюже постучал кочергой по камню.

— Нам, пожалуй, пора в город. Допивай чай, дитя. И собирайся.

Но голос его уже не был таким уверенным. Он звучал тише, словно отдалённое эхо древнего времени, которое всё ещё жило в страницах летописи — и в нём самом.

А Миа, сжимая в ладонях почти остывшую чашку, смотрела на Червида по-новому. В его тяжёлом молчании вдруг стало больше света, чем в самых ярких факелах Лабиринта.

Осушив чашку до последней тёплой капли, Миа ловко спрыгнула с каменного блока, стараясь не всплеснуть мантией золу. Червид тем временем уже успел погасить костёр, накрыв его щепоткой пыли и грустью, как будто укрывал воспоминание, которое не хотел делить с остальными. Он щёлкнул клешнёй, и алый огонёк вновь вспыхнул в темноте тоннеля, будто сердце, которое всё ещё бьётся, несмотря на усталость.

Но в этот раз и Миа не осталась в тени.

Она важно похлопала себя по мантии, как это делают взрослые чародеи в книгах, и выудила из складки точно такое же стальное кольцо, как у Червида. Надев его на указательный палец, он щёлкнула — и над её ладонью затрепетал крошечный огонёк.

Червид покосился на неё с характерным стариковским прищуром, уже открыл было рот — но передумал.

«Пусть учится, пока ещё не поздно», — подумал он, пряча на лице тень гордости под привычной маской ворчливости.

А Миа и правда была рада учиться. С тех пор как Червид подарил ей на пятый день рождения эа-кольцо — в народе просто «проводник» — она ни на день не оставляла тренировок. Ей казалось, что с каждым новым искрящимся огоньком она чуть ближе к чему-то важному. К свету.

Обычно именно в этом возрасте дети впервые начинали осваивать азы чар. Им в этом помогала могучая и таинственная энергия — а́нхсум. Её никто никогда не видел, но каждый чувствовал. Она была повсюду: в корнях, что цеплялись за скалы, в каплях влаги, в камне и даже в тишине. Анхсум тёк, как невидимая река сквозь всё сущее — от самых глубоких впадин земли до запредельных звёздных высот. Способность контролировать и направлять анхсум, называли Э́а.

С изобретением проводников разумные расы научились пользоваться своим даром. С помощью Эа они освещали тёмные помещения, лечили раны, зажигали очаги, приводили в движение удивительные механизмы и творили всевозможные чудеса. Но в последние века волшебство перестало быть роскошью. Теперь это было оружие. Щит. И единственный барьер между жизнью… и Тьмой.

Каждый в Лабиринте знал, что такое Тьма. Но не все осознавали, насколько жива она на самом деле. Тьма была не просто отсутствием света. Это было существо. Хищное, бесформенное, холодное и неумолимое.

Пока светило Энилайн согревало Астум, Тьма оставалась за границей — тенями под камнями, ночами в лесах. Но однажды, в день, о котором теперь говорят лишь шёпотом, в небесах сверкнул луч. Яркий, ослепляющий, как гнев самого Света. И тогда Тьма разорвала все границы. Она хлынула на мир, как разлитое чернило, пожирая города, топя поля, стирая с лица земли всё, что было знакомо и дорого.

Горы исчезли. Реки стали чернильными линиями. Небо почернело. И всё, что осталось от великого Астума — это пещеры. Подземные норы. Тёмные, глубокие, как сами страхи.

Выжившие народы укрылись в глубинах мира, в подземном Лабиринте. То была колоссальная сеть ходов, комнат и улиц, защищённых от Тьмы… хотя бы на время. Но даже здесь она не оставила их в покое.

Потому что самая страшная её черта — не в бесконечном мраке, а в голосе. В голосе, что живёт внутри. И она не просто таится там. Нет. Она разлагает. Проникает в разум, шепчет, путает мысли, отбирает чувства. И когда всё внутри рушится, Тьма забирает тело. И тогда, тот кто попал под её влияние — исчезает. А на его месте — остаётся чудовище.

— Постой, — прошептал Червид, остановившись у арки, разделявшей два тоннеля. Миа тут же замерла. Старик осторожно выглянул за край и направил огонёк вглубь сгустившейся темноты. Не заметив ничего подозрительного, он тихо выдохнул: — Уф, хоть в этот раз без приключений.

— Каких ещё приключений? — с интересом спросила Миа, заглядывая через его плечо.

— Паршивых, — буркнул он. — В прошлый раз я здесь такое увидел... — он вздрогнул, будто от пронизывающего холода, и протиснулся под аркой.

— Что ты увидел? Оно было страшное, да? — не отставала девочка.

— «Страшное», — передразнил он. — После такого и умереть недолго. Там был кромешник. Выскочил на меня с ухмылкой до ушей... До сих пор перед глазами стоит.

— Кромешник? — с некоторым разочарованием протянула Миа. — Как Господин Бургомистр, что ли?

— Гораздо хуже, Миа. Бургомистр — он всего лишь порченный фиал, если по-умному. А этот был уже тенью. Бедняга... Думаю, ему недолго осталось.

— Ого... Я бы на такого посмотрела.

— Ещё чего! — фыркнул Червид. — От таких зрелищ кошмары годами снятся.

Миа насупилась и гордо заявила:

— Я не боюсь никаких кромешников. И кошмары мне не страшны! Мне уже шесть лет, я взрослая!

— Ну-ну... героиня нашлась, — усмехнулся старик. — А ну-ка, расскажи-ка мне ещё раз, как ты в ту ночь выбежала на улицу из-за «чёрного облака, что за тобой гналось» ... А оказалось — сон.

— Так не честно! Мне тогда было четыре!

— И что? Всего два года прошло. Думаешь, ты так уж изменилась?

— Конечно! Я теперь сильная, быстрая, и смелая! Любого врага победю!

Червид закатил глаза, но сдержать улыбку не смог:

— Ну-ну, верю на слово. Только давай свои победы праздновать уже в городе, а не в тоннелях, хорошо?

— Ладно... Я всё равно собиралась с ребятами в «импрено́н» играть.

— И как последняя партия? Победила?

— Не-е, Даном меня обыграл. Думаю, это всё из-за моих трёхгранников. Они какие-то кривые.

— Или ты просто не хочешь признать, что проиграла, — поддел её Червид.

— Эй! Я вообще-то всех ребят два раза подряд обыграла! — возмутилась Миа.

— Так чего ж теперь не обыграешь?

— Я же говорю, трёхгранники кривые! У Данома они из жести, а у меня деревянные. Все отбитые, в трещинах... Вот были бы у меня нормальные...

— Кто-то завидует, как я погляжу, — усмехнулся старик.

— Дядя Червид! — топнула ногой Миа и сложила руки на груди.

— Ладно-ладно, не дуйся. Это была шутка.

— В следующий раз я точно его обыграю. Пусть хоть из кристалла себе трёхгранники сделает — всё равно выиграю! — буркнула она, сердито шаркая ногами по полу, поднимая облачко пыли. — А-апчхи!

— Да не угаснет твой фиал, — произнёс Червид, будто ждал этого момента.

— Ох, спасибо...

— Вы с дедом к зиме подготовились?

— А как же! У нас весь задний двор хворостом забит. А ещё дедушке наконец-то удалось прочистить трубу в дымоходе. Там столько сажи было — мы её ведрами выносили! — оживилась Миа. — И вяженьки собрали — целую бочку! Ещё овощи замариновали.

— Хорошо. Прошлая зима была лютой. Надеюсь, в этом году Тьма сбавит обороты.

— А Фестиваль будет? — вдруг спросила Миа.

— Фестиваль?

— Ну, Седого Пламени.

— Серого Пламени, — поправил её Червид. — Честно? Не знаю. Ты же помнишь, в прошлом году артисты так и не приехали. Да и дорого всё это нынче…

— Но, дядя Червид! Это же всего раз в году! Неужели Господин Бургомистр не может найти хотя бы мешочек эстэрциев? Ну хоть для менестрелей!

— Найти — может, — буркнул Червид. — А вот захочет ли… — и произнёс это так, будто знал ответ наверняка: не захочет.

И Червид был прав.

Господин Бургомистр был кромешником — ещё не до конца обращённым, но уже пропитанным их гнилой идеологией. Его кожа стала серой, как холодный пепел, глаза сверкали, словно два фонаря в тумане, а на губах застыла зловещая полуулыбка, не исчезавшая никогда. Ему было глубоко плевать на жителей своего города. Да и на самого себя, кажется, тоже — он уже давно забыл собственное имя.

Сидя в ратуше, он предавался всевозможным извращённым удовольствиям, которые с каждым днём становились всё более безумными и чудовищными. Его почти не видели среди обычных горожан — всё чаще он появлялся в обществе таких же кромешников, как он сам: зловещих, хохочущих, с искажёнными лицами и пустыми глазами.

Господин Бургомистр нередко устраивал в местной таверне буйные пиршества, от которых заведение сотрясалось до основания. Хозяйка таверны, госпожа Брантгерд, терпела это из последних сил — ведь именно ей приходилось убирать за ними тот хаос, который оставался после очередной ночи разгула. Кромешники лишь смеялись в лицо её усталости, выплёвывая с желчью похабные песни и объедки.

Но Бургомистра это не заботило. Он убеждённо твердил, что быть кромешником — это не проклятие, а пробуждение. Он всё активнее пропагандировал это, стремясь убедить горожан, что обращение — путь к свободе, к истинной сути. И пусть большая часть жителей отвернулась от него, решив, что такой мерзавец не может быть управителем, — Бургомистра это ничуть не остановило. Повышение налогов быстро «отрезвило» народ, и в городе снова воцарилась тишина.

К счастью, кромешников в городе становилось всё меньше. Кто-то ушёл, навсегда растворившись в тоннелях. Кто-то просто затаился, прячась в домах, словно в скорлупе. И хотя Миа никогда не видела настоящего кромешника, она знала, как они выглядят — дедушка описывал их подробно. Чёрная, как ночь, кожа. Огромные немигающие глаза без зрачков, светящиеся во тьме. Улыбка, словно жуткий месяц, растянутый от уха до уха.

Этот образ и пугал, и зачаровывал Мию. Она не могла объяснить почему, но каждый вечер, когда город погружался в сон, она подходила к окну. Смотрела. Ждала. Мечтала — нет, жаждала — хотя бы краем глаза увидеть одинокую фигуру кромешника, скользящую по безмолвным улицам.

Холодный тоннельный воздух сменился на тёплый, городской. Паутина инея на стенах начала медленно таять, и впереди показался высокий свод, украшенный двумя резными колоннами, между которыми вела пятиступенчатая лестница. Сквозь арку под сводом в тоннель лился яркий свет. Алые огоньки Мии и Червида в последний раз сверкнули и исчезли, на мгновение озарив потемневшие от времени металлические буквы, складывающиеся в слово: КОСТРИЩЕ.

В Лабиринте существовало всего четыре города, каждый из которых располагался в огромном треугольном атриуме, способном вместить тысячи зданий и сооружений.

Кострище — город на западе Лабиринта — стал пристанищем для чуть более шестисот существ разных рас и национальностей. В отличие от остальных городов, здесь дома выстраивались вдоль стен в три ряда, чтобы снизить риск масштабных пожаров. В память о последнем из них в городе установили мемориал.

В самом центре просторной мощёной площади, окружённая идеально отполированным кольцом из гладкого камня, возвышалась белоснежная плита удивительной красоты. Вокруг неё в завораживающем танце кружились крошечные лазурные огоньки, отражаясь в кристально чистой воде, заполнявшей кольцо. Это и был Мемориал — достопримечательность, гордость и печаль Кострища. Те, кто впервые попадал в город, замирали перед ним, испытывая необъяснимое желание прикоснуться к сияющей плите… пока не замечали тонкие строчки, высеченные по её краям.

Это были имена погибших в страшном пожаре, случившемся сорок лет назад.

Когда-то, до трагедии, город, ныне известный как Кострище, звался Торгоградом — и был самым богатым, шумным и живым местом во всём Лабиринте. Именно здесь зародилась торговая сеть, и даже была выстроена железная дорога через весь Северный Лабиринт, связавшая Торгоград с другим крупным городом — Синим Светочем. С каждым годом он рос, креп и сиял... пока однажды не обратился в пепел.

Огонь пожирал всё. Чёрный дым застилал вершину атриума, раскалённый пепел сыпался с на головы погорельцев, как проклятие. Немногие выжили. Пол и стены треснули и почернели, воздух пропитался гарью. Это были дни страха. Дни бесчисленных слёз. Это был конец — конец Торгограда и его гордых жителей.

Но те, кто выжил, начали восстанавливать город. Камень за камнем. Шаг за шагом. Только это уже был не тот Торгоград. Новые дома были кривыми и тусклыми, склады пустовали, а ночи стали тише, мрачнее и холоднее. Именно тогда у руля оказался Господин Бургомистр. Возможно, уже тогда он услышал Зов Тьмы — иначе как объяснить, почему он решил назвать восстановленный город Кострищем?

Горожане были потрясены и возмущены, но у них не осталось сил на протест. Они выживали. Они молчали. С тех пор белоснежная плита посреди площади служит зловещим напоминанием о былом счастье, сгоревшем в беспощадном пламени.

Червид приблизился к каменным ступеням и протянул Мии свою клешню:

— Давай руку.

На лице девочки расплылась довольная улыбка. С высоко поднятой головой и гордым видом, как настоящая королева, она вложила свою изящную ладошку в его мощную клешню. Неторопливо начала подниматься по ступеням, величественно, как по парадному залу.

— Ну-ну, нашла время выпендриваться, — проворчал Червид. — Будешь так по тоннелям шествовать — мигом окажешься в лапах Мастера Лабиринта.

Миа прыснула от смеха.

— Мастера Лабиринта? Дядя Червид, да брось, ну… его же придумали, чтобы пугать малышей. Ты бы ещё Зверем Мор’Глу́ком меня пугал!

— Вот ты... — Червид с трудом сдержал ругательство. — Повезло тебе, что я сегодня добрый.

Он остановился, опершись на воротину, и буркнул напоследок:

— А теперь марш домой. Дед, поди, уже тебя обыскался.

Слегка пожав плечами, Миа с лёгкой улыбкой миновала приоткрытые городские врата и, пока Червид возился с вечно упрямой связкой ключей, незаметно показала ему язык. Старик только покачал головой, вздохнул и, не торопясь, затворил за собой врата.

После тишины тоннеля городской шум показался особенно уютным — как тёплое одеяло после зимнего холода. Площадь, как всегда, жила своей вечерней жизнью. В садах шелестели листья фруктовых деревьев, где-то вдали звучала флейта, лёгкая, как ветер. Вдоль городской стены, у самых ворот, раскинулись ухоженные сады и огороды — и даже в столь поздний час там всё ещё копошились взрослые, работали.

Из окон домов лился мягкий пёстрый свет, преломляясь в разноцветных стёклах. Извилистые улочки и тенистые аллеи сияли причудливыми фонарями, разливая по мостовой радужные, будто акварельные, пятна. Всё казалось таким мирным, почти сказочным.

А в самом конце города, как часовой, возвышалась ратуша. Её единственная башня венчалась громадным колесом часов, которое медленно, почти торжественно вращалось, отсчитывая время. Десять вечера.

Миа шагнула вперёд — и тут же заметила большую толпу у самого центра площади. Над ней горела яркая вывеска, переливаясь всеми цветами радуги. Глаза Мии вспыхнули от восторга — она уже собиралась броситься туда, но…

— Кхм! — хриплый, выразительный кашель Червида был как удар по тормозам. — И куда это ты, дорогуша, собралась?

— Ой, да ладно вам, дядя Червид! — всплеснула руками Миа. — Там же торговцы приехали! — Она восторженно махнула в сторону толпы.

— Домой. Сейчас же. — Голос его стал особенно суровым. — И даже не думай возвращаться, пока не поговоришь с дедом. Всё. Учти, я за тобой прослежу.

Он медленно прислонился к стене, вытянул из-под одежды потрёпанную книгу и, помахав ею у неё перед носом, добавил:

— Уж поверь.

— Ну и ладно... — пробурчала Миа, обиженно надув губы, и нехотя зашагала прочь. Уходя от гомона площади, она свернула в ближайший переулок и, пыхтя от возмущения, забормотала себе под нос:

— «Отправляйся домой, бу-бу-бу...», «Я за тобой прослежу, бу-бу-бу...» ...

— Эй, Миа! — вдруг раздалось сверху.

Она вскинула голову и увидела на балконе второго этажа двух девочек-майлирид, весело машущих ей руками. Они были похожи, как две капли утренней росы: те же пышные каштановые волосы, заплетённые голубыми лентами, и одинаково пронзительные, немного грустные глаза. Сиреневая кожа их щёк покрылась румяными пятнышками от вечернего ветра.

— Айда к нам! — прокричала одна.

— Не могу, — Миа развела руками, узнав в них своих подруг — А́йлу и Лэй. — Мне к деду. Срочно.

— За что на этот раз влетело? — с озорным интересом спросила Лэй.

— Пока не влетело. Ну, почти, — усмехнулась Миа.

— Не тяни, ну, что случилось? — Айла вытянулась через подоконник.

Миа быстро огляделась, понизила голос до заговорщического шёпота:

— Я обошла Червида… и два часа просидела в кладовой с запретной книгой.

Сестрички тихо захихикали.

— И он тебя поймал? — хором спросили они.

Миа снова развела руками, и на её лице расцвела хитрая улыбка, обнажившая отсутствующий зуб.

— Ну ты даёшь, Миа! Я бы так не смогла… — Айла покачала головой с восхищением.

— Конечно не смогла бы, ты же трусиха, — фыркнула Лэй и потрепала сестру по голове.

— Сама ты трусиха! — возмутилась Айла, и обе снова прыснули в смех.

— Ладно, я пошла. — Нехотя бросила Миа.

— Если тебя накажут, и ты не придёшь на игру, мы скажем Даному, что тебя съели эхо-звери! — крикнули ей в след сестрички, прежде чем скрыться за рамой окна.

— Он только этого и ждёт... — с улыбкой пробормотала Миа, выходя из переулка.

Поздоровавшись по пути, кажется, с половиной улицы, Миа наконец добралась до дома. Это был двухэтажный коттедж из розовой и синей древесины — настолько необычный, что прохожие порой останавливались, чтобы его разглядеть, особенно вечером, когда загорались гирлянды из разноцветных фонариков и ягоды лозы начинали мягко светиться в темноте. Дом уютно ютился между древней библиотекой и садом ниссы — словно спрятанный между строками старинной книги.

Он всегда был для Мии чем-то большим, чем просто жильё. Это было место, где цветы пахли снами, а стены хранили тепло. Особенно волшебным дом становился зимой. Тогда дедушка разжигал камин, заваривал чай с пряностями, и, не выбирая книгу, просто садился в своё кресло, чтобы читать вслух. А Миа, завернувшись в тёплый плед с вышитыми зверушками, слушала о древних временах, о чудесах, дышащих в лесах, и зверях, чьи имена давно затёрлись на страницах мира.

Запах ниссы всегда напоминал ей о доме. Не о здании, а о том, что внутри него: тишина, в которую не страшно нырнуть. Безопасность, которую не нужно заслуживать. Любовь, которая просто есть.

С этой мыслью Миа решительно распахнула дверь. Внутри было тепло. Сняв сапоги и мантию, она ступила на ворсистый багровый ковёр, расшитый золотыми нитями. Гостиная, как всегда, была полна книг. Они стояли на полках, лежали стопками на столе, прятались под креслом и даже выглядывали из вазона, где давно не росло ничего, кроме забытых страниц.

Из камина доносился ласковый треск поленьев. В воздухе — тихое напевание. Голос — знакомый до щемоты.

Миа прошла мимо винтовой лестницы и остановилась у входа на кухню. Там, в облаке сладкого аромата, дедушка стряпал что-то особенно вкусное — судя по запаху, это было или варенье, или пирог. Он напевал себе под нос старую песню, которую знал только он — будто она была подарена ему в детстве кем-то очень добрым, но давно ушедшим.

Он был высоким, даже по меркам энлинов, с кожей цвета заката. Наросты на лице напоминали бороду и усы — странные, но неизменно мягкие при поцелуях в лоб. На нём был старенький багряный свитер с затёртыми локтями, просторный халат в мелкую клетку и такие штаны, что никто, кроме дедушки, не смог бы точно определить их цвет. Из карманов торчали бумажки — рецепты, списки дел, обрывки мыслей и, возможно, даже строчки стиха.

Миа стояла в дверях, чувствуя, как весь день — тревожный, насыщенный, немного страшный — постепенно тает, как ледяная капля в ладонях.

— Здравствуй, дедушка! — воскликнула Миа, выскочив из-за стены, как особо яркий луч из-за тучи. Лицо её светилось так, будто внутри неё жил маленький фонарик. Она явно надеялась его напугать.

— Здравствуй, моя шалунишка, — отозвался дедушка, быстро стянув с рук пёстрые прихватки — те самые, что всегда пахли горячим хлебом и карамелью, — и ловко спрятал их за спиной. — Ну что, рассказывай. Как прошёл твой день?

— Ну-у… я была в библиотеке, — протянула Миа с выражением на лице, которое обычно бывает у шкодливых питомцев.

— В библиотеке, говоришь? — прищурился дед, и в его глазах сверкнул тот самый хитрый огонёк, который всегда вызывал у неё легкую тревогу. — И что же ты там читала, любознайка?

— Да так… всякое… — пробормотала Миа, глядя куда-то мимо него и аккуратно пряча руки за спину, будто именно в них пряталось преступление.

— Всякое, значит? — дедушка почесал подбородок. — Очень любопытно. Только вот беда — я тебя там не видел. А знаешь почему?

Миа съёжилась. Голос её стал почти таким же тихим, как шорох страниц в пустом зале.

— Потому что ты работаешь в библиотеке...

— Угадала, — сказал дедушка с доброй, но слегка грустной улыбкой. — А теперь, давай честно: что же на самом деле делала моя замечательная, но ужасно хитрая внучка?

Губы Мии дрогнули. Она колебалась — было видно, как внутри неё борются страх и желание быть понятой. Наконец, шёпот слетел с её губ, хрупкий, как паутина на ветру:

— Обещаешь не ругаться?

— Обещаю, — кивнул дед. — Хотя уверен: ты знала, что ты поступала неправильно.

— Я… я ходила в тоннели, — почти плача, выдохнула Миа. — Я взяла книгу. Ту летопись, что лежит на самой верхней полке в исторической секции. Мне было ужасно интересно, и… я стащила её, пока никто не смотрел. А потом убежала читать в тоннели. Там тихо, и… и немного страшно, но я думала, что так лучше. А потом пришёл дядя Червид. Он меня нашёл… и вернул домой.

Она стояла, потупив взгляд, будто сама себя уже осудила и вынесла приговор. Но дедушка молчал. Он только смотрел на неё — не гневно, не с упрёком, а так, как смотрят на ребёнка, нашедшего дверь, которую взрослые пытались прятать.

Миа сжала кулачки, борясь со слезами. Дедушка улыбнулся.

— Не переживай, девочка моя. Я вовсе не собираюсь тебя наказывать. Что бы ты сегодня ни натворила — я уверен, это было тебе во благо. Главное, что ты здесь. И это уже само по себе чудо.

— Я… я правда не хотела красть эту книгу, — начала было Миа, но не успела выговорить и половины, как дедушка, скрипнув коленями, опустился перед ней и заключил её в тёплые, пахнущие древесной смолой и пергаментом объятия.

— Я знаю. Но в следующий раз, пожалуйста, просто спроси меня, прежде чем что-то брать. Особенно книги. Некоторые из них живут собственной жизнью, и не все настроены дружелюбно. А эту я бы прочитал тебе сам… если бы она не была такой… ну, такой мрачной.

— Прости… я больше так не буду! — всхлипнула Миа, и слёзы предательски скатились по её щекам.

— Ну же, — мягко сказал дед, — слёзы не делают сердца легче, только щеки мокрыми. Я не злюсь. Просто хочу уберечь тебя от некоторых знаний, которые, однажды пробравшись внутрь, уже не уходят. Я готов рассказать тебе обо всём — обо всём! — но только в своё время. И уж точно без книжных краж. Кстати… где сейчас эта летопись?

— Дядя Червид… кон-фис-ко-вал её, — выговорила Миа, вытирая нос рукавом.

— Ха! Старый бандит! Наверняка сам зачитался — уж я-то его знаю. Вот приду к нему — и пусть попробует не отдать! — рассмеялся дедушка и, поцеловав внучку в лоб, поднялся с хрустом, будто весь состоял из веточек.

Сверху, с деревянного потолка, донёсся глухой стук.

Миа подняла голову.

— Это дядя Бритт? Он вернулся?

Дедушка на мгновение потемнел в лице, как будто кто-то задул свечу в его глазах.

— Да… Он дома. Сейчас он… хочет побыть один. Не переживай. Завтра всё будет как прежде.

— Ему хуже, да?

Ответа не последовало сразу. Только тишина, такая густая, будто в неё можно было провалиться.

Дед медленно кивнул. Миа и сама всё видела. Дядя Бритт — брат её покойного отца — в последнее время будто бы растворялся. Он всё чаще уходил по ночам, не говоря куда, и возвращался пропитанный запахом дешёвого вина. Он почти не разговаривал с ней… да и с дедом тоже. Словно кто-то медленно откусывал от него кусочки. Или… Словно Тьма уже забирала его по одному слову, по одному взгляду, по одному сну. И если так пойдёт дальше, то однажды он не вернётся. Или вернётся… но уже не он.

— Но ты же не допустишь этого, правда? — с надеждой в голосе спросила девочка.

— Конечно, дорогая. У твоего дяди сейчас непростое время, и я делаю всё возможное, чтобы уберечь его фиал от порчи. Но давай не будем грустить раньше времени. Лучше посмотри, что я для нас приготовил.

Дедушка открыл дверцу печи, и глаза Мии распахнулись от удивления. Перед горнилом стоял закопчённый противень, а на нём дымился огромный круглый пирог с синими ягодами, выглядывающими из-под золотисто-рыжего теста.

— Ах, не может быть! — воскликнула она. — Пирог! С ягодами!

— С ягодами, — с улыбкой подтвердил дедушка. — И не с какими-нибудь, а с мани́кой. Видела ту толпу в центре? Это торговцы из «Северторга». Привезли кучу всего, но я выбрал самое лучшее — лукошко этих ягод. Настоящее сокровище!

— Маники? Какое странное название... Почему они так называются? — Миа медленно подошла ближе.

— Потому что манят каждого, кто учует их аромат.

Миа почти уткнулась в пирог носом, прежде чем осознала, что делает. Ощутила жар и тут же отпрянула, густо покраснев.

— Ой, и вправду манят... А где они их достали?

— Не сказали. Утверждают, что им кто-то продал, а тот кто-то — что место тайное. Так что это останется загадкой. — Он снова надел прихватки и потянул противень на себя. — Ах, какой чудесный пирог! Готов поспорить, он не хуже на вкус. Беги скорее мыть руки, а я накрою на стол.

Миа сорвалась с места и понеслась к умывальнику. В тот миг она напрочь забыла о торговцах, страшилках старика Червида и даже о жуткой записи из «Неоконченной Летописи», что говорила о мире, давно угасшем… мире, окутанном Тьмой.

«Мы рождены бояться — но каждый, кто живёт по-настоящему, однажды ослушался страха»

—...таким образом, — с расстановкой произнёс господин Ми́нхольд, оттягивая каждое слово так, словно оно стоило ему целой лекции по древней морфологии, — был окончательно стандартизирован и лексически кодифицирован тот вариант амикро́са, что ныне считается преобладающим в письменной и, в ряде случаев, устной коммуникации повседневного характера. Он, разумеется, сохраняет статус государственного, равно как и рекомендован в качестве основного средства межрегионального взаимодействия. В дополнение к вышеупомянутому, обучающиеся, проявляющие повышенный интерес, вправе ознакомиться с шах-хадом и канаси, двумя, скажем так, экзотичными, но фонетически и орфографически изощрёнными языковыми системами, предназначенными исключительно для подготовленных умов.

Он выдержал паузу. Щёлкнул языком.

— А теперь, — продолжил он, глядя поверх очков с видом мудреца, глубоко разочарованного тем, что вынужден тратить столь ценные знания на детский класс, — откройте ваши учебные пособия на странице сто двенадцать. Прошу вас аккуратно, без излишней суеты, переписать второе по счёту предложение второго абзаца. Трижды. Прописью. С полной пунктуационной точностью и соблюдением каллиграфических требований, предписанных на двадцать шестой странице вводного раздела.

Класс зашелестел, как стайка жуков-книгочеев — каждый ученик торопливо листал учебник, стараясь не выдать, насколько скучным показалось задание. Миа, угнездившись за четвёртой партой в третьем ряду, смотрела в книгу с выражением благородного страдания. Страницы пергамента пахли пылью, скукой и чем-то отдалённо напоминающим прокисшую алони́ку. Буквы на них выстроились в ровные, педантичные ряды — как солдаты на параде, которому она уже в сотый раз пыталась найти хоть каплю смысла.

Она действительно любила учиться — особенно читать, особенно если в книге были чудовища, загадки или хотя бы один призрак. Но правописание? Правописание для Мии было как зерновая каша без мёда — полезно, скучно и липнет к мозгу.

Господин Ма́рлок Минхольд — а он, увы, и был источником всей этой зерновой каши — был существом в целом безвредным, но удручающе серым. Майли́р преклонных лет, с лысеющей макушкой, хриплым голосом, щёлкающим языком и любовью к длинным, унылым монологам. Его походка — неспешная, с руками за спиной — навевала мысли о том, что он когда-то, возможно, был какой-то важной птицей. Или просто считал, что учитель должен передвигаться именно так.

Он говорил о языке как о храме, о буквах — как о священных артефактах, и только в самые редкие мгновения позволял себе отвлечься на что-то личное. К сожалению, даже тогда это было не лучше: рассказы о том, как он однажды потерял ботинок в болоте или зачем-то коллекционирует сломанные перья, не добавляли блеска его урокам.

Наконец, после пары ленивых перелистываний и одного зевка, Миа нашла злополучную страницу сто двенадцать. Она взяла своё перо — слегка погрызенное с конца, потому что Миа частенько жевала его, когда скучала, — обмакнула его в чернильницу и аккуратно коснулась пергамента. Чернила легли ровно, как и полагалось, но… ни одного слова так и не появилось. Потому что её мысли — как это с ними частенько бывало — уже упорхнули куда-то далеко, в сторону вчерашнего дня, когда воздух пах пирогом и победой.

Всё началось с дедушкиного пирога с маникой: хрустящего, сладкого, как сама радость, и настолько тёплого, что, казалось, в него тайком добавили кусочек первозданного света. Потом она направилась к Даному — её другу, врагу, сопернику и, как ни странно, почти всегда единственному, у кого находилось свободное место за столом для игры. Там были близняшки Айла и Лэй, говорившие в унисон, даже если ссорились, и А́рцци, такой робкий, что каждый раз спрашивал разрешения даже на то, чтобы походить своей фигуркой.

Они устроили матч-реванш в импренон. Даном, конечно, как всегда, был ужасно важным. Ему полагалось — ведь он был старше Мии на целых шесть месяцев (что в их возрасте звучало почти как «вечность»), и обладал настоящей доской для импренона, вырезанной из гладкого серого камня с зелёными прожилками. У него были даже все восемнадцать фигурок — и ни одной склеенной!

Остальные дети в Кострище довольствовались картами У́тба — такими старыми, что, кажется, помнили времена, когда прабабушки и прапрадедушки их обладателей ещё качались в колыбелях, или таскали фрукты у соседей.

Миа любила импренон. Почти так же сильно, как ненавидела манеру Данома ехидничать и делать вид, будто он знает всё на три хода вперёд, даже если не знал и одного. Он заставлял её злиться, ошибаться, бросать фигуры бездумно — а потом смеялся. Но вчера… Ах, вчера всё было иначе.

Почти проиграв, почти потеряв всё, она вдруг нашла в себе злую решимость — и вывернула игру наизнанку. Ход за ходом, она вернула позиции и наконец победила. А Даном остался с носом, полностью потеряв все фигуры, несмотря на огромное преимущество.

Миа улыбнулась. Она не написала ни единой буквы, но память о победе грела её лучше, чем весь класс, вся чернильница и весь язык амикрос, вместе взятые.

Перед Мией сидели Айла и Лэй — близняшки настолько неразлучные, что, по слухам, даже во сне разговаривали друг с другом. Они, вопреки школьному уставу, делили одну парту, и никто, даже самый занудный учитель, вроде господина Минхольда, не смел тому помешать.

Сейчас они сидели, прижавшись лбами, как два лепестка одного цветка, — одна писала правой рукой, другая левой, и движения их перьев были столь слаженными, что, казалось, строка рождалась не из чернил, а из дыхания.

Позади, чуть поодаль, восседал Арцци — единственный ученик, который, казалось, приходил на уроки господина Минхольда не по принуждению, а по зову сердца. Пока остальные сосредоточенно выводили буквы, он не только переписывал нужное предложение (с поразительной, почти вымершей аккуратностью), но и уже успел прочитать следующую главу, которую им предстояло пройти лишь завтра. Более того — он делал пометки на отдельном листе, выуженном из внутреннего кармана своей бордовой мантии, где, как поговаривали, прятался целый архив.

Арцци был кена́ри — существо, редкое и почти легендарное для этих мест. Его семья была единственной такой во всём Кострище, и местные дети сначала долго его пугались, затем долго интересовались, а следом просто приняли как должное, будто он — живой талисман школы. Тело Арцци было покрыто бурым мехом, уши — длинные, гибкие и вечно поникшие — торчали с макушки, а хвост — тонкий, мохнатый — мотался позади, будто отдельная личность. Розовый нос подёргивался всякий раз, когда он нервничал (что, бывало, довольно часто), а глаза — со светло-зелёными склерами и тонкими бирюзовыми зрачками — выглядели бы волшебно, если бы не его вечно сползающие очки с линзами толщиной в половину стеклянной банки.

Именно он вчера помог Мии окончательно разгромить Данома в игре. Когда мальчишка попытался провернуть хитрый, но весьма противоречивый ход, Арцци, не повышая голоса, аккуратно процитировал правило с номером и подпунктом — и весь матч обернулся вспять. Миа, сдерживая победную улыбку, мысленно отдала Арцци должное. А Даном, до сих пор хмурый, сидел в двух партах левее, не удостоив её ни взгляда, ни даже недовольного «тц».

— Пс-ст… Арцци… Арцци, ты слышишь? — прошептала Миа, наклоняясь вперёд с тем выражением лица, которое обычно предвещает либо заговор, либо очень глупую затею.

— Слышу, — пробурчал Арцци, не поднимая глаз. Его стилус продолжал скрести по пергаменту, будто само знало, что делать. — Мне некогда, Миа.

— Ох, брось, кому вообще нужно это правописание? — фыркнула Миа, перевернув перо между пальцами. — Мы же и без точек с запятыми прекрасно понимаем друг друга. Ты к празднику готов?

— Готов. Вечером у тебя, как и договаривались, — отозвался Арцци, аккуратно подправляя линию на полях, как будто именно от неё зависела стабильность мира.

— А Даном будет?

— Будет, — вздохнул кенари, чуть сдвинув очки. — Но он сказал, если ты ещё раз начнёшь напоминать ему про вчерашнюю игру, он сразу уйдёт.

— Что?! Он всерьёз думает, что я не захочу в очередной раз подтрунить над ним? Да это же был лучший момент недели!

— Та́ульдорф! — раздался хрипловатый голос, холодный, как дуновение ветра в подземелье. Миа вздрогнула и резко выпрямилась, будто кто-то дернул её за невидимую ниточку.

Господин Минхольд, возвышаясь над своим скрипучим, покрытым резьбой столом, смотрел на девочку поверх узких очков. Его глаза, тускло-жёлтые и сухие, как старые страницы, казалось, прожигали воздух между ними.

— Позвольте спросить… что вы там делали? — голос его был ровным, но в нём слышалось нечто зловещее, как в голосе того, кто много лет преподаёт среди детей и давно перестал верить в невинность.

— Я… я перо обронила, вот… — выдала Миа, глядя на пол с видом оскорблённой добродетели. Возможно, если бы она родилась актрисой, из неё получилась бы весьма посредственная, но очень уверенная в себе.

— Ваше перо, госпожа Таульдорф, находится справа от вас, — отчеканил Минхольд, медленно выговаривая каждое слово так, будто протирал им стёкла очков. — Если я ещё раз услышу, что вы перешёптываетесь во время урока, мне придётся применить меры. Школьная дисциплина — не подлежит обсуждению. Вам ясно?

Миа злобно обмакнула перо в чернильницу и процедила:

— Да, господин Минхольд.

И в сердцах пообещала самой себе, что однажды станет настолько важной шишкой, что сама будет решать, с кем и когда перешёптываться.

На несколько хрупких минут в классе вновь воцарилась тишина — та самая напряжённая тишина. Но...

— Арцци. Арцци. «Взгляни-ка», —прошептала Миа с таким видом, словно собиралась показать ему что-то запрещённое, но исключительно восхитительное.

Арцци медленно повернул голову, не отрываясь от аккуратной строчки, которую дописывал из уважения к буквам.

— Ну что? — буркнул он, поджав губы.

Миа, не теряя времени, вытащила из-за пояса крошечный, поношенный мешочек. Он был кривоват, с двумя глазами, нарисованными чернилами, и неаккуратно вышитой улыбкой, от которой становилось скорее тревожно, чем весело.

— Как тебе? — прошептала она с искрой гордости.

— Для пугала? — глаза Арцци тут же загорелись. Его нос задрожал.

— Ага. Дедушка всё подготовит. Айла и Лэй сказали, что принесут старые тряпки и дырявое пальто.

— Здорово... А где мы его установим?

Миа сделала паузу — драматичную, достойную престарелого чародея, что вот-вот раскроет секреты своего мастерства.

— В башне с часами, — торжественно произнесла она.

— Что?! На ратуше?! Ты с ума сошла?! — прошипел Арцци, хлопнув тетрадью, но вовремя спохватившись, пригнулся и аккуратно распахнул её вновь.

— Да тихо ты, — шикнула Миа, оглядываясь, не навострил ли уши господин Минхольд. — Я всё продумала. За башней есть лестница, и почти никто о ней не знает. Вечером мы поднимемся по ней. Установим пугало прямо под колоколом. И продолжим праздновать как обычно, но уже по-настоящему!

— Кхм-кхм, — раздалось прямо над ухом Мии — настолько внезапно, что она едва не выронила перо. Подняв взгляд, девочка увидела над собой господина Минхольда. Он возвышался, словно старинные часы с маятником, сложив руки за спиной и сверля её янтарные глаза холодным, безупречно вежливым взглядом.

— Полагаю, у вас на сегодняшний вечер имеются мероприятия столь исключительной важности, — начал он, голосом, который был сухим, как прошлогодний учебник грамматики, — что орфографические конструкции амикроса представляются вам делом сугубо второстепенным, не заслуживающим вашего внимания.

С этими словами он ловким движением выхватил мешочек у неё из рук — и, как будто оценивая редкий музейный экспонат, прищурился, глядя на криво вышитую мордашку.

— Интересно. Очень… самобытно. Завтра, госпожа Таульдорф, вы принесёте мне два полных пергамента. Первый — с обоснованием того, почему амикрос стал основным языком на территории Астума. Второй — с изложением историко-культурного вклада этого языка в развитие академической мысли.

— Но… но сегодня же праздник! — воскликнула Миа и чуть было не вскочила с места, но господин Минхольд, словно натянутая до предела ветвь, наклонился ещё ближе, и её внезапно потянуло вжаться в спинку стула.

— Тем лучше. Значит, вам удастся совместить полезное с.… приятным. Вы наверняка найдёте пару часов между украшением самодельного пугала и распитием ириска, щедро сдобренного специями, в компании праздничного пирога. В противном случае, полагаю, мне остаётся лишь обсудить ваш прогресс с господином Кёльвертом.

— Будто разговор с моим дедушкой что-то изменит… — пробормотала Миа, надеясь, что сказано это достаточно тихо.

Но у господина Минхольда были уши, натренированные многолетним преподаванием, и голосовое раздражение, натренированное ещё лучше.

— Изменит, — отрезал он. — Вы уже дважды позволили себе проявить ко мне непочтительность. Если не хотите провести остаток учебного года за дополнительными письменными работами, я настоятельно рекомендую вам сосредоточиться и, наконец, начать воспринимать свои занятия всерьёз.

Он вернул мешочек, почти швырнув его на стол, словно некий сомнительный артефакт, затем откашлялся с профессиональной церемониальностью и, не теряя ни секунды, продолжил прерванную лекцию в привычном, неторопливом темпе.

— Как вы могли заметить, в представленных образцах письменности буквы располагаются согласно определённой схеме. Этот способ называется вязью, и применяется…

Миа, стиснув зубы от негодования, шумно выдохнула, подперла щёку рукой и уставилась на мешочек. Тот, словно нарочно, блеснул своей кривой, вышитой улыбкой — будто смеялся вместе с Минхольдом.

* * *

Вне школьных стен царил хаос — радостный, живой и совершенно непедагогический. Воздух был полон звуков: соседи перекликались с балконов, обменивались последними сплетнями, которые эхом отражались от каменных фасадов домов; тележки с желтоплодом, крупнем и длинными свёртками неведомого назначения громыхали по булыжной мостовой, оставляя за собой полоски пыли и пригоршни выпавших плодов; а из таверны в конце улицы доносилось пение, которое, если и содержало слова, то только для тех, кто уже выпил достаточно, чтобы их понять.

Дети выплывали из школьных дверей, словно тени, освобождённые из Мирклуата: сначала с осторожностью, потом всё быстрее и быстрее, пока их радость не становилась почти неприличной. Казалось, что каждый из них сбросил с плеч не ранец, а проклятие. Они болтали, визжали, перебегали дорогу прямо перед носом тележек и смеялись так, будто день только начался. Все они — кроме Мии.

Старые учебники прижимались к её груди, словно броня, а губы сжались в тонкую линию. Она громко шаркала сапогами по мостовой, и если бы кто-нибудь внимательнее посмотрел ей в лицо, то заметил бы, как в янтарных глазах поблёскивала самая настоящая молния.

Каждый урок у господина Минхольда заканчивался для неё одинаково — нравоучением, замечанием или, чаще всего, наказанием, замаскированным под образовательное требование. «И пусть Миа знала: частично сама виновата», — она всё же считала своим долгом выразить протест. Иногда молча. Иногда очень даже не молча.

Но сегодня всё было иначе.

Сегодняшнее наказание подпортило то, чего она ждала целую вечность — Ночь Кривого Пугала. Она продумывала всё до мельчайших деталей: где собраться, какое пугало сделать, какую страшилку рассказать первой… а теперь — два пергамента, истина в последней инстанции, чернила, вязь и никакого веселья.

Праздник был, мягко говоря, неофициальный, но по-настоящему любимый детьми. В Ночь Кривого Пугала каждый делал своё страшилище — чем уродливее и жутче, тем лучше. Затем все собирались в тайном месте, где стояло это пугало, и начинали рассказывать истории — те, от которых кожа покрывается мурашками, а тени в переулках кажутся слишком живыми. После каждой истории зажигалась свеча — десять в сумме. Когда последняя догорала, дети с улюлюканьем сжигали пугало, а потом отправлялись пить горячий ириск и есть сладкий пирог, за столом, за которым царила тёплая, безмятежная атмосфера.

Но в этом году Миа могла попрощаться и с пирогом, и с безмятежной атмосферой. Всё, что ей досталось — это два сухих пергамента, урчание в животе и буря в груди.

Погружённая в собственные мысли, Миа едва не врезалась в женщину, выходившую из таверны. Это произошло бы наверняка, если бы в последний момент девочка не подняла глаза и не застыла, словно мраморная статуэтка. Женщина тоже отшатнулась, будто споткнулась о воздух, но, разглядев лицо девочки, тут же расплылась в улыбке.

— Миа! Привет, дорогая. Как у тебя дела?

Миа заморгала, сбитая с толку и внезапно забывшая, на что же именно была так яростно зла секунду назад. Перед ней стояла Ви́взиан — хозяйка таверны «Пылкий Камин» и, если верить местным сплетням, едва ли не главная движущая сила всего Кострища.

Высокая, горделивая энлинида, Вивзиан обладала тем типом внешности, который трудно не заметить: её пронзительные фтало-зелёные глаза будто бы светились изнутри, а кожистые локоны-наросты, густо спадавшие до плеч, напоминали чрезмерно крупные плоды кронарина. Она носила красную рубашку с короткими, пышными рукавами, тёмно-синий сарафан, подпоясанный добротным кожаным фартуком, и неизменный стальной цилиндр с чаем на поясе, от которого всегда исходил приятный медовый аромат.

Миа, хоть и редко с ней разговаривала, невольно улыбнулась в ответ. Было трудно не чувствовать к Вивзиан симпатии — даже если ты упрямый, разозлённый школьник с приговором в виде двух пергаментов на завтра.

Жители Кострища называли её не иначе как настоящей леди, хотя ни титула, ни замка за ней не числилось. Просто была она такой — единственной взрослой в городе, которая не боялась брать на себя ответственность. Именно Вивзиан, когда после пожара Кострище стояло полуразрушенным, не дожидаясь чуда, продала свои самые дорогие ингредиенты, лучшие вина и даже какой-то старинный агрегат, о котором говорили, будто он был способен превращать воду в алкоголь. За вырученные деньги она заказала лес, камень и стекло, а затем убедила господина Бургомистра собрать бригаду строителей — с чертежами в одной руке и со сковородкой в другой.

Скоро ветхие, скрипящие дома, от которых хотелось плакать даже камням, уступили место новым — крепким, тёплым, пахнущим свежей глиной и смолой. И хотя некоторые по-прежнему залатывали крыши, они больше не скрипели, как больные скелеты в метель. Старики до сих пор приходят в «Пылкий Камин» просто поблагодарить её, а дети, которым ещё не исполнилось и десяти, мечтают вырасти и стать «как тётя Вивзиан».

И прямо сейчас, Вивзиан смотрела на Мию не как на юную бунтарку с мечтами о страшных пугалах, а как на родную — с лёгкой добротой, в которой читалось понимание. Миа прикусила губу и вдруг почувствовала, как всё её раздражение ускользает — словно прячется под скамейку, как испуганный Ёри, под взглядом чаровницы.

— Здравствуйте, тётя Вивзиан, — наконец выдохнула Миа, будто всё утро шла сквозь густой туман и только сейчас увидела берег. — Со школы иду.

— Ну что, Минхольд опять весь урок щёлкал языком, как старый мёрлог? — прищурилась Вивзиан, бросив быстрый взгляд на охапку учебников, с которой девочка еле справлялась.

— Ага, — буркнула Миа и с облегчением прислонилась к забору, который жалобно скрипнул, словно сочувствуя. — Он нашёл какую-то жутко запутанную вязь и заставил нас её разбирать. А потом ещё и наказание мне влепил — два пергамента! Два, тётя Вивзиан! Он же знал, что у меня сегодня праздник! Если бы он не был таким… таким скучным…

— И ты, конечно, сидела тише всех, и ни словечка ему поперёк не сказала, — с притворной строгостью проговорила Вивзиан, скрестив руки.

— Ну… не совсем, — пробормотала Миа, глядя в сторону. — Может, я и болтала немного. Но он всё равно зануда!

— Миа, милая, — Вивзиан склонила голову, словно прислушиваясь к далёкому эхо. — Я понимаю, что Минхольд тебе не по душе, но к учителям надо относиться с уважением. Он строг, да. Но честен. И учит вас по-настоящему. Не абы как, а с толком. А главное — он справедлив.

— Справедлив?! — Миа всплеснула руками, так, что чуть не выронила половину своих учебников. — Он же как раз поступил со мной несправедливо! Как мне веселиться, когда я буду сидеть всю ночь и сочинять это огромное эссе?

Вивзиан хмыкнула, опустилась на корточки и заглянула Мии прямо в глаза. В этом взгляде было столько тепла, что он мог бы растопить любую ледяную вязь.

— Не хмурь брови, звёздочка, — сказала она едва слышно. — Если учитель дал тебе задание — это ещё не конец света. Напишешь его после праздника. Приходи ко мне. Я испеку пирог — тот самый, с ирисками и капелькой холодного меда из ниссы. Приводи друзей. Лучше быть среди тех, кто тебя любит, чем грустить в одиночку при свете лампы и чернильных клякс.

У Мии округлились глаза, а потом губы сами расплылись в улыбке — та самая, которой улыбаются дети, когда находят под подушкой неожиданный подарок или когда им вдруг разрешают лечь спать позже обычного.

— Правда? Мы придём! Обязательно! Я, Даном, Арцци и Айла с Лэй. Я им скажу!

— Вот и славно. Жду вас к одиннадцати. Успеете?

— Конечно! Спасибо, тётя Вивзиан! — Миа резко потянулась обнять женщину, но кипа книг коварно покачнулась, и девочка чуть не упала.

Вивзиан рассмеялась, подошла ближе и крепко обняла её сама — так, будто хотела на мгновение спрятать девочку от всех невзгод мира.

— Только постарайся не вляпаться в какую-нибудь историю по пути, ладно? — сказала она с усмешкой и исчезла за тяжёлой дверью таверны, откуда уже пахло пирогами, пряностями и чем-то, что невозможно было назвать, но очень хотелось попробовать.

А Миа, с сердцем, полным предвкушения, пошла дальше.

По дороге домой Миа неслась как ураган, подпрыгивая на каждом шагу, будто ноги смели ступать лишь на определённый булыжник. После она закружилась вокруг фонарного столба, и пнула сапогом один из грибов пепельников. Гриб взорвался облачком серой пыли, оставив в воздухе лёгкий запах сырости и золы.

— Хулиганка! — раздалось откуда-то сбоку, и старый майлир, вечно ворчащий сосед, замахал метёлкой, прогоняя девочку с крыльца. Миа лишь показала ему язык и, не спеша, побрела дальше.

Когда она добралась до дома — у дверей её уже ждали друзья. Каждый держал в руках какую-то вещь: Даном — ветхий плащ, в котором явно жили букашки; Арцци — тунику, чинившуюся явно наспех и явно не в этом веке; а Айла с Лэй… те будто утащили с собой половину гардероба. Вся одежда в их руках была украшена паутиной, пылью и огромными, на тяп-ляп пришитыми заплатами.

Но взгляды их были туманными, тревожными. Что-то грызло их изнутри.

— Вы чего такие мрачные? — весело спросила Миа и подмигнула.

— Как будто не знаешь! — буркнул Даном, насупившись. — Отмечать на башне... ты в своём уме?

— Ах, вот вы о чём! — театрально вздохнула Миа, заложив руки за спину. — Ну, конечно. Я сразу поняла: вы испугались. В самом страшном месте города, в самую пугающую ночь... не готовы, значит.

— Мы не боимся! — запротестовал Даном, но голос его звучал неубедительно. — Просто... ты хоть знаешь, что в ратуше происходит? Кто-то видел, как там что-то шевелилось под лестницей...

— Что, кромешники? — Миа игриво закинула бровь. — Или тень вашего страха?

— А что, если мы упадём? — спросил Арцци, придвигая очки на носу.

— А как же? Упадём, расшибёмся, и всё, привет! — восторженно хлопнула в ладоши Миа. — Здорово, правда?

Близняшки переглянулись. Один миг — и на их лицах промелькнула слабая улыбка. Но Айла всё же мягко сказала:

— Это плохая идея, Миа.

— Очень плохая. — вторила Лэй, словно эхо.

— Да вы просто трусишки! Эта башня — всего лишь чердак, только... чуть выше.

Даном тихо усмехнулся.

— Чуть выше... — передразнил он.

Миа недовольно прищурилась.

— А может, пойдём в тоннель? Как в прошлом году? — осторожно предложил Арцци.

— Тоннель? Нет уж! Новый год — новое место. Я иду. А вы, как хотите.

С этими словами она круто развернулась к двери, и стало ясно, что спор окончен.

Даном громко выдохнул.

— Ну ладно. Но если всё пойдёт наперекосяк — то поклянись, что мы сразу возвращаемся.

— Клянусь своей коллекцией карточек! — торжественно заявила Миа, ударив себя кулаком в грудь.

— Вот это да... — прошептала Айла.

— Самым дорогим поклялась, — заметила Лэй.

Даном лишь хмыкнул, но не возразил. Арцци же что-то отметил на клочке пергамента.

Миа, довольная собой, толкнула дверь и, обернувшись, пригласила друзей внутрь.

Следующие полчаса друзья провели в суматохе подготовки к празднику. Их список был самой настоящей заметкой кладоискателей: четыре длинных шеста, десяток свечей, старая одежда, кулёк со сладостями (обязательно карамельки, иначе смысла в нём нет), моток верёвки и несколько маленьких, но подозрительно тяжёлых кип соломы. Большинство этих вещей уже лежало в кресле перед камином, заранее сложенных дедушкой Кёлем.

Но Миа, будучи девочкой с безграничным воображением и стойким желанием сделать пугало не просто пугалом, а произведением искусства, полезла в старые сундуки. В одном из таких она нашла огромную широкополую шляпу с дюжиной пёстрых заплаток. Такая шляпа наверняка помнила ещё времена, когда Кострище было Торгоградом, а дедушка Кёль ещё совсем юнцом.

Но, как это часто бывает, настоящая шляпа с историей не даётся просто так. Стоило Мии её примерить, как из-за стены выпорхнул Доми — пайт-домовик, воришка и хранитель запасной пары дедушкиных тапок. Он был в восторге от шляпы и мигом уволок её в своё тайное логово за старой стеной.

— Отдай! — потребовала Миа.

— Обмен! — хихикнул Доми. — Верну шляпку за вкусняшку!

— Так нечестно! Я её первая нашла! — девочка попыталась схватить Доми за его дырявый колпак, но тот громко захохотал, и скрылся из виду, просочившись сквозь щель внутрь стены.

— Первая нашла, и первая потеряла. Я нашёл вторым, вторым и потеряю. — шептал он, появляясь то над левым, то над правым ухом девочки.

Напрасно Миа бранила и угрожала пайту. Тот был непреклонен. А когда Миа погрозилась рассказать всё деду, Доми поставил новое условие:

— Новую шляпку и сладкую вкусняшку! А если деда позовёшь — шляпы больше не найдёшь!

Пришлось обещать ему другую, ещё более древнюю шляпу и печенье — непременно дедушкино, то самое, что хрустит, как листья под ногами. Доми остался доволен, и через минуту шляпа вернулась к юной хозяйке.

Когда сборы закончились, дети выскользнули из дома. Часы на ратушной башне показывали без пяти семь.

Улицы Кострища, которые обычно по вечерам оживали болтовнёй, хохотом и звуками гармони, были непривычно тихи. Только в некоторых дворах можно было заметить мелькающие силуэты — другие дети, занятые своим праздничным волшебством. Взрослые будто бы растворились в сумерках: кто-то остался дома, а кто-то бесцельно бродил, глядя сквозь стены и не замечая ничего вокруг. Над городом нависала особенная тишина — не угрожающая, но торжественная, будто сам воздух ждал, затаив дыхание.

В верхнем углу треугольного атриума стояла ратуша. Её башня утыкалась верхушкой в каменный потолок, как слишком высокая гостья в маленькой землянке. Когда-то ратуша считалась гордостью Кострища, вычурной красавицей, построенной после большого пожара. Теперь же здание выглядело так, словно кто-то долго и упорно пытался стереть её с лица земли, но не до конца справился с задачей. Почти все окна были заколочены, краска облупилась, обнажив срам и стыд старых стен. Ржавые потёки ползли по камню, как засохшие слёзы. Колонны были в трещинах, ступени — в выбоинах, а под башенными часами зияла дыра в кладке, будто кто-то вынул кирпичи, чтобы заглянуть внутрь.

Здание источало ощущение заброшенности и опасности. Казалось, оно шептало: «Проходите мимо. Не задерживайтесь. Не вглядывайтесь слишком долго…»

Но именно туда — в самую пыльную, обгоревшую и подозрительно молчащую часть города — вела своих друзей Миа, с шляпой в руках и огоньком в глазах. А вот друзья её шли туда с меньшим энтузиазмом, то и дело останавливаясь на подступах к ратуше, и перешёптываясь о целесообразности данного предприятия.

— Ну, чего застыли? Пошли уже! — В очередной раз оглянулась через плечо Миа и шепнула: — Никого нет. За мной.

Она юркнула за угол ратуши и, даже не поморщившись, ухватилась за проржавевшую лестницу, что болталась на стене, словно лоза. Та жалобно скрипнула, качнулась, будто обиделась на внезапное внимание, но не обрушилась. Миа начала карабкаться вверх, с видом героини, которой было всё ни по чём — хотя внутри у неё всё сжалось в маленький дрожащий комочек.

Даном последовал за ней без лишних слов, стиснув зубы. Арцци, хмурясь, поплёлся следом, бормоча что-то о здравом смысле. Близняшки чуть не устроили переполох: обе решили, что имеют абсолютное право лезть первой, и на минуту всё обернулось борьбой локтей, коленей и отчаянного шипения. В конце концов одна всё-таки полезла, а другая обиделась и поклялась больше никогда не разговаривать с сестрой — по крайней мере до начала следующей минуты.

Подъём занял не больше трёх минут, но для детей это были долгие, тягучие три вечности. Лестница то качалась, то подрагивала, как будто нарочно проверяла, выдержит ли их решимость. Она вся была покрыта инеем, холодным и скользким, а пальцы цеплялись за ступени с отчаянным упрямством. Казалось, стоит лишь сделать неловкий шаг — и металл с жалобным вздохом сорвётся, увлекая за собой вниз всю цепочку храбрецов.

Миа поднималась первой, и каждый шаг давался ей с трудом. Она пыталась выглядеть смелой, но сердце стучало в горле, как боевой барабан. Она врала — друзьям, себе, этой лестнице, всему миру. Нет, она вовсе не была уверена, что справится. Она просто боялась показаться слабой. Ведь если бы она растерялась, кто бы пошёл за ней?

Когда башня, наконец, закончилась небольшим каменным помостом с оградой, вырезанной в виде древних, потрёпанных временем колонн, Миа выдохнула. Дверь, ведущая внутрь, оказалась на удивление лёгкой — рассохшейся, с облупившейся краской и ручкой, которую нужно было приподнять и повернуть одновременно. Девочка вошла первой, прижалась к холодной стене и тяжело задышала, стараясь унять дрожащие ноги.

Она ведь никогда здесь не была. Никогда не проверяла эту лестницу. Что, если Арцци был прав, и она действительно могла рухнуть? От одной только мысли о падении, её крохотное сердце уходило в пятки.

Но было уже поздно сомневаться. Она стояла на вершине, а за её спиной уже дышали остальные — а значит, пути назад не было.

Миа приоткрыла дверь и выглянула наружу. Даном уже почти добрался до помоста, хватаясь за каждую ступень так, будто она могла в любую секунду попытаться его сбросить. Собравшись с духом, девочка шагнула вперёд.

— Ну что, страшно? — спросила она с наглой ухмылкой, протягивая мальчишке руку. Её собственная рука дрожала, но она надеялась, что он не заметит.

— Ещё бы! — выдохнул он, цепляясь за её пальцы, как за спасение. — Ты бы ещё предложила отпраздновать в кабинете Бургомистра... Вот это был бы номер.

Глаза у него были огромные, и в них плескался страх — не притворный, не игривый, а самый настоящий. Миа это видела. Понимала. Чувствовала то же, но притворялась, будто ей просто скучно. Она хмыкнула и, отворачиваясь, начала развязывать свой мешок с припасами.

Следом за Даномом, с переменным успехом преодолевая последние ступени, поднялись остальные. Арцци выглядел так, будто только что пережил землетрясение, Айла и Лэй, наоборот, старались держаться уверенно — но Миа знала: они дрожали как последние, осенние листики. Близняшки не умели по-настоящему притворяться.

— Всё нормально? — спросил Даном, подхватывая одну из сестёр, когда та оступилась на пороге.

— Да! — выпалили они хором. Слишком быстро, чтобы в это поверить.

— А вот мне не очень, — пробормотал Арцци, шатаясь, будто весь мир внезапно стал крутой горкой. Он попытался прислониться к стене, но стена оказалась куда менее надёжной, чем хотелось бы. Он чуть не рухнул, если бы не Даном, вовремя подставивший плечо.

Арцци поправил очки, отчаянно пытаясь сохранить лицо, и пробормотал почти неслышно:

— Прости, Дан. Кажется, я.… немного перенервничал.

— Да брось ты, — пожал плечами Даном, — ты не один такой. Я, если честно, тоже перепугался.

— Правда? — Айла с Лэй переглянулись, будто только что услышали, что рыба умеет петь.

— Конечно! Я ж никогда выше чердака не забирался. А тут — башня! Настоящая! С ржавой лестницей, промёрзшими стенами и ветром, что так и норовит сдуть кого-нибудь вниз. Отец узнает — убьёт. И сделает это похлеще любой ржавой лестницы.

Все засмеялись — немного нервно, но с облегчением. Смех звенел на высоте, унося с собой часть страха. Он не исчез совсем, но теперь уже не тревожил так сильно. И всё же впереди было ещё много неизвестного, и каждый из них чувствовал это кожей. Но сейчас они были вместе — а значит, могли подняться хоть на вершину мира.

Миа слегка улыбнулась, услышав последние слова Данома. Улыбка вышла непрошеной, осторожной, как первый ясный луч после грозы. Она краем глаза взглянула на него — и, кажется, он это заметил, но не стал ничего говорить. Просто продолжил поддерживать других, будто был для всех единственной несокрушимой опорой.

Миа наблюдала за ним, за остальными. В груди заворочалось что-то странное — может, зависть, а может, стыд. Хотелось сказать вслух: «Я тоже боялась». Исповедаться, выпустить страх, как птицу из клетки. Но слова застряли в горле. Их удерживало нечто — невидимое, но тяжёлое, как цепи. Оно жило в её голове, в самых глубоких закоулках. Твердило: «Молчать. Быть сильной. Не показывать слабость». Так и не вымолвив ни слова, Миа лишь сильнее сжала в руках старую шляпу. Слишком поздно — друзья уже успокоились, встряхнулись и дружно принялись за дело.

Началось настоящее колдовство из соломы и верёвок.

Мальчишки с важным видом занялись шестами, обвязывая их шпагатом, как будто строили не пугало, а памятник великому герою. Девочки суетились с одеждой, ловко наполняя рукава и брюки сухой соломой, шуршащей и пахнущей осенью. Миа стояла чуть поодаль, держала свою шляпу как символ, как обещание — и знала, что это будет её вклад, её знак.

Она набила старый мешок соломой, как будто наполняла его своими молчаливыми страхами, придавала им форму и плоть. Натянула его на каркас — голова. Туго перевязала верёвкой — шея. И, наконец, торжественно нахлобучила сверху шляпу — как корону на короля. Пугало родилось. Неловкое, кривое, но живое в каком-то странном, пугающем смысле.

— Готово, — прошептала она. Никто этого не услышал, разве что само пугало.

Даном тем временем сложил руки новоявленного стража ночи лодочкой, аккуратно перевязал их последним куском верёвки и установил на ладони свечу. Затем надел на свой палец кольцо-проводник и щёлкнул им прямо над фитилём. Искра. Свеча вспыхнула робким, но упрямым огоньком, который сразу отразился в старых оконцах и на зубьях часового механизма что громко грохотал над этой самой комнатой.

Пыль и паутина вокруг заиграли в этом свете тенями. Взгляд пугала, хоть и отсутствующий, казался внимательным. Оно будто ждало своего часа. И дождалось.

Ночь Кривого Пугала началась.

— Ну что ж… приступим, — прошептала Миа, заговорщицким голосом. Она жестом подозвала остальных: полукругом они уселись перед пугалом, чьи перекошенные плечи зловеще вздрагивали каждый раз, когда пол скрипел под их ногами.

Пугало смотрело на них с таким видом, будто всё слышит и запоминает.

— Кто начнёт?

Дети переглянулись — молча, как будто в храме. Миа нахмурилась. Она не любила эту нерешительность, особенно в такие моменты, когда воздух уже трещит от чудес, а тени ведут себя как-то особенно любопытно.

Арцци поднял руку. Тихо, почти как привидение.

— Я могу, — сказал он, и в его голосе было столько тревоги, что Айла с Лэй синхронно вздрогнули.

Миа посмотрела на него с лёгким прищуром — так профессор алхимических наук бы оценивал ученика, вызвавшегося варить особенно заковыристый эликсир. Но всё же кивнула. Затем подалась вперёд, развязав мешочек со сладостями.

— Давай, Арцци. Первая страшилка задаёт тон всей ночи, — Даном хлопнул друга по плечу, притворно бодро, но в глазах его сидело беспокойство. Кажется, он ждал, что пугало моргнёт.

— Ой, уже страшно, — пропищала Айла, обхватив руками колени.

— Ничего и не страшно, — хмыкнула Лэй, но тут же толкнула сестру в плечо, как будто хотела доказать, что не только не боится, но и защищать умеет.

Пламя свечи дрогнуло, пугало тихо заскрипело, и ночь под крышей башни окончательно перестала быть обычной.

Арцци шумно прочистил горло, поправил очки, а затем аккуратно натянул капюшон. Тень его придала лицу мальчишки особенно зловещий вид.

— В подвалах… — начал он мрачно, с расстановкой, — …и в старых каменных темницах, куда ни один здравомыслящий взрослый не сунет нос без серьёзной причины… — он оглядел слушателей так, будто проверял, достаточно ли они здравомыслящие. — …шепчутся тени. Они шепчут — но не словами, а порчей, словно гниль разговаривает сама с собой.

Он театрально помолчал, а пугало за его спиной, казалось, одобрительно наклонилось вперёд.

— Они шепчут… о нём. О Царе-Нархцэре. Повелителе болезней, паразитов и всего, что растёт там, где что-то умерло. Он — как скелет, только хуже. Пахнет от него, говорят, как от бочки с перегноем, перемешанной с больничным бельём. Один его взгляд — и молоко скисает, хлеб покрывается плесенью, а вода в колодце делается мутной, как болото в лунную ночь.

Айла вскрикнула, но тут же зажала себе рот ладошкой.

— Глаза его — как два крошечных угля, светящихся во тьме. А зубы его длинные, кривые и… — Арцци понизил голос до шепота, — …они поют. Скрежещут, как ржавые ножницы, складываясь в мелодию, от которой деревья вянут. Это Симфония Проклятых. Не шучу, именно так она и называется.

Лэй прищурилась, будто хотела заметить подвох, но ничего не сказала.

— Он приходит, когда слышит визг обычных нархцэров — его мерзких слуг, снующих по подвалам и трубам. Если услышите такой звук — бегите. Ибо Царь-Нархцэр обожает похищать детей, особенно пугливых, особенно бодрствующих. Он их заманивает сладкими леденцами, только внутри у них не сахар, а… нечто гадкое, гнилое.

Он сделал многозначительную паузу, а потом добавил почти буднично:

— Если кто-то смотрит на него во время пира — он делает его своим слугой. Вечным. Слепым. Беспомощным. И ты останешься его рабом до тех самых пор, пока не исчезнут все паразиты в Астуме.

Он развёл руками.

— А исчезнут ли они — никто не знает.

Пламя свечи дрогнуло.

Миа машинально прижала мешочек со сладостями к груди.

— И да, — добавил Арцци уже шёпотом. — Говорят, он уже рядом. Просто ждёт, пока вы обернётесь…

Закончив, Арцци эффектно вскинул руки, словно дирижёр, завершающий жуткий концерт. Его мантия взметнулась, будто собиралась аплодировать сама себе. Но, увы, оваций не последовало.

— Неплохо, неплохо, — протянула Миа с прищуром, который говорил: ты молодец, но не обольщайся. — Так ты говоришь, твой Царь-Нархцэр — тощий, в мантии, да?

— Н-ну да, и высокий, как... — Арцци вытянулся на цыпочках, подняв руку над головой. Его голос немного дрогнул, но он упорно старался сохранить мрачную серьёзность.

— Вот такой? — Миа указала за его спину, вглубь полутёмной комнаты, где пугало казалось чуть более зловещим, чем раньше.

Арцци обернулся — и в этот момент Миа с воем прыгнула на него, рыча так, что даже паутина в углу затрепетала.

Арцци, взвизгнув, рухнул на пол, подняв облако вековой пыли из трещин старого пола.

Раздался взрыв хохота.

— Так нечестно! — запротестовал Арцци, отряхиваясь и пытаясь вернуть очкам вертикальное положение. — Это вы должны были испугаться, а не я!

— Расслабься, герой, — Даном дружелюбно хлопнул его по спине и протянул пригоршню золотистых леденцов. — За отвагу и за клыкастого царя плесени.

— Нам правда понравилось, — с сияющими глазами сказала Лэй, чуть придвигаясь ближе к пугалу, как будто оно теперь было менее пугающим. — Особенно про зловещую симфонию. Ух!

— Да-да! Теперь я боюсь пить воду из колодца, — добавила Айла с игривым ужасом. — Думаю, мы теперь целую неделю не уснём!

— Не неделю, а две! — фыркнула Лэй, закатывая глаза.

— Девочки, — вмешался Даном, стряхивая пыль со своей рубахи и мантии Арцци заодно, — давайте не будем спорить. У нас впереди ещё не одна история. Ну что, кто следующий?

Вновь повисла тишина.

Под потолком скрипнули старые шестерни — глухо, словно кто-то невидимый завёл часы.

А в руках пугала почти догорела первая свеча. Её пламя затрепетало, как будто тоже ожидало продолжения.

Даном поднялся с места, скрипнув доской под ногой, и подошёл к пугалу. Его силуэт метнулся в дрожащем свете. Осторожно, будто боясь потревожить нечто спящее, он снял догоревшую свечу и воткнул её фитиль в воск у основания. Сверху он установил свежую — длинную и тонкую, с серебристой полоской вдоль корпуса. Как только огонь перебрался на новую свечу, комната снова окрасилась в тёплые, но жутковатые цвета.

Даном приосанился, открыл рот… и не успел произнести ни слова.

Близняшки встали одновременно. Их движения были настолько синхронны, что показались неестественными. Они взялись за руки и молча подошли к пугалу, словно то было алтарём.

Глянув друг на друга, они начали говорить. Их слова текли синхронно, будто одна мысль делилась на два голоса:

— В деревеньке, что свернулась клубком меж холмов, где дома жмутся друг к другу, будто прячутся от чего-то, что ползёт ночью, есть правило: после заката — молчать. Ни писка. Ни всхлипа. Никаких "мама..." — потому что Клубочница услышит.

Их голоса звучали ровно, холодно, словно не они сами, а кто-то другой говорил их устами. Миа поёжилась, бросив взгляд на пугало — казалось, оно тоже слушало, не шелохнувшись.

— Говорят, когда-то её звали Митра, — продолжали девочки. — У неё были руки, что ткали не ткань, а чудеса. Пряла она так, что пауки ей завидовали. Но её дети... дети её постоянно плакали. День, и ночь, и снова день... Пока Митра не стала распускаться сама — как нитка, что теряет себя.

Пауза. Воздух сгустился, как перед бурей.

— Однажды ночью, когда луна отвернулась в ужасе, Митра взяла свои белые-пребелые нитки и… тихо-тихо затянула их на шеях своих детей. После этого её больше не называли Митрой. Отныне — она Клубочница. Её прокляли сами боги, и была она изгнана с родных земель. И нет больше у неё нет лица, только клубки шерсти, из которых выглядывает пустота. Она не ходит — ползёт. Сквозь щели, сквозь замочные скважины, по полу, по потолку, по изголовью кроватки. А когда подползает совсем близко, то шепчет: "Тише, тише, мой сладкий..."

Обе девочки сделали резкий шаг вперёд и заговорили чуть громче:

— Если мама забыла повесить ножнички-оберег над кроватью — тонкие, как силуэты на фоне луны, — Клубочница найдёт тебя. Примет облик мамы. Обнимет. Приласкает. Споёт. И лишь уснёшь — её белые-пребелые нити затянутся на твоей тоненькой шее. А следом — хлоп! — и ты сам ниточка. Она вплетёт тебя в себя, туда, где уже шепчутся другие несчастные дети. Потому что чем больше нитей она вплетает в себя, тем больше дыра в её бессердечной груди. Тем сильнее жажда заполнить её чужой любовью...

Когда последняя строчка растворилась в воздухе, наступила глубокая, почти вязкая тишина. Даже шестерни над головой замерли, словно прислушиваясь.

Свеча дрогнула. Воздух стал будто гуще.

И вдруг — «Хрусть».

— Миа! — вскрикнул Даном, подскочив так, словно Клубочница возникла за его спиной.

— Что? — невозмутимо отозвалась Миа, зажав щёку. — Там ещё много, не ной.

— Ты испортила момент! Он был идеальный! — всплеснул руками Арцци, лицо которого выражало трагедию вселенского масштаба.

— Да, девочки так блистательно выступили, а ты, как всегда … — Он метнул на неё взгляд, полный недовольства, встал, отряхнул колени и похлопал в ладоши. — Отлично, девочки! Совсем как настоящие актрисы. Не зря вас приняли в школьный театр.

Айла вспыхнула лёгким румянцем и чуть склонила голову.

— Спасибо, Даном, — тихо сказала она.

— А нас ещё и в хор взяли! — вставила Лэй, чуть смущаясь, будто боялась, что это прозвучит слишком хвастливо.

— Подумаешь… — пробормотала Миа, закатив глаза с таким искусством, будто была в этом куда опытнее всех театров мира.

Даном, притворившись что ничего не слышал, нагнулся за мешком сладостей и протянул его близняшкам. Девочки, аккуратно, как будто брали не конфеты, а сверкающие драгоценности, взяли по горсточке и вернулись на свои места, шепча друг другу что-то на ушко.

Свеча в руках пугала, уже почерневшая от слёз воска, слабо трепетала. Даном поставил мешок обратно, прищурился и стал наблюдать, как огонёк медленно ползёт к основанию фитиля.

— Итак, — сказал Арцци, приподнимая очки, в которых отражалось пламя, как два крошечных костра, — какую страшилку будем рассказывать дальше? Может, про Зверя Мор’Глука?

— Ты издеваешься? — Миа рассмеялась, откинувшись назад. — Его боятся только малыши, которым ещё читают на ночь сказки и укрывают одеялом до подбородка. Это уже заезженная страшилка!

— Мама говорит, что это совсем не страшилка, — вмешалась Айла, понизив голос.

— Да-да, только глупые дети не верят в Мор’Глука, — подхватила Лэй и оглянулась, словно ожидала, что тот самый Зверь выглянет из-за занавески.

— Ага, как же! Тогда я — лухань сухопутная! — Миа усмехнулась и развела руками.

— Но мама сказала…

В этот момент Миа резко вскочила, глаза её загорелись проказливым светом, и, медленно ступая, словно тень, она подошла к близняшкам. Голос её стал низким, напевным и ужасающе насмешливым:

В ночи раздался тихий стук!

Хрустят костяшки тощих рук!

Тук-тук-тук, тук-тук-тук…

В дверь стучится Зверь Мор’Глук!

Она кривлялась, корча пугающие рожицы, при этом приближаясь к девочкам, будто сама становилась Мор’Глуком. Айла и Лэй в ужасе прижались друг к другу, отворачиваясь, будто взгляд Мии мог превратить их в камень.

— Перестань! — строго сказал Даном. Его голос, обычно ленивый и язвительный, сейчас стал грубым и раздражительным.

— Ну что? — Миа пожала плечами, но села. — Это ведь правда не страшно.

— Нам страшно! — закричали близняшки в унисон, и в этом крике слышалась настоящая тревога, та, что приходит, когда детское воображение встречает нечто непостижимое.

— Хватит, давайте не будем ссориться, — торопливо вмешался Арцци, поправляя очки. — Что насчёт истории про Скрипучую Половицу? Кто «за»?

— О, может, ещё и про скисшее молоко расскажем? Или про ложку, которую забыли убрать со стола? — съехидничала Миа.

— Почему ты всегда такая вредина? — поморщился Арцци.

— Может, ты расскажешь что-то действительно интересное? Или слабо? — подловил её Даном.

— Ничего мне не слабо, — фыркнула Миа. — Сначала послушаю вас. А потом… потом вы все будете спать с открытыми глазами. Мои истории по-настоящему страшные. Настолько, что сама Тьма прильнёт к свету.

— Вот и отлично. Сиди тихо, умница ты наша, — сказал Даном, изображая недовольную гримасу. — Недостаточно ей страшно, ну надо же.

Миа высоко задрала подбородок, с достоинством развернулась и молча пошла к своему месту, точно королева, покидающая зал после скандального бала. Даном тем временем с важным видом задул почти догоревшую свечу и зажёг новую. Пламя дрогнуло, утопая в глазницах пугала, словно в бездонных колодцах. Новый язык огня вырвался вверх, подсветив холщовое лицо, а воск на руках пугала свисал густыми, белыми сосульками напоминающие клыки хищного зверя.

— Моя очередь, — хрипло прокашлявшись, объявил Даном. Он говорил почти шёпотом, и от этого его история только сильнее ползла под кожу. — Говорят, что давным-давно, когда деревья шептались со звёздами, а небесный свет озарял земли Астума, в подземных глубинах жил Древний Ужас. Он не любил свет. Он не выносил смех. Но больше всего он ненавидел тех, кто шёл туда, куда не следовало. Он был столь древним, что даже самые старые сказки забыли его имя. Он был столь ужасен, что даже кошмары сворачивались клубочком и дрожали, стоило им о нём подумать.

Он помолчал, давая словам осесть.

— И вот, когда Тьма поглотила мир, всё живое укрылось в подземных глубинах. Все они думали, что тут им ничего не угрожает. Наивные. Они потревожили Древний Ужас, и тот пришёл в ярость. Он вытянул из собственной тени мрачный Лабиринт — не просто сеть ходов и коридоров, нет, целый мир ловушек и тупиков. Его стены шепчут. Пол — дышит. А потолки, порой, смотрят на тебя в ответ. И горе тому несчастному. Что решило прогуляться по его мрачным тоннелям. Назад храбрец уже не возвращался.

Пламя свечи мигнуло, как будто испугалось.

— Тот Древний Ужас прозвали Мастером Лабиринта. Он не жив. Но и не мёртв. Он… что-то между. Фигура в тени. Глаза, которых вроде бы нет, но ты всё равно чувствуешь их взгляд. Иногда — за спиной. Иногда — под ногами. А иногда ты открываешь глаза — и он прямо перед тобой. Он любит играть. Он показывает выход — но это ложь. Он ведёт тебя вперёд — но снова в тупик. Он ждёт, пока ты начнёшь шептать сам с собой. Пока забудешь, как тебя зовут. Пока не подумаешь: «А может, остаться здесь — не так уж и плохо?..» А потом — ухмылка из темноты. Только рот. Без лица. Широкий-преширокий. И в воздухе — резкий запах гари. Говорят, если когда-нибудь в тоннеле ты вдруг учуешь этот запах — ни в коем случае не иди дальше. Поверни назад. Закрой глаза. И молчи. Ведь он уже рядом. Но когда ты это поймёшь… будет слишком поздно. Ты больше никогда не выйдешь из Лабиринта. Никогда. Ты останешься навсегда в его запутанных коридора. В его игре. Во власти Мастера...

Комната замерла. Но не в молчании — в шорохе. В тихом, как пыль на подоконнике, шепоте.

Арцци вдруг поёжился, засунул ладони глубоко в рукава и наклонил голову, уши свисли вниз, полностью скрыв его лицо. Айла и Лэй вжались в его бока, о чём-то тихо перешёптываясь. Даже Миа, которая ещё минуту назад вела себя как самая смелая на свете, вдруг сделалась подозрительно тихой. Она даже прекратила грызть свои леденцы, будто боялась, что треск привлечёт... кого-то.

Пугало молчало. Но свеча на нём дрожала, как будто тоже знала — Лабиринт дышит. И кто-то всё ещё слушает.

Даном обернулся — свеча всё ещё горела, едва добралась до середины, будто наслаждалась ужасом, который питал её пламя. Он прочистил горло, с важным видом зачерпнул горсть конфет и с театральной интонацией произнёс:

— Ну как? Здорово, правда? Эту историю мне папа рассказал. Он тогда...

— Ой, да брось! — перебила его Миа, скрестив руки на груди. — Этот твой Мастер Лабиринта — просто сказка, выдумка для легковерных. Это даже не страшилка, а глупая легенда!

— Какая разница, страшилка или легенда? — возмутился Даном. — Главное, что страшно. Не всем же быть такими умниками.

Он вернулся на своё место и, глянув на Арцци, добавил:

— Эй, дружище, ты чего сжался-то? Я ведь не настолько жутко рассказывал…

Но в ответ прозвучал тихий всхлип — лёгкий, почти неразличимый, как вздох угасающего пламени. Даном нахмурился и посмотрел на близняшек. Те в ответ покачали головами и ещё крепче прижались к Арцци.

Миа метнула на них подозрительный взгляд.

— Он существует, — вдруг произнёс Арцци. Голос его дрожал, будто протискивался через боль, застрявшую в горле. — Мастер Лабиринта — это не просто легенда. Он настоящий.

— Да ладно тебе… — начала Миа, но не договорила.

Арцци вскочил с места так резко, что свеча дрогнула, отбрасывая пляшущую тень на стену. Его очки съехали на кончик носа, а голос прорвался сквозь слёзы — громкий, яростный:

— Он увёл мою сестру! Туда, в темноту тоннелей! Он заманил её иллюзиями, обманул, и она потерялась. Навсегда. Я видел это. Видел, как он шёл впереди, а она — за ним. А я… я стоял. Стоял, как глупый, беспомощный жучок! — он вскинул кулаки, сжав их до хруста, и потряс ими в сторону Мии. Его хвост извивался, будто не знал, кого ударить первым — пол или её.

— Арцци… — Даном медленно подошёл и положил руку ему на плечо. — Я не знал… Прости. Правда прости.

— Всё нормально, — выдавил Арцци, вытер слёзы рукавом. — Я в порядке. Честно.

Хотя по запотевшим очкам и дрожащему носу было видно, что это совсем не так. Он тяжело сел обратно, и Айла с Лэй обняли его с обеих сторон, как два крыла, защищающие разбитое сердце.

Миа стояла в нерешительности, как будто наступила на чью-то память и теперь не знала, как сделать шаг назад. Её щеки пылали. Ей стало неловко, стыдно. За слова, за тон, за уверенность в том, чего она не знала. Она и представить не могла, что у Арцци была сестра. Сколько она его знала — он всегда был один.

Сжав кулачки, Миа подошла к друзьям. Они были рядом, а она — будто за стеклом.

— Простите меня, — прошептала она, и голос её надломился. — Я… Я вела себя, как настоящая дура.

Арцци поднял на неё глаза — заплаканные, но тёплые. Он слабо улыбнулся.

— Мы все дураки, Миа. И, наверное, такими и останемся. Но это не так уж и плохо.

Он протянул к ней руку.

— Иди к нам.

И она пошла. Неуверенно, с прикушенной губой и мокрыми ресницами. А потом обняла их всех сразу — насколько смогли охватить её руки. Кто-то из близняшек захихикал, кто-то щекотнул бок, и вдруг всё снова перевернулось — на этот раз в сторону света. Слёзы сменились хихиканьем, смехом, шумным катанием по полу, где пыль вздымалась, как крошечные призраки.

Пугало над ними громко скрипнуло и медленно перекосилось на другой бок, словно тоже решило: быть частью этой истории — куда веселее, чем просто пугать.

— Ой, я же совсем забыла! — воскликнула Миа, хлопнув себя по лбу так, что эхо от шлепка разнеслось по всему помещению. — Тётя Вивзиан пригласила нас к себе в таверну! К одиннадцати! Она обещала ириск и… сладкий пирог.

— Серьёзно?! — Даном чуть не подпрыгнул от восторга. — Таверна? После закрытия?

— Угу, — кивнула Миа, сияя. — Мне пришлось уговаривать её около часа, чтобы она согласилась впустить не только меня, но и вас, балбесов.

— Да ты, поди, ещё и с поклонами к ней пришла! — Даном наигранно вскинул руки и задрал нос. — «Ой, тётя Вивзиан, пожалуйста, пустите моих несносных друзей, они такие жалкие, такие печальные…»

— Ай, да заткнись ты! — хихикнула Миа и весело пихнула его в плечо. — А то не достанется тебе ни пирога, ни ириска.

— Блеск! — подпрыгнул Арцци и даже закружился на месте. — Я всегда мечтал увидеть, как выглядит таверна после того, как уходит последний клиент. Ставни закрыты, огни тусклые, а из кухни всё ещё пахнет выпечкой и жаркое…

— Тётя Вивзиан такая добрая! — счастливо добавила Айла, поправляя бантик на шее.

— Она заплетала нам косички и угощала печеньем, помнишь? — подхватила Лэй. — И рассказывала сказки про лесных пайтов.

Внезапно раздался треск. Дети в испуге вздрогнули и подняли головы. Звук доносился сверху, где-то под самым потолком, и вовсе не напоминал привычное клацанье шестерней. Он был резким, хрустким — как если бы ломалось что-то сухое. Почти сразу за этим появился странный, удушливый запах. Пахло жжёной тканью и копотью.

— Что это?.. — выдохнула Айла, сжав руку сестры.

Запах становился всё сильнее. Мгновение — и страх сжал грудь каждому. Неужели… неужели он пришёл? Мастер Лабиринта явился, чтобы наказать их за смех и неверие?

— О нет! Пугало! — вскрикнул Даном, указывая вверх, туда, где на верёвке повисла ещё тлеющая свеча. Пламя добралось до соломы.

— Быстрее тушите! — закричал Арцци, ринувшись вперёд.

Даном бросился к пугалу, повалил его на пол, сорвал с головы широкополую шляпу и стал яростно хлопать ею по тлеющему куску свечи. Искры взвились в воздух, тряпьё дымилось, чад летел в глаза. Близняшки прижались друг к другу, пряча лица. Миа, нахмурившись, пристально следила за шляпой — словно боялась, что её испортят окончательно. Арцци метался рядом, не зная, чем помочь, только суетливо хватал воздух руками.

Наконец, пламя погасло. Осталась лишь тонкая, извивающаяся в воздухе струйка дыма. Даном опустился на колени, тяжело дыша. Его руки дрожали, шляпа была помята и в пепле, но всё было в порядке. Они справились.

— Фух… — слабо выдавил он и попытался изобразить улыбку. — Ну, вот и всё. Весёлый вечерок, да?

— Думаю, нам лучше уйти отсюда, — предложил Арцци, глядя на обгоревший край соломы. — Давайте… пойдём к тёте Вивзиан. Закончим вечер… без пожаров.

Никто не возражал. Даже пугало, валяющееся на полу, казалось, согласилось с этим.

Собрав остатки сладостей и прихватив с собой, пугало, дети подошли к ржавой лестнице и переглянулись.

— Может, сбросим его? — предложила Миа, кивнув на болтающийся сноп соломы.

— Отличная идея, — отозвался Даном. — Но боюсь, оно сломается.

— Ну и пусть. Мы же всё равно собирались его сжечь.

Недолго думая, они обхватили пугало с двух сторон, подняли над перилами и с силой столкнули вниз. Через секунду раздался глухой удар. Дети перегнулись через край: у пугала отлетела рука, а основной шест треснул пополам.

Не задумываясь, что могло бы случиться, если бы они сорвались с такой высоты, ребята уже собирались спускаться, как вдруг...

— Ай! Проклятье! — вскрикнул Даном, едва коснувшись ногой первой ступеньки. Он тут же отдёрнул ногу и отскочил назад. Снизу донёсся звон металла. — Л-лестница... Ступенька отвалилась!

— Что? — ахнула Миа, заглянув вниз. Первая ступенька валялась рядом с пугалом и, звеня, катилась куда-то в темноту. — Не может быть... как же мы теперь спустимся?

— Неужели мы застряли здесь навсегда? — захныкала Лэй, ломая пальцы.

— Как же так?.. — сквозь слёзы простонала Айла и обняла сестру.

— Спокойно! Я что-нибудь придумаю! — заявил Даном, дрожа от страха, но стараясь казаться уверенным. Было уже поздно: близняшки залились слезами.

— Может, позовём на помощь? — предложил Арцци, озираясь и начиная расхаживать туда-сюда, будто от движения страх отступит.

— Нас здесь не услышат и не увидят, — сжала зубы Миа. — Мы же с обратной стороны ратуши! Это всё из-за меня… Зачем я вас сюда привела?..

— Только не начинай, ладно? — с трудом сдерживая слёзы, Даном обернулся к ней. — Здесь точно должен быть другой выход. Может, есть спуск внутрь ратуши.

Наступила тишина, словно Даном вновь рассказал жуткую легенду. Даже близняшки замерли и уставились на него с ужасом.

— Внутрь ратуши?.. — почти шёпотом переспросил Арцци. — Ты в своём уме?

— А ты хочешь остаться тут, пока у тебя борода не дорастёт до земли чтобы мы по ней спустились? — невесело усмехнулся Даном. — Нужно осмотреть комнату. Может, где-то есть люк.

Спустя минуту все пятеро бродили по пыльному помещению, в поисках хоть какой-нибудь надежды на спасение. В центре ничего не было — только следы от детских сапог и несколько обронённых в спешке конфет. По углам громоздились ящики, будто давно забытые кем-то и покрытые вековой пылью. Некоторые были полупустыми, в других — сломанные механизмы, обрывки верёвок, куски дерева.

Арцци обнаружил узкую лестницу, ведущую к часовому механизму, но, подойдя ближе, отшатнулся: скрип металла и гул внутри стены заставили его передумать. Даном методично перетаскивал ящики, сдвигая их ногами и заглядывая под каждый. Миа и Айла светили огоньками, скользя светом по полу, вглядываясь в пыльные доски. Лэй же возилась в углу, где лежала груда лохмотьев — возможно, бывшие занавески, теперь истлевшие и порванные, как паутина.

С каждой минутой комната казалась всё теснее, а воздух — всё гуще, будто сама башня начинала нервничать вместе с детьми. Даном, сердито пыхтя, отодвигал ящик за ящиком, ворчал под нос и старался не смотреть на близняшек, чтобы случайно не заразиться их унынием. Айла тихо всхлипывала, обняв коленки и уткнувшись в рукава, Лэй тихо напевала какую-то старую песенку, будто надеялась, что волшебные слова отыщут потайную дверь. Миа молчала, но глаза её блестели не хуже светлячков в лесу перед грозой — только от слёз, а не от эа.

Почти полчаса они рыскали по комнате. Медленно, но, верно, паника нарастала среди ребят, пока Арцци наконец, не выдержал: с мрачным видом он пнул какую-то металлическую штуковину, которая отлетела в угол, звякнув, как последний нерв. Затем он бухнулся на ящик и тяжело вздохнул. Но не успели друзья отреагировать, как Айла громко пискнула:

— Ребята! Я нашла!

Все тут же подпрыгнули. Даном, будто в него вдохнули новую жизнь, вскочил и метнулся к Лэй, за ним бросились и остальные. Люк. Прямо посреди пыльного пола. Большой, квадратный, с увесистым кольцом по центру.

Он выглядел старым. Очень старым. Настолько, что, казалось, если постучать — отзовётся эхо какого-нибудь древнего стража. Или, кого похуже...

— Ну... мы идём или нет? — слабо спросила Миа.

— Конечно идём, — отозвался Даном. — Арцци, помогай.

Они встали по сторонам люка, пальцы легли на кольцо. Кивнули. И рванули.

С глухим, почти обиженным скрипом крышка поддалась. Из щели хлынул ледяной воздух — как будто нечто прозябающее в вечной мерзлоте распахнуло свою промозглую пасть. Вместе с воздухом поднялось облако ржавой пыли, из-под которой проявилась выцветшая, почти потёртая эмблема — то ли герб, то ли личная печать кого-то, кто давно забыл, как звучит его имя.

— Брр… — прошептала Айла, поёжившись.

Из проёма вниз вела узкая лестница, увитая плотной паутиной. Даном щёлкнул пальцами, и на его проводнике загорелся огонёк, осветив ступени.

— Тут всего ступенек двенадцать, не больше, — оценил он, прищурившись.

— Тогда… кто первый? — спросила Лэй, цепляясь взглядом за каждого из друзей.

— Я — первый, — с серьёзностью, какой у него не было даже в спорах, сказал Даном. — За мной девочки. Арцци, ты — замыкающий. Если что — тяни нас обратно.

— Понял, — пробормотал Арцци, поправляя очки и стараясь не показывать, что дрожит.

Миа кивнула. Близняшки переглянулись и молча шагнули вперёд.

Даном поднял огонёк над люком, и тот повис в воздухе, медленно покачиваясь и отбрасывая колеблющиеся тени на стены. С минуту он молча вглядывался вниз, словно надеялся увидеть там дно, но лестница казалась бесконечной. Тогда, сделав глубокий вдох, он начал осторожно спускаться по железным ступеням, каждая из которых звенела от его шагов, как туго натянутая струна.

За ним, в напряжённой тишине, двинулись Айла, Лэй и Миа. Арцци замыкал шествие, но, стоило его голове скрыться за краем люка, как налетел новый порыв ледяного ветра. Он с размаху ударил в крышку, словно кто-то снаружи попытался её захлопнуть.

ГРОХХХХ!

От мощного удара лестница задрожала. Арцци дёрнулся и, с коротким «Ой!» сорвался вниз. Раздался глухой бух, затем ещё один — а следом и несколько сдавленных охов.

— П-простите! Я не х-хотел! Это с-случайно! — Арцци запнулся на каждом втором слове, как будто язык его тоже сорвался со ступеньки.

— Забудь... ох... — прошипела Миа, пытаясь разогнуться. — Лучше найди чем путь подсветить, пока остальные кости целы.

Даном щёлкнул пальцами, и огонёк, словно заспанный сторож, вспыхнул вновь.

Они оказались у подножия древней винтовой лестницы, такой старой, что её перила, казалось, вот-вот рассыплются в пыль, стоит только на них опереться. За неимением иного пути, ребята двинулись вниз.

Во время спуска, когда их шаги отдавало эхом по холодному металлу, Миа внезапно вспомнила о своём проводнике. Она остановилась, нащупала в кармане стальное кольцо, и насадила его на указательный палец. Щелчок, и огонёк — чуть более капризный, чем у мальчика, — вспыхнул, дрогнул и наконец замер, осветив путь тёплым алым светом.

Догнав Данома, она подняла огонёк повыше. Теперь спуск казался чуть менее пугающим — не то, чтобы безопасным, конечно, но... по крайней мере, они видели, куда идут.

— Послушай, Даном, — начала она и тут же запнулась. Голос предательски дрогнул. — Я.… давно хотела тебе сказать...

— Да? — обернулся он с лёгким удивлением. — Что именно?

Миа резко отвела взгляд. Признание зрело в ней давно, как горький плод, который она всё никак не решалась сорвать. Она вспомнила, как упрямо спорила, как не желала слушать — особенно его. А теперь… теперь лестница холодила пятки, стены дышали сыростью, а её прежняя самоуверенность казалась такой глупой.

— С-спасибо, — выдохнула она почти неслышно.

— За что? — Даном вскинул брови.

— За всё.

Мальчик посмотрел на неё, как будто кто-то подменил Мию где-то посреди лестницы, а вместо неё прислал смущённого двойника.

— И ещё, — добавила она, чуть громче. — Я проиграла спор. Все мои карточки — теперь ваши. Надо было слушать тебя тогда. Не полезли бы мы в эту башню, и уже давно сидели бы у тёти Вивзиан и ни о чём не жалели...

— Брось, Миа. Ты ничего не проиграла, — Даном улыбнулся, и в алом свете его лицо показалось почти взрослым. — Можешь оставить свои карточки себе.

— Но я же клялась! — вспыхнула она, больше от внутренней борьбы, чем от упрямства. — Я сказала, что если окажусь неправа, то...

— Была клятва, был спор, но... давай это забудем. Ты уже сказала «спасибо», а это, поверь, дороже любых карточек. Мы квиты, — он похлопал её по плечу — по-дружески, просто, но от этого внутри у Мии стало как-то особенно тепло.

Она осталась стоять на месте, заливаясь краской. Лицо горело, как спелая ягода ущельника.

— Не отставай! — в один голос выкрикнули близняшки перегнав Мию.

— Молодец, — сказал Арцци, проходя мимо и подмигнув ей так, будто знал, сколько усилий стоило ей это признание.

Миа вздохнула, разок глянула на свой огонёк и поспешила за друзьями, стараясь не наступать на подол мантии.

Вскоре друзья подошли к низкому проходу, в котором проглядывалась старая резная дверь. Потемневшее дерево было покрыто замысловатой вязью, а вместо ручки — тяжёлое железное кольцо, покрытое ржавыми подтеками. Даном без колебаний взялся за него и потянул. Дверь скрипнула, как будто просыпаясь после векового сна, и послушно отворилась.

— Открыта, — удивлённо пробормотал он.

Переглянувшись, ребята шагнули внутрь. Перед ними открылся длинный, пыльный коридор, тянущийся в полумрак. С обеих сторон виднелись двери — старые, все как одна, с затёртыми табличками. Надписи на них были почти неразличимы: будто сами буквы устали существовать и расплылись от времени.

Не успели друзья преодолеть и половину зала, как тут же замерли. Из широкой трещины в стене, под вой холодного ветра, вылетело нечто. Вспышка света мелькнула в темноте — большое крылатое насекомое взмыло вверх и закружилось над их головами. Его чёрные, как обсидиан, крылья были испещрены ярко-аметистовыми узорами, напоминающие языки пламени.

— Смотрите! — ахнула Айла, вскидывая руку.

— Не может быть! Это же мрачница! — завопила Лэй и запрыгала на месте, словно маленький мячик.

— Вот это да... — выдохнула Миа, глаза её округлились. — Я думала, они давно вымерли... Или, по крайней мере, прячутся в глубине Лабиринта.

— Давайте поймаем её! — воскликнул Арцци, его лицо озарилось знакомым озорством. Он уже расстёгивал сумку, будто бабочка сама собиралась туда залететь.

Остальные обернулись к Даному. Вид у него был такой, будто он предпочёл бы продолжить путь, не гоняясь по заплесневелым коридорам за бабочкой из легенд. Но затем в его глазах промелькнул слабый огонёк — что-то между усталостью и тем редким желанием позволить себе быть ребёнком.

— Хорошо, только быстро, — сказал он, чуть улыбнувшись.

Мрачницы — существа почти мифические. Считалось, что именно их свет провёл последних жителей Астума в подземные глубины, когда Тьма поглотила мир. Народ почитал их как живых путеводителей. В Бледном Дворце — столице Лабиринта — их изображения венчали гербы, украшали алтари и витражи в старых залах, но увидеть настоящую мрачницу — особенно в городе — считалось невероятной редкостью. Почти чудом.

Бабочка взмыла выше, описывая круги в полумраке, дразня ребят. Они бросились за ней — осторожно, но с азартом. Сначала она мелькнула у одной двери, потом у другой, затем юркнула за колонну, словно играла с ними в прятки.

— Быстрее! Пока не ушла… — шептала Лэй, крадучись, как охотница.

И вот, спустя несколько поворотов, бабочка вдруг спланировала вниз и мягко села на древние, покрытые паутиной перила. Те спускались вниз — лестница, почти незаметная из-за тени, вела на ещё один, более тёмный уровень.

Мрачница медленно раскрывала и закрывала свои бархатистые крылья. Свет с них отбрасывал мягкие фиолетовые отсветы на лица детей, словно зовя их дальше — глубже, к тайне, к той самой грани, за которой начинается уже не просто приключение... а нечто гораздо более важное.

Дети уже было шагнули к мрачнице, затаив дыхание, как вдруг над головой грянул оглушительный звон. Колокол. Громкий, как удар молота по черепу, он разнёсся эхом по коридорам, дрогнул в стенах и отозвался где-то в груди. Все пятеро вздрогнули одновременно.

Мрачница, вспорхнув, словно тень, мигом растворилась во тьме лестничного пролёта.

— Проклятье! Уже двенадцать! — Арцци схватился за уши, будто пытался защититься от звука, да и от возможных последствий.

— Двенадцать? Мы же опоздали к Вивзиан! — в панике ахнула Миа.

— Да забудь ты про Вивзиан! Нам теперь точно влетит! — не унимался Арцци. Его нос задёргался как сумасшедший.

— И мрачница улетела... — хором выдохнули близняшки, с обидой глядя в темноту.

— Да тише вы! Если нас услышат... — зашипел Даном, но его предостережение прозвучало запоздало.

Раздался скрежет. Противный, скрипучий, словно сама тьма царапала по металлу. Дети обернулись.

Одна из дверей, та, мимо которой они только что прошли, медленно распахивалась. Скрип становился всё громче, будто наслаждаясь каждым сантиметром. Из черноты дверного проёма на них уставились два огромных алых глаза. Они светились злобой, как раскалённые угли, сжигая взглядом.

Потом — лицо. Тёмно-серое, бугристое, как камень, иссечённое морщинами и язвами. На нём расплылась уродливая улыбка, растянутая до ушей, обнажая кривые зубы, больше похожие на осколки. С губ потянулись нити чёрной слизи.

Оно приближалось... медленно, будто само время вокруг сгущалось.

Первый вскрикнул Арцци. За ним — Лэй. Айла завизжала, как при падении с большой высоты. Миа сдавленно вскрикнула. Даже Даном, сжав кулаки, не смог удержать крик.

Не глядя по сторонам, дети бросились прочь. Слёзы, крики, спотыкания, топот — всё слилось в один порыв. Они ринулись вниз по лестнице, пересекли главный зал и, наконец, с грохотом распахнули огромные двери ратуши.

Друзья даже не попытались собраться — каждый рванул в свою сторону, ведомый страхом и адреналином.

Миа свернула в узкий переулок, почти влетев в мужчину с трубкой. Он отшатнулся, выронив её. Не оглядываясь, девочка выскочила на главную улицу, сделала пару резких поворотов и, преодолев библиотеку, вбежала во двор своего дома.

Влетев на порог, будто за ней гналась сама Тьма, Миа сшибла плечом дверь. Та хлопнула за её спиной с глухим эхом. Под порогом, всплеснув мохнатыми руками, вынырнул Ёри — пайт-дворовик, который обычно встречал её с шутливым поклоном. Но на этот раз он едва не дал дёру, решив, что в дом ворвалось нечто страшное и неистовое.

Не успела Миа как следует отдышаться, как перед уже ней возник знакомый силуэт — высокий, немного сутулый, с пышной бородой, и глазами, в которых отражались одновременно тревога и тепло. Она узнала его не сразу, беззвучно вскрикнув.

— Миа? Что с тобой, птенчик? — Дедушка Кёль присел на корточки, его старые колени щёлкнули в протесте. — Ты как будто умертвие увидела… Не напугал ли тебя кто?

— Н-нет, что ты! Всё в порядке. Мы… просто играли в догонялки. — Миа попыталась выпрямиться и выдавить из себя улыбку, но голос её предательски дрожал. — Правда.

Однако глаза её выдали то, что язык пытался скрыть. Она посмотрела на кресло у камина — то самое, которое всегда пахло пергаментом и углём. В нём кто-то сидел. И в первый миг сердце девочки едва не выпрыгнуло из груди: тень в кресле показалась ей слишком похожей на то существо, что она видела сегодня в ратуше. Существо, которое могло существовать лишь в кошмарах.

Но дедушка не выглядел встревоженным. Наоборот, он казался почти умиротворённым. А у фигуры в кресле — насколько Миа могла разглядеть в полумраке — были рога. Настоящие. Это почему-то успокоило её.

— У меня важный разговор с одним… давним знакомым, — мягко сказал Кёль, перехватив её взгляд. — Ты не могла бы нас на минутку оставить?

— Ладно… я буду на кухне, — пробормотала Миа, стараясь не смотреть прямо в глаза ни деду, ни таинственному гостю. Она на цыпочках выскользнула из комнаты, но, уходя, бросила последний взгляд на кресло. Гость был слишком неподвижен.

Едва она зашла на кухню, как за её спиной послышались приглушённые голоса. Разговор был спокойным, почти вкрадчивым, но у Мии по спине пробежали мурашки. Она бросилась к кувшину и, схватив его дрожащими руками, выпила почти весь. Сердце в груди билось, как затравленная птица. Всё казалось не до конца реальным — как дурной сон, от которого вот-вот случится пробуждение.

Прислонившись к холодной стене, она зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Её глаза метались по кухне, словно в каждой тени прятался кто-то, кого она не хотела видеть.

И тут… стук.

Такой громкий, будто кто-то бился в дверь костями. Сердце Мии сорвалось вниз. Она похолодела. Её нашли. Оно пришло за ней. Не могло не прийти.

Однако, когда она осторожно выглянула из-за угла, её встречал не кошмар из ратуши, а вполне реальная — и крайне взбешённая — тётя Вивзиан.

— Ты хоть представляешь, что там творится?! — закричала она, влетев в дом, как шторм, стучала каблуками по полу. — Улицы полны народу! Бургомистр носится, как ошпаренный! Всех элитонов на ноги поднял! Я жду твою внучку и её друзей уже больше часа, а тут кромешники выискивают неких «малолетних нарушителей»!

— Успокойся, Вивз, — сказал Кёль, не повышая голоса. — Миа дома. Всё хорошо.

— Успокоиться?! — Вивзиан едва не захлебнулась словами. — Я думала, её поймали! Или она потерялась! Или… — Она остановилась, дрожа от гнева и страха, и прошептала, как будто сама себе: — Это ведь я их пригласила. Я…

— Тётя Вивзиан… — прошептала Миа, появляясь в дверях. Её лицо было красным, губы дрожали, а глаза стали слишком большими для такого маленького существа.

Оба взрослых обернулись. Кёль поднялся с кресла и посмотрел на внучку с той мягкой строгостью, которую дети помнят всю жизнь.

— Почему ты не пошла к Вивзиан, как обещала? — спросил он, всё ещё тихо, но с ноткой печали в голосе.

— Я… я… — голос Мии сорвался, и она вдруг заплакала. Горячо, горько, будто весь страх за день только и ждал этой минуты, чтобы вырваться наружу.

Вивзиан мгновенно подлетела к ней, прижала к себе, поглаживая по голове.

— Тише, тише… Главное, что ты цела. Ничего страшного, слышишь? Всё уже позади.

— Вы простите меня?.. — Миа говорила, уткнувшись в плечо, и каждое слово звучало так, будто она извинялась не только перед ними, но и перед самой собой.

— Конечно, прощаю, — прошептала Вивзиан.

— Мы… мы с друзьями заигрались, и забыли…

— Всё-всё, не нужно ничего объяснять, звёздочка. Я не сержусь.

Миа прильнула к груди Вивзиан стыдливо пряча глаза. Её очень не хотелось ей лгать, но другого выхода не было.

Как бы то ни было, спустя несколько минут, ещё немного побурчав на Кёля, Вивзиан ушла. А Миа, оставшись с дедом, вновь бросила взгляд на кресло.

Оно было пустым.

— Дедушка? А где твой… знакомый?

Кёль, сидевший уже с чашкой, отхлебнул и сказал:

— Ушёл.

— Но… но я видела его, даже когда тётя пришла. Я ведь не уходила из гостиной. Он не мог пройти мимо… незаметно…

— Правда? — спросил он, и в его голосе была улыбка, тёплая, но странная, как будто он говорил не совсем с ней, а чуть в сторону, как будто кому-то невидимому. — Бывает, что некоторые гости не уходят… так как мы привыкли.

«Детство кончается, когда вещи теряются — и никто их больше не ищет»

Кто бы мог подумать, что после той проклятой ночи на башне с часами — с её зловещим боем, что эхом отразился во всех пятерых — их дружба только упрочится, будто выковалась в самой гуще кошмара.

Утро застало их в узком переулке, тёмном и пахнущем прелыми листьями. Они собрались там, все пятеро, их голоса звучали приглушённо, как будто сами стены знали, о чём идёт речь, и не желали, чтобы услышал кто-то ещё.

— Оно нас запомнило... — Арцци едва не задыхался, его нос дрожал, а уши нервно прижимались к голове. — Запомнило, я точно говорю! И теперь ищет. Всю ночь по улицам рыскали кромешники, прямо под окнами. Я слышал. Это конец. Конец!

— Вот я дурак! — простонал Даном, уткнувшись лбом в ближайшую стену. — Зачем я согласился ловить эту мрачницу?.. Всё бы обошлось, ушли бы спокойно, а теперь...

Айла и Лэй прижались друг к другу, словно два осенних лепестка, потрёпанных ветром. У них дрожали руки, а в глазах блестели невысказанные страхи. Их мать, едва дочери ступили на порог, устроила настоящий скандал: крики, слёзы, обещания наказать, напоминание об уговоре — вернуться до одиннадцати.

Миа стояла в стороне, словно её обувь приросла к булыжникам мостовой. Она молчала. Потому что знала — вся эта история началась с неё. Это она предложила провести Ночь Кривого Пугала на вершине старой башни. Это её голос звучал самым убедительным, когда она клялась, что всё пройдёт тихо, что если что-то пойдёт не так, они сразу уйдут, но...

— Нет, так не пойдёт! — вдруг взвизгнул Арцци, сжимая уши так, будто пытался заткнуть ими голос совести. — Надо признаться! Молчать нельзя! Они же всё равно узнают!

— Ни за что! — выдохнул Даном, голос его сорвался. — Скажем — и влетит не нам, а взрослым. Они виноваты будут, что не досмотрели!

— А если не скажем — нас накажут! — вмешалась Айла, голос её дрожал, словно паутина на ветру.

— Ну и пусть! — буркнул Даном. — Пусть отлупят, хоть палками!

— Не отлупят… — голос Лэй превратился в крик. — Нас утащат в подвал! В самый тёмный угол, где кромешники разрывают всё живое! Как тех троих, что пропали! Помните? Родителям так и не сказали, куда они делись!

— Это просто совпадение! — выкрикнул Даном, уже теряя терпение.

— Нет, это не совпадение. Это факт! — резко ответил Арцци, и, прежде чем кто-то успел вмешаться, схватил Данома за мантию.

Драка началась столь же внезапно, как как взрыв хлопушки. Лэй и Айла в ужасе отвернулись. Слёзы их текли по щекам, словно дождь по оконному стеклу. А Миа... она рванулась вперёд. Могло показаться, что она сейчас ударит кого-то, но вместо этого девочка обняла обоих мальчишек. Крепко-крепко. По-настоящему. Словно пыталась склеить то, что только что начало трещать.

— Хватит... — прошептала она, сквозь сжатые зубы. — Это я виновата. Это я вас туда потащила. Если кого и наказывать — то меня. Только не деритесь... Не из-за меня…

Арцци и Даном, будто очнувшись от наваждения, посмотрели друг на друга. В их взглядах плескалось смущение — не то злость, не то боль, не то детская жалость друг к другу. Молчаливо, как по команде, они опустили головы. Миа всё ещё держала их за плечи, но теперь к ней присоединились Айла и Лэй — близняшки подошли неуверенно, будто опасаясь, что от прикосновения всё снова сломается, но обняли обоих с той тёплой хрупкостью, что бывает только у детей, переживших что-то слишком взрослое.

На какое-то мгновение наступила тишина.

— Нет... — хрипло произнёс Даном. — Никого не будут наказывать. Мы скажем, что были весь вечер в ниссовом саду. Скажем, что испугались, когда услышали крики, и разбежались по домам.

Арцци хмыкнул, но без злобы:

— А про Пугало? Оно ж осталась там, за ратушей. Кто-то да найдёт.

Миа подняла взгляд.

— Скажем, что это старшаки утащили его и спрятали. И где оно, мы не знаем. Мы искали его, искали, да бросили это дело и пошли играть в догонялки. Без толку, конечно, но вдруг пронесёт.

— Это глупо, — буркнул Арцци, нервно постукивая ногой. — В это никто не поверит. Даже я не поверил бы, будь я на их месте.

Даном скрестил руки на груди, губы упрямо поджались:

— А у тебя есть идея получше?

Девочки, как в театре, синхронно перевели взгляд на Арцци. Тот закатил глаза, как будто ему предлагали съесть что-то противное.

— Ну… ладно. Ладно. Будем нести чепуху — только убедитесь, что врём складно. Хоть раз в жизни.

После этого, как в плохой пьесе, началась репетиция. Они отрабатывали интонации, обговаривали, кто где "стоял", кто что "слышал", и когда именно "испугались". Айла даже предложила добавить, что видели, как в десять часов закрывается Храм Веретена Мироздания, для пущей правдоподобности. На том и порешили.

Когда же они убедились, что ни в переулке, ни на крышах, ни в тенях нет никого подозрительного, вся пятёрка разом вышла на главную улицу.

Дорога до школы, обычно наполненная утренней болтовнёй, запахами печёного хлеба и звоном колокольчиков, на этот раз казалась тревожной тропой в тумане. Дома, словно сжавшиеся от страха, отбрасывали длинные, кривые тени, и в этих тенях прятались... они.

Сначала Арцци заметил одного — высокий силуэт в мантии, что стоял у аптеки Старого Морни. Свет из-под капюшона не был настоящим — скорее, это было мертвенное сияние, как у светляка, что сбился с пути и теперь светит внутрь себя. Потом — ещё одного. А затем другого. Эти странные, зловещие фигуры маячили у стен, у фонарей, у покосившихся заборов. Они не ступали на дорогу, будто боялись чего-то — или подчинялись какому-то правилу, о котором дети даже не догадывались.

Они не просто стояли. Они искали. Заглядывали в окна, склонив головы, словно подслушивали дыхание. И хотя лиц их никто не видел, каждый ребёнок знал нутром — это кромешники.

Айла крепко сжала руку сестры. Лэй шла с открытым ртом, будто боялась дышать. Арцци оглядывался через плечо, стараясь делать это не слишком явно, а Даном грыз губу, так что пошла кровь. Только Миа шла прямо, будто надеялась, что, если не смотреть — всё исчезнет.

Они держались в центре дороги, словно это могло спасти их. Каждый раз, когда очередной капюшон оборачивался — с еле заметной, зубастой ухмылкой, — ребята отводили глаза. Было ощущение, что если встретиться взглядом, если дрогнешь — кромешник подойдёт ближе. А потом — ещё ближе.

К таверне «Пылкий Камин» они подошли почти бегом. И не потому, что спешили. Потому что там, среди обычного шума, было хоть что-то живое.

— …и, если вы не скажете мне СЕЙЧАС же, кто послал этих чудищ ко мне на кухню, я сама вас скормлю им, понятно?! — Вивзиан кричала так, что даже вывеска над таверной вздрагивала. — Я уже дважды помыла пол после их визитов, и, если ещё раз кто-то оставит слизь на ступеньках — я сварю для них особое зелье, и уж поверьте, оно не будет лечить!

Грохот. Бздынь! — разбилось что-то явно хрупкое. А потом — голос, мужской, глухой и испуганный, что-то пробормотал в ответ. И снова крик Вивзиан, на этот раз со словами, которые детям лучше было не слышать.

Друзья залились краской, прижались друг к другу и почти побежали, мимо рыночной площади, по мосту, сквозь слабый утренний туман. Школа уже была видна за поворотом, и на её фоне фигуры кромешников казались особенно неуместными — как если бы сама реальность пыталась их отвергнуть.

Кромешники сгущались вокруг, как тень перед грозой. Один из них стоял впритык к школьным вратам, наклонившись к проходящим внутрь школьникам. А когда к ним приблизились пятеро друзей, он медленно, очень медленно, повернул голову в их сторону. И улыбнулся. Дети поспешили внутрь, надеясь, что чудище не учуяло их страх.

Наконец, оказавшись внутри, они почти на цыпочках прошли к своему классу. Каждый из друзей чувствовал — здесь, в стенах школы, время будто течёт иначе. Молча и быстро, они заняли свои места, стараясь казаться как можно менее заметными. Но это было почти невозможно — взгляды одноклассников то и дело цеплялись за них, и в воздухе, будто пыль в луче яркого света, витали шёпоты о ночной тревоге.

Но стоило в класс войти госпоже Нитэль — и всё стихло.

Хотя на самом деле, никакая она была не «госпожа». Просто самой старшей девочкой в школе. Семнадцать лет — возраст расцвета, как говорили старшие. В этом возрасте майлириды расцветали, как цветы — и Нитэль была тому живым доказательством. Розовощёкая, с длинными серебристо-золотыми волосами и глазами цвета утреннего неба, она могла остановить время одним взглядом. Её голос — будто карамель, растаявшая на солнце. Улыбка — словно обещание чуда.

Все в Кострище восхищались ею. Даже взрослые. Но только Миа никак не могла понять: как такое светлое, ясное существо могло быть дочерью угрюмого и скрюченного господина Минхольда?

Нитэль преподавала чтение, и сегодня принесла с собой целую стопку книг — пёстрых, потрёпанных, но удивительно притягательных. На корешках корявым почерком было выведено: «Мифы и легенды Астума». Миа узнала их сразу — точно такие же стояли на верхней полке в дедушкиной библиотеке, пропахшие лавандой и дымом.

Поставив книги на учительский стол, Нитэль обвела класс мягким взглядом и сказала:

— Доброе утро, дети.

— Доброе утро, госпожа Нитэль! — хором ответил класс.

— Я подумала, что вы уже достаточно насытились сказками и баснями… и пришла пора окунуться в нечто древнее, — её голос пел, пока она раздавала книги. — Мифы — это не просто вымысел. Это память мира. Иногда даже простая история может оказаться правдой, рассказанной языком снов.

Ученики с радостным трепетом листали страницы, восхищаясь витиеватыми буквами и иллюстрациями, которые, казалось, вот-вот зашевелятся. Но не Миа. Она знала эти легенды почти наизусть и ощущала себя, как путеводная нить — уверенно, но тихо.

— Начнём мы с «Этея и Ниссы», — продолжила Нитэль. — Кто-нибудь слышал эту историю?

Наступила тишина. Даже страницы замерли. И только Миа подняла руку.

Нитэль кивнула, словно знала, что так и будет:

— Расскажешь?

Миа встала — сердце стучало, как крылья мотылька в стеклянной банке:

— Это история о брате и сестре, живших в заснеженной долине. Они были неразлучны. И когда зима пришла раньше, чем обычно, они остались вместе до конца — даже перед лицом смерти.

— Прекрасно, Миа. Садись, — улыбнулась Нитэль. — Да, это печальная история… но именно такие сказания рождают миф. Из этой легенды родились эхо — и цветы ниссы, что растут только на склонах, где когда-то звали друг друга по имени вышеупомянутые брат и сестра.

Дети застыли в тишине, потрясённые одновременно и красотой, и грустью этой мысли.

— Откройте книги. Давайте прочтём её вместе, — предложила Нитэль. — По очереди, по абзацу.

Первый ученик начал робко, слова текли, как вода в горной речке. За ним — второй, третий... А Миа просто смотрела на преподавательницу и мечтала. О том, как однажды она, взрослая и уверенная, будет держать стопку книг. Рассказывать истории, и дети будут ловить каждое слово. Как дедушка говорил: «Когда ты расцветёшь, Миа, библиотека станет твоей. И ты сможешь читать всё, что когда-либо было написано."

Миа не заметила, как подошла её очередь. В классе стало тихо. Очень тихо.

— Миа? Всё в порядке? — голос Нитэль прозвучал почти ласково, с лёгким наклоном головы.

— А? Простите, госпожа Нитэль… Я… Где читать?

— Переверни страницу, дорогая. Третий абзац.

Смущённо фыркнув, Миа перелистнула и, опустив глаза, начала читать. Слова звучали чуть дрожащим голосом, но внутри неё уже цвела мечта — такая живая, как весенний цветок под снегом.

* * *

С тех пор прошло пять лет. Пять полных кругов времён года, пять длинных зим и бесчисленное количество рассветов, каждое утро немного меняющих Мию. За это время в ней произошло нечто, что случается с теми, кто решает расти не только телом, но и духом. Она не просто повзрослела — однажды, проснувшись на заре, Миа вдруг поняла, что больше не хочет быть прежней. Хочет быть, как госпожа Нитэль — серьёзной, мудрой, умеющей видеть больше, чем видят остальные.

Когда-то она была задиристой, и язык её был остёр, как швейная иголка, а шаги звучали громко, как набат. Теперь же она шла мягко и говорила тише — не из робости, но из уважения к тишине. Когда-то она прятала свои чувства, словно они были редкими камешками, что лучше хранить глубоко в кармане. А теперь — нет. Теперь она чаще позволяла другим заглядывать в своё сердце.

Она проводила часы в библиотеке с дедом, среди запаха старых страниц и стрекота свечей, и читала так жадно, будто книги могли стать ключами к дверям, которые она всегда мечтала открыть. И даже старый Минхольд — тот, что помнил каждую строчку из десяти тысяч томов — однажды поднял бровь, заметив её начитанность.

Миа, когда-то маленькая, колючая и шумная, теперь стала тихой радостью в доме: она всё ещё смеялась с друзьями в ниссовом саду, но теперь этот смех был чище, глубже, как ручей, текущий сквозь лес.

А сегодня был день особенный — день её одиннадцатилетия. День, когда, если звёзды сойдутся и дед скажет «да», она могла стать его подмастерьем. Сердце у неё прыгало, как те забавные ящерки в пруде на сквере, и даже бессонная ночь, полная мыслей и воображаемых диалогов, не смогла утомить её.

Проснувшись раньше всех, она подбежала к дедушке и обняла его, словно обнимала всю ту заботу, что он вложил в неё за эти годы. Он, ещё не до конца проснувшийся, пробормотал что-то доброе, и Миа, поцеловав его в щёку, шепнула, что отправляется на прогулку.

В своей крошечной комнате, где почти всё пространство занимала большая кровать — такая большая, что казалось, в ней можно уплыть в сон, как в лодке по звёздному морю, — Миа начала утро. Справа от двери был её столик, усыпанный карандашами и старыми зарисовками. Рядом стоял сундук, полный девичьих секретов — писем, бусин, и, возможно, одного-двух тайных желаний. Слева — книжный шкаф и гардероб, между которыми, как портальная рама, стояло овальное зеркало.

Она надела свой синий сарафан, кожаные сапожки, тёплую вязаную шаль — всё как полагается в такой день. Глядя в зеркало, она увидела девочку, которая уже не была прежней. Локоны теперь почти касались плеч, а вихор, что раньше упрямо скрывал глаз, теперь послушно лежал в сторону. Внутри же — внутри она была вулканом, замаскированным под овечку.

На шею легла серебряная цепочка с длинным алым кристаллом — её маленький талисман, память и надежда в одном. Спрятав его под воротник, Миа тихо вышла из комнаты.

Спускаясь по винтовой лестнице, она старалась не шуметь, как будто каждую ступеньку стерегли спящие чары. В гостиной было прохладно, камин едва тлел. Миа аккуратно подбросила пару поленьев, и в тот же миг в золе зашевелились Нафкины — крошечные, лохматые пайты очага, с глазами-угольками и смешными голосками. Они зевнули, как будто только что проснулись, и дружно начали подталкивать угли ближе к поленьям, чтобы разжечь пламя.

Миа обожала смотреть на них. Это было даже лучше, чем читать древние легенды и забытые сказки — потому что эти таинственные пайты всегда были рядом. Но сегодня у неё было другое в голове. Она уже мысленно бежала к друзьям, к саду, к неизвестному будущему.

Поблагодарив Нафкинов кивком, как делают те, кто знает волшебные правила, она поправила юбку и шагнула за порог, в свежесть утра и день, что мог изменить всё.

На календаре была весна — Второй месяц Цветения, однако, казалось, весна потерялась где-то в переходах Лабиринта. Холод цеплялся за стены домов, как застывший паук, и не торопился отступать. Впрочем, это было привычно. В Лабиринте даже летом воздух оставался прохладным, как вода в глубоком колодце, а осенью он и вовсе становился колючим. Лишь в местах, где буйствовала растительность, было тепло — не от солнца, а от самой жизни, растущей и пульсирующей в листьях и лепестках.

Но здесь, во дворе дома Мии, тепла было мало. Камень был холоден, воздух — насторожен. Перепрыгнув через порог, она сразу заметила двух Ёри, игравших в камешки. Эти создания были странными: с глазами, как пуговицы на старой шляпе, и манерой двигаться, будто они сделаны из пружин и слизи одновременно. Завидев девочку, оба резко прекратили игру, уставились на неё, как будто она принесла с собой нежеланное предзнаменование, и, причитая своё вечное «ёр-ёр-ёр», медленно уползли за угол.

Тот, что был ближе к девочке— был её домашним дворовиком, тем самым, что пережил сильный испуг, в ту ночь, когда Миа, в панике и вся в слезах, влетела в дом, распугав всё живое и призрачное. С тех пор он не прощал её. Ни подношения, ни извинения, ни даже рисованные портреты, где он выглядел героически, не смягчили его ворчливое сердце. Он по-прежнему сторонился её, как старик — громкой музыки.

Но Миа сегодня не собиралась тратить время на обиды или на переговоры с упрямством Ёри. Лёгкой походкой, будто несли её вовсе не ноги, а весенний ветер, она направилась к ниссовому саду, который начинался всего в нескольких шагах от вратовой стены. Улицы были почти пусты: кое-где слышались утренние разговоры сквозь тонкие стены домов, скрип половиц и лязг ложек — звуки жизни, ещё сонной, ещё не начавшейся по-настоящему.

А воздух был наполнен тем особым ароматом, который мог исходить только от ниссы. Цветы эти были не просто красивыми — они были почти разумными. Только в районе ратуши запах их исчезал. Обугленные, закопчённые стены старого здания перебивали всё: и цветочный дух, и покой, и надежду.

Сад ниссы был местом особенным. Он принадлежал всем и никому. Каждый мог прийти, посидеть, вдохнуть, приложить ладонь к лепестку и почувствовать, как уходит тревога. А мог и просто сорвать цветок и отнести тому, кому нужно заживить рану — на теле или в сердце. Нисса согревала. В самом прямом смысле. Даже зимой, в лютый мороз, вокруг неё таяла паутина инея, и путник, дышащий паром, мог сесть на лавку и согреться, как у очага.

Миа прошла мимо знакомых домов, по пути заметив, как один из оконных занавесок шевельнулась — кто-то наблюдал, кто-то дремал. Перед ней раскинулся сад, будто белоснежное покрывало было брошено на землю невидимой рукой. Калитка — изящная, с вырезанной в дереве Предзакатной Звездой — распахнулась с едва слышным щелчком. И она вошла.

Цветы ниссы тянулись к небесам, которых не было. Их лепестки шептались между собой, а лёгкий ветер поднимал с них золотистые пылинки, что, взметнувшись, закружились в воздухе, как крошечные феи, устроившие утренний танец. Но в этом танце было что-то неполное.

Не хватало звуков — жужжания блуммов, пушистых трудяг с глазами, как бусины, и телами, покрытыми тёплым ворсом. Именно они дарили Кострищу ниссовый мёд, золотистый, густой, целительный. Но в этом году зима задержалась, и блуммы — вместе с ней. Костричане начинали волноваться: не из-за лакомства, а из-за будущего. Без блуммов не будет мёда. Без мёда — не будет здоровья. А если не будет здоровья, то и весна может не прийти вовсе.

С каждым днём холод становился плотнее, как будто Тьма — та, о которой раньше говорили шёпотом, — вновь напоминала о себе. Даже самые жизнерадостные жители носили тревогу под сердцем, как камешек в ботинке: вроде бы и мешает не сильно — но идёшь иначе.

В центре сада, под фонарём, чья лампа всё ещё тлела янтарным светом, стояла скамья. Миа присела. Всё было как обычно — и всё было не так. Тишина не была пугающей, но внимательной. Сад будто слушал.

И тут в воздухе раздался звон — мягкий, но чёткий. Колокол где-то далеко пробил три раза. Третий час утра. Мир всё ещё спал, а Миа — нет.

— Эй, Миа! — раздался голос за её спиной, как будто ветер, пробегая сквозь сад, вдруг научился говорить. Миа открыла глаза и обернулась. Через калитку, придерживая её плечом, в сад вошёл Арцци. Он, как всегда, поправлял свои очки, что уже давно потеряли свой привычный лоск и были сильно затёрты. — Привет! Давно тут сидишь?

— Только пришла, — ответила Миа с улыбкой, легко, будто нараспев. — А я-то думала, ты опоздаешь.

— А я о тебе тоже самое подумал, — усмехнулся Арцци и заторопился по каменной дорожке, будто сад сам подталкивал его вперёд. — Ну что ж, с днём рождения, подруга!

Он остановился у скамейки и обнял девочку: бережно, мохнатыми руками, с той неловкой теплотой, которую так часто встречаешь у тех, кто растёт слишком быстро. За последние годы он вытянулся, став выше Мии на целую голову, а бурая шерсть, когда-то топорщившаяся в разные стороны, стала приглаженной, матовой, как шкура у степного зверя. Волосы теперь были собраны в хвост, и в его осанке появилась взрослая, почти грустная серьёзность.

— Спасибо, Арц, — Миа обняла его в ответ. — Айлу и Лэй не видел?

— Нет, но они обещали прийти. Они же громче всех кричали, что подарят тебе самый большой букет во всём Кострище.

— А Даном?.. — Голос её стал тише. — Ничего от него?

Арцци отстранился, чуть приподняв бровь, как бы уже зная ответ.

— Нет, пока ничего. Он тебе не пишет?

— Писал. Последний раз — месяц назад. А обещал — каждую неделю… — Миа присела обратно на скамейку и пригласила друга жестом сесть рядом. Её взгляд скользнул в сторону, туда, где листья ниссы лениво покачивались от ветерка.

— Может, он просто… забыл? — предложил Арцци, присаживаясь рядом. — Или письмо потерялось. Ну, ты же знаешь: отправить послание через весь Лабиринт — всё равно что закинуть его в водоворот. Кто знает, где всплывёт?

Миа промолчала. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

— С тех пор как он уехал в Синий Светоч… всё стало не так. Он пишет всё реже. А когда отвечает — словно через туман. Мне кажется… он просто не хочет больше дружить.

Арцци положил руку ей на плечо. В его жесте не было слов, но было понимание.

— Да брось. Дан? Не хочет дружить с тобой? Это ж… Дан. Он и разговаривал-то с нами в основном из-за тебя. Ты для него — как Предзакатная Звезда. Без тебя он — просто тень.

Миа фыркнула и, чтобы скрыть улыбку, надула губы:

— Ой, да ну тебя! Я тут — всерьёз, а ты опять за своё.

— Прости-прости, — сказал он, подняв руки. — Просто пытаюсь тебя развеселить.

Он откинулся на скамью, запрокинул голову и глубоко вдохнул аромат ниссы, словно это могло вдохнуть в него воспоминания.

— Помнишь, как мы тут прятались от дяди Червида? Когда стащили лопаты из кладовой и рыли яму в саду?

Миа рассмеялась:

— Конечно! Мы тогда почему-то решили, что тут закопан горшочек с эстэрциями. Горшочек мы не нашли, зато разжились корнем, похожим на старый башмак.

— Мне тогда ещё влетело — и от Червида, и от родителей. Целую ночь в кладовке просидел. Сейчас уже не запирают — просто грузят работой. Хотя, дело скорее в росте. Чтобы стоять в кладовке, мне приходилось вставать на колени. Считаю, что это показатель того, что я официально «взрослый».

— Ах, Арцци, — смеясь, покачала головой Миа. — Ты всегда находишь плюсы даже в самых печальных историях.

Арцци вдруг выпрямился и прищурился:

— О, а вот и девчонки. Эй! Хватит шептаться среди цветов, идите уже сюда!

Миа подняла голову и увидела их — две фигурки, похожие одна на другую, как отражения в воде. Айла и Лэй, всё в тех же синих платьях, только теперь украшенных серебристыми кистями, собирали гигантский букет у первой клумбы. Девочки что-то обсуждали, поднимая и сравнивая цветы, словно составляли волшебную формулу.

Услышав Арцци, они переглянулись, что-то прошептали друг другу, и, взявшись за руки, направились к друзьям, еле удерживая букет — белоснежный вихрь цветов, пышный, как облако.

— С днём рождения, Миа! — выкрикнули они в унисон, едва переступив через последнюю плитку дорожки. В следующий момент они заключили Мию в объятия — лёгкие, как ткань, пропитанная цветочным ароматом, и такие тёплые, что сад словно стал светлее.

— Ну, девчонки, вы чего? Совсем утопили нашу именинницу в цветах! — захохотал Арцци, наблюдая, как Миа едва выглядывает из-за огромного букета, словно куст в горшке с глазами.

— А она разве не заслужила? — фыркнула Айла, перекидывая прядь волос через плечо.

— Спокойно, Арц, тебе тоже достанется, — хихикнула Лэй, подбирая цветы в охапку. В следующий миг она щедро осыпала его лепестками, словно окропила весенним дождём. Арцци тотчас же расчихался, отмахиваясь.

— Ха, теперь ты точно готов к обряду посвящения в Королеву Весны, — поддразнила его Айла.

— Спасибо, девчонки! — сказала Миа, обнимая букет, который теперь уже не помещался на коленях. — Но... немного странно получать в подарок цветы из сада, где я и так могу набрать их сколько захочу.

— А кто сказал, что это тебе подарок? — Айла прищурилась лукаво.

— Мы просто собрали материал, — пояснила Лэй и шлёпнулась рядом с Мией. — Венки будем плести. А все настоящие подарки — вечером.

— Ну конечно! — воскликнула Миа, нарочито возмущённо. — Хоть бы раз кто-нибудь удивил меня с утра!

— Мы удивим тебя... терпением, — веско произнесла Лэй, придавая своим словам торжественный вид.

— Удивительно, как я вообще вас терплю, — пробормотала Миа с улыбкой, раскладывая цветы у себя на коленях, будто готовилась к ритуалу.

Следующие пару часов прошли как в лёгком сне. Они болтали, смеялись, вспоминали старое и плели венки — один за другим. Цветочные нити обвивали их пальцы, как будто сами просились в узоры. Мии достался самый пышный венок: цветочный обруч, излучающий белое сияние, в котором можно было разглядеть отблеск предзакатного света. Она выглядела так, будто собиралась выйти замуж за само утро. Это немного смущало её, особенно когда Лэй шепнула: «Настоящая невеста». Но под шутками друзей, под их смех и под мягкий шелест лепестков, эта неловкость растворялась.

Город просыпался медленно, как будто неохотно. Где-то хлопал топор по поленьям, где-то скрипели тележки, где-то слышался звонкий топот босых ног и крик детей, играющих в салки. Всё это сплеталось в утреннюю симфонию Кострища. Когда часы ударили пять, время словно щёлкнуло пальцами — и что-то сдвинулось.

Друзья встали и, сбивая с себя осевшую пыльцу, направились к главной площади. Там уже гудела толпа, как растревоженный улей. В Кострище было принято начинать день с ярмарки — кто за покупками, кто просто из любопытства. Все знали: чем раньше придёшь, тем больше шансов выцепить что-то стоящее.

Но сегодня лавки были как будто тусклее. Мебель, вазы, фрукты, украшения — всё привычное, всё местное. Приезжих не было. Ярмарка напоминала пустую рамку, в которой не хватало главного рисунка.

И тут, словно вкрапление хаоса в обыденность, над гулом голосов раздался высокий, с пафосной интонацией голос:

— Внимание! Свежий выпуск «Перипетий»! Только у меня — правда и ничего, кроме правды!

Среди толпы на своём пружинисто скрученном хвосте подпрыгивал молодой импри. Одетый в огромную кепку-восьмиклинку с торчащими из-под неё ушами, жилет с полосками, да штаны, что были шире, чем здравый смысл. В одной когтистой руке он держал охапку жёлтых листов, а другой размахивал, будто дирижировал невидимым оркестром.

Его глаза — большие, синие, словно из стекла — сверкали, а пасть с клыками растянулась в ухмылке, полной новостей и обещаний.

Импри взъерошил свою серо-голубую шерсть, взбил её на макушке, как будто это придавало ему убедительности, и запрыгнул на бочку — с той лёгкостью, с какой взлетает пыл под напором метлы. Его голос вновь взметнулся над головами прохожих:

— Свежий номер! «Ежедневные Перипетии»! Только сегодня: «Синий Светоч на грани банкротства!» Согласится ли Среброликий Государь спонсировать Фестиваль Серого Пламени, или Светоч останется не у дел?! «Светоносцы наносят ответный удар!» Кто они — мстители или фанатики?! Как не стать их жертвой? «На страже Лабиринта!» Эксклюзивное интервью с самим Лордом-Протектором Кали́дусом! Узнайте, как он охраняет порядок — и стиль — в нашем нелёгком мире! И многое, многое другое! Только две эстэ́рции! Спешите! Количество выпусков ограничено!

Он размахивал газетами, как фокусник картами, — они шуршали, чуть ли не взлетая в воздух от его прыжков.

— Уши мне в узел, — усмехнулся Арцци, указывая на газетчика. — Он что, всерьёз глотку рвёт за пару монет?

— А ты бы не рвал, если бы от этого зависел твой обед? — Лэй хищно ухмыльнулась и попыталась щёлкнуть Арцци по уху, но тот ловко увернулся.

— Да там опять сплошная чепуха. Их редактор — просто мастер бреда. Каждый раз, как открою колонку, — так будто в болото вступил, — пробурчал Арцци, отмахиваясь.

— А я всё равно читаю, — твёрдо сказала Миа. — Даже если там половина — сплетни. Всё лучше, чем молчать и ничего не знать.

— Ага, особенно если там упоминают Калидуса! — пронзительно-томным голосом протянул Арцци и состроил пародийное выражение умиления.

Миа тут же покраснела.

— Ничего ты не понимаешь! — выпалила она, — Мне просто... нравится, как он рассказывает о своих достижениях. Он ведь умный! И у него... хорошие обороты речи.

— Ага, и подборка портретов! — не унимался Арцци. — На каждой второй странице — Калидус в мантии, Калидус в латах, Калидус с ка́сой на руках, Калидус смотрит на мусорку так, будто именно он ей приказал стать таковой...

— Да отстань ты уже, — Айла закатила глаза. — Пошли, Миа. Купим тебе твою газету, пока этот балбес не сболтнул ещё чего.

Лэй кивнула и тут же подхватила сестру и подругу под локти, направляя их к газетному киоску.

— Эти мальчишки... вечно ничего не понимают, — заметила она назидательно, как старуха у колодца.

— Ну и ладно! — фыркнул Арцци им в спину. — Без меня газета интереснее не станет!

Толпа у киоска была редкой — слишком много слов и слишком мало доверия. Кто-то проходил мимо, скривившись, как будто импри предлагал тухлую рыбу, а не новости. Кто-то вообще делал вид, что его не существует. Были и те, кто откровенно огрызался на слишком громкие выкрики — и получали в ответ не менее ехидные реплики от газетчика, щёлкавшего языком, как хлыстом.

Тем не менее, покупатели находились. Один из них — дядя Червид — вынырнул из толпы у книжных прилавков, не торопясь, с трубкой в зубах и равнодушием на лице, граничащим с благородством. Он подошёл к киоску, бросил на прилавок две кристальные монеты, развернул свежий номер «Перипетий» одним движением, словно карту сокровищ, и, не проронив ни слова, растворился в потоке кастричан.

Газетчик не сказал ему ни слова в ответ — только коротко поклонился, как будто признал: вот это — читатель.

Девочки подошли к газетному киоску. Продавец, явно уставший от бесконечных выкриков и акробатики, растянулся на ящике позади прилавка, и лениво обмахивался одним из выпусков. На обратной стороне газеты — чёткое изображение: тёмная фигура с серебристыми, почти светящимися волосами и тяжёлым взглядом, в котором будто бы плескались тайны. Импри небрежно повертел газетой в руке, и, заметив покупателей, резко подпрыгнул на хвосте, словно всё это было тщательно отрепетировано.

— Опа! За свежачком, детишки? — проскрипел он, подперев подбородок длинными когтистыми пальцами и расплывшись в самой широкой своей улыбке.

— Д-да, господин... Две эстэрции, правильно? — спросила Миа, перебирая пальцами кармашки в поисках нужной мелочи.

Импри прищурился, блеснул глазами из-под кепки и произнёс, будто объявляя старт великой лотерее:

— Две! И ни монеткой больше, подруга! Самая дешёвая — и, кстати, самая гениальная газета во всём Лабиринте!

— Так она же одна такая, — заметила Айла, скрестив руки.

— И поэтому не может быть ни с кем в цене сравнена, — подхватила Лэй, закатив глаза.

— Вот-вот! Потому и нет конкуренции! Мы задаём тон. У нас — правда! Только хрустящие факты и вон те, гениальные... как их... загадки на обороте! — Он ловко вытащил одну из газет и положил на прилавок, похлопав по ней, как по пирогу.

— Ну что, девчата? Не упустите шанс стать чуточку умнее! Или хотя бы чуточку влюблённее, хе-хе...

— А там есть... портреты Лорда Калидуса? — осторожно спросила Миа, понижая голос.

Газетчик расплылся в улыбке, как масло на тепле.

— Ну а как же! Даже семь штук, считай — коллекция! И не просто портреты — с настроением! Берите, не пожалеете. Господин Калидус там и смотрит, и говорит, и, прости Лабиринт, даже улыбается...

— Берём! — перебила его Миа и торопливо выложила две монеты на прилавок, будто боялась, что передумает.

— Приятно иметь с вами дело, мои любопытные леди, — импри церемонно поклонился и вручил газету, мигом смахнув эстэрции в недра своего кармана. — Заглядывайте, когда соскучитесь по истине. Или по портретам...

Они отбежали от киоска и тут же развернули газету, будто там прятались тайны самого Лабиринта. Шрифт был чётким, хоть и кривоватым, бумага — шуршащей, пахнущей типографией и весёлой паникой.

Миа жадно читала: в Синем Светоче вскрыли сложнейшую коррупционную сеть, и теперь, по слухам, городская казна — как продырявленный котёл. Фестиваль Серого Пламени висел на волоске, и лишь в последний момент Среброликий Государь согласился спасти праздник, выделив средства на артистов, декорации и пиротехнику.

Миа задумалась. А что, если бы Государь помог и их Кострищу? Здесь ведь Фестиваль почти перестали устраивать... Только редкие фонари на улицах помнили, как он сиял.

— Переворачивай, — потребовала Айла, заглядывая через плечо.

— Давай-давай! — вторила Лэй, подпрыгивая на месте.

Миа нехотя перевернула страницу — и глаза её расширились. Две страницы интервью с Лордом-Протектором Калидусом, взятого некой журналисткой Милентой Миркивирн, сияли тёмными буквами и выцветшими, но выразительными изображениями. Семь портретов. Семь!

Калидус, как всегда, непроницаем. Его лицо — будто вырезано из чёрного стекла, волосы струятся белым водопадом, длинная чёлка скрывает левый глаз, а второй — словно пронзает сквозь страницы. Девочки ахнули синхронно.

— Ну он... он же просто... — начала Лэй.

— Красивый, — закончила Айла, не моргнув.

— И ещё благородный! Он говорит, что готов защитить любого, даже ценой своей жизни, — прошептала Миа.

Корреспондентка в сносках то и дело теряла профессионализм, называя Калидуса «величественным», «неприступным», а один раз и вовсе «лаконичным воплощением власти». Девочки хихикнули. Им было всё равно. Они впитывали каждую строку, каждый завиток локона, каждый взгляд, устремлённый в недостижимую даль.

В конце концов, не вполне поняв, о чём всё же шла речь в затянутом интервью, девочки вернулись на предыдущую страницу. Там, распластавшись по всей ширине полосы, как крик или шрам, выделялась надпись:

«ОСТОРОЖНО! СВЕТОНОСЦЫ!»

Буквы были огромными, словно вырезанными из крика. Их обводка дрожала, будто напечатана дрожащей рукой, а фон за ними был тревожно серым. Даже бумага казалась грубее на ощупь. Под заголовком начинался текст — плотный, мелкий, от него веяло чем-то запретным, опасным, слишком настоящим.

Лэй и Айла как по команде отвели взгляд, будто им вдруг стало нечем дышать. Может, что-то отвлекло — прохожие, шум, хлопок в воздухе. А может, просто не захотели читать дальше. Но Миа... Миа не могла оторваться. Её пальцы крепче сжали газету, глаза скользнули по первым строчкам, и она начала читать — жадно, словно втягивая воздух перед прыжком.

Граждане Лабиринта, будьте бдительны! Среди нас вновь активизировалась опаснейшая подпольная организация — так называемые Светоносцы. Под маской прогресса и псевдонауки они скрывают свою подлинную суть — безжалостный культ разрушения, поклоняющийся реликтам Тьмы и мёртвых технологий.

Эти техно-фанатики мечтают вернуть в наш мир радиофоны, самоходы и прочие машины прошлого. Но не дайте себя обмануть! Всё это — ширма! Их настоящая цель — полное уничтожение живой природы, разложение общества, разрыв священной связи между народами Лабиринта и самим Лабиринтом.

Помните! Именно с их рук пять веков назад небеса были сожжены, и мир погрузился в кошмар Тьмы! Именно от рук Светоносцев родился ужас, вытеснивший народы из их домов в каменные залы, где мы теперь выживаем — благодаря мудрости нашего Государя!

С тех самых пор наш несгибаемый правитель — Среброликий Государь — неустанно ведёт борьбу с этой заразой. Суды, изгнания, очищения — всё ради того, чтобы сохранить мир в Лабиринте. И всё же Светоносцы возвращаются. Из руин. Из подземелий. Из ядовитого тумана.

Согласно докладам Триады, каждый второй его представитель опасается за свою жизнь и жизнь своих близких. Светлые, Сумраки и Кромешники едины в оценке: Светоносцы — это Всевыжигающее Пламя Опустошения, враг всех народов, угроза самому существованию Астума!

ПОСЛЕДНИЕ СВОДКИ: Светоносцы были замечены в районах Северного и Восточного Лабиринта. Следом за ними — огненные катастрофы и таинственные исчезновения детей, в особенности — девочек. Пострадали поселения, не обладающие достаточной защитой.

Также стало известно: культ активно рекрутирует новых сторонников из среды механиков, кузнецов и прочих, кто вольно или невольно соприкасается с техникой. Берегите мастеров! Следите за их поведением!

По словам Лорда-Протектора Меру́меуса Калидуса, Государева Гвардия уже выследила несколько ячеек культа. Правосудие настигнет каждого предателя!

ПОМНИТЕ:

Не вступайте в разговоры о технологиях и жизни до Лабиринта с незнакомцами.

Не задерживайтесь на улицах после сигнала отбоя.

Сообщайте о подозрительных лицах старостам, блюстителям порядка или напрямую в ближайшее отделение Гвардии.

БДИТЕЛЬНОСТЬ — НАШ ЩИТ.

ГАРМОНИЯ ЛАБИРИНТА — В НАШИХ РУКАХ.

НЕ ДАЙТЕ ТЬМЕ ВОССТАТЬ ВНОВЬ!

— Госпожа Миле́нта Ми́ркивирн, специальный корреспондент «Ежедневных Перипетий»

Рядом со статьёй разместили изображения таинственных предметов, якобы принадлежавших Светоносцам. Были там и обугленные куски каких-то масок, и обрывки пергамента со странными письменами и, самое интересное, загадочный амулет — крылатая звезда, обрамлённое серебряным кольцом. Миа не могла отвести от него глаз. В этом символе было что-то… притягательное. Что-то, от чего хотелось отвернуться, но не получалось.

— Во стелит-то, — пробормотал Арцци у неё за плечом.

Миа вздрогнула так резко, что чуть не разорвала газету пополам.

— Арцци! — пискнула она. — Чего ты такой внезапный-то?

Он пожал плечами и криво ухмыльнулся.

— Я, вообще-то, за тобой уже минуты две топаю. Ты так шагала, что, подумал, решила в одиночку покорить Лабиринт. Без прощаний. Без торта. Обидно, знаешь ли.

Она оглянулась. И правда — рыночная площадь осталась далеко позади, а они уже стояли у городских врат. Миа невольно поёжилась. Как же она сюда дошла? Как ноги сами её сюда привели?

— Пошли, — сказал Арцци и мягко потянул её за руку. — Газета никуда не денется. А день рождения — он только один в году.

Миа послушно свернула шуршащий лист в тугой рулон и сунула под мышку. Он пах пылью, чернилами и чем-то, что, возможно, было страхом.

Чуть поодаль, у самой кованой ограды, стояли Айла и Лэй. Близняшки переговаривались шёпотом и держали что-то между собой — маленькое, блестящее, цвета зелёной меди. Сначала Миа подумала, что это чей-то потерянный кошель, но, когда подошла ближе, заметила, что это футляр. Красивый, с выступами и крошечными узорами.

Как только они её заметили — обе одновременно спрятали футляр за спину.

— Ага, попались, — сказала Миа, щурясь. — Я всё видела.

— Ничего ты не видела, — тут же выпалила Айла, прижимаясь к сестре. — Это… тебе показалось. Абсолютно. Сто процентов.

— Вообще-то это не то, что ты подумала, — сказала Лэй, одновременно кивая и качая головой. — И даже если это то, что ты подумала, это не оно. А если оно, то не сейчас. Точнее, не тут…

Миа скрестила руки на груди.

— Ну ладно, хватит ломать комедию, девчонки, — устало выдохнул Арцци. Он вышел вперёд, вытянулся в струнку, как на параде, и торжественно сказал: — Это подарок. Для тебя. Просто мы хотели, ну… немного подождать.

Миа закатила глаза и прыснула со смеху.

— Ох, да так бы сразу и сказали! А то «это не то, о чём ты подумала, и даже если это то, что ты подумала, это не оно…» — она передразнила их, откидывая волосы с лица, и с её венка взвилась золотистая пыльца, как утренний свет сквозь паутину.

Она чихнула. Громко, искренне, и затем — рассмеялась. Очень по-настоящему.

Через мгновение смеялись все четверо — весело, шумно, как смеются только те, кто прошёл через странности, тайны, газеты с угрозами конца света и всё равно нашли время для торта.

Их шаги эхом отзывались в пыльных переулках Кострища, пока они шли вперёд, не зная, что их ждёт — но зная, что идут вместе.

* * *

Нагулявшись вдоволь, они добрались до дома Мии — как всегда, чуть быстрее, чем ожидали. На ступеньках уже поджидал угрюмый Ёри, с видом старого хранителя тайн, развалился поперёк прохода и окинул их презрительным взглядом. Ни приветствия, ни вздоха — только еле слышное ворчание, словно он ругался.

Но дети, конечно, не испугались: один за другим они показали Ёри язык, кто театрально, кто нарочно небрежно, и дворовик фыркнул, поднялся на лапы и с достоинством скрылся под порогом, будто это он всех победил.

— Всё ещё в ссоре? — поинтересовалась Айла, наблюдая, как хвост Ёри исчезает за лестницей

— Угу, — кивнула Миа, не особенно огорчённая. — Хорошо, что Доми не пускает его внутрь. А то он бы мне опять в сапоги песку насыпал. Или жуков. У него фокус с жуками — любимый.

Она приподняла крышку маленького ящичка у двери. Пусто. Ни записки, ни свёртка, ни даже намёка на тайное послание. Вздохнув, Миа распахнула дверь.

— Залетайте.

Дом встречал теплом — настоящим, густым, как варенье. Камин потрескивал в полутьме, разноцветные лампы отбрасывали пятна света, похожие на витражи, а из кухни доносились дразнящие ароматы.

Сбросив обувь, друзья устроились у огня, и принялись играть в импренон.

Игра шла, время текло, вот уже и вечер подступил. Дома было всё так, как должно быть — тепло, уютно и спокойно. Но сердце Мии будто пыталось выбраться из груди. Не от страха. От важности момента. От ощущения, что что-то меняется — невидимое, но огромное, как поворот подземной реки.

Это был её первый по-настоящему взрослый день рождения. Первый, где всё имело значение. Первый, когда она понимала: дальше — всё иначе. Её мечта — стать подмастерьем дедушки Кёля, перенять тайны, научиться чувствовать материал, как он чувствует время, — казалась ближе, чем когда-либо. Но вместе с этим подбирался страх. А вдруг не получится? А если она всё испортит?

А если, взрослея, она потеряет друзей, как начала терять Даномa?..

Холод, будто дуновение из Лабиринта, скользнул по позвоночнику. Миа поёжилась, хотя в комнате было жарко.

— Импренон! — воскликнул Арцци, подкидывая руки. — Сдаёшь позиции, подруга! Я выиграл!

— А? Что, прости? — Миа моргнула, словно вынырнула из сна.

Близняшки переглянулись. Арцци нахмурился.

— Ты с нами, Миа? Ты словно... не здесь.

Девочка посмотрела на доску. Её фигурка осталась совершенно одна — остальные исчезли, будто их унесло ветром. Почти все потери произошли в одной и той же точке — там, где стоял символ Тьмы.

— Миа, — мягко сказала Лэй, касаясь её плеча, — если что-то не так… ты можешь нам сказать.

— Конечно. Мы же твои друзья, — добавила Айла, с улыбкой, в которой чувствовалась настоящая забота.

Миа отвела взгляд.

— Я просто... не знаю, что делать. Мне уже одиннадцать. Это вроде немного, но всё меняется. Мне хочется расти, быть взрослой, но одновременно... это страшно.

— Почему страшно? — удивился Арцци.

— Вдруг я не справлюсь? Вдруг сделаю что-то не так? А ещё... а вдруг потеряю вас? Как потеряла Даномa.

Улыбка сошла с лица Арцци, как стирается мел с доски. Близняшки молча придвинулись ближе и, не спрашивая разрешения обняли её — просто, искренне. А Арцци, помолчав, наконец заговорил:

— Даном он… это не то, что ты думаешь. Просто он...

— Просто он, что, Арцци? — стиснув зубы переспросила Миа. — Что он, Арцци? Он мне почти ничего не пишет! Он не попрощался со мной в день, когда уехал в Синий Светоч! Он даже не поздравил меня с днём рождения! Потому что я стала другой. Потому что я — расту. А он... не хочет меня видеть.

Тишина в комнате стала плотной, как одеяло. Арцци открыл рот, закрыл, закусил губу.

— Он не перестал быть тебе другом, — сказал он наконец. — Просто... всё стало по-другому. И он не знает, как с этим быть.

В этот момент с кухни донеслись шаги — тяжёлые, уверенные. В гостиную вошёл дедушка Кёль, с красным от жара лицом, пахнущий мукой, маслом и каким-то волшебным пряным уютом.

Миа встретила его взгляд. Что-то щёлкнуло внутри, и слёзы, что были уже на грани, растворились — не исчезли, но затаились. Девочка расправила плечи и.… улыбнулась.

— О, играете в импренон? — с улыбкой сказал Кёль, заходя в гостиную, вытирая лоб краешком полотенца. Его щёки были алыми от жара, а очки-половинки скользили по носу. — А я уж решил, что у вас тут магическая дуэль на повышенных тонах. Кто выигрывает?

— Арцци! — Миа выстрелила этим словом так внезапно и громко, что близняшки подпрыгнули на месте, всё ещё продолжая обнимать её.

— В-всухую, господин Кёль, — пролепетал Арцци, нервно улыбаясь и косясь на выведенные с доски фигуры.

— Арцци, сколько раз тебе говорить — просто Кёль, — он уселся на край кресла, вздохнув с облегчением. — Ещё немного — и я бы сам стал блюдом к праздничному столу. Кёльверт тушёный в собственном соку.

Арцци фыркнул, а близняшки прыснули в ладошки. Даже Миа, хоть и по-прежнему чуть напряжённая, не смогла не улыбнуться.

— Тебе помочь, дедушка?

— Нет-нет, спасибо, птенчик. Я почти закончил. Вот посижу минутку — и...

В этот момент в дверь постучали. Миа, не дожидаясь приглашения, вскочила и метнулась к ней. Дверь распахнулась — и в дом шагнула тётя Вивзиан.

— С днём рождения, девочка моя! Подойди-ка, дай тебя обнять! — воскликнула она, сверкая зелёным поясом на тёмно-синем платье, и с такой силой прижала Мию к себе, что та засмеялась, запутавшись в складках ткани.

— Тётя Вивзиан! Ну, тётя! Вы меня задушите!

— Лучше задушить любовью, чем оставить без неё, — ответила та, чмокнула Мию в щёку с характерным звуком и вложила ей в руки свёрток с жёлтой ленточкой. — Здравствуй, Кёль. И вам привет, дети!

— Добрый вечер, тётя Вивзиан! — хором ответили Арцци и близняшки.

— Вивз, ты случаем Червида по пути не встречала? — спросил Кёль, протягивая руки к ней, словно надеялся, что та принесла ответ в ладонях.

— Встречала, конечно. Он уже рядом, скоро будет здесь. У вас всё готово?

— Ещё чуть-чуть — и всё, — но не успел он встать, как Вивзиан ловко подскочила к нему, сорвала с него фартук и, с деловой уверенностью, надела его на себя.

— Тогда ускоримся, — сказала она, затягивая пояс с такой решимостью, будто собиралась отбивать атаку огнедышащего пирога.

— Но...

— Никаких «но», Кёль. Сегодня — праздник. День Мии, между прочим. А ты — её дед, а не поварёнок. Так что иди, и наслаждайся времяпровождением с внучкой. Я всё доделаю. Позову вас, когда пора будет к столу.

И не дожидаясь возражений, исчезла в глубине кухни, шурша юбкой.

— Вот же буря в тапочках, — пробормотал Кёль, вновь опускаясь в кресло. — Работает в таверне, а теперь вот и мою кухню оккупировала.

— Я всё слышу, Кёльверт! — раздался грозный голос Вивзиан откуда-то из глубины кухни.

— Прежде чем она меня убьёт, давайте-ка, дети, подготовимся к ужину. Девочки, идите с Мией — принесите хрусталь из серванта. Арцци, идём в кладовую. Мне нужен один бочонок, но он для меня тяжеловат— не справлюсь без тебя.

Дом тут же ожил: девочки хихикая зашагали по винтовой лестнице, Кёль с Арцци направились в коридор, откуда пахло сушёными травами и яблочным уксусом. В гостиной у камина уютно устроились Нафкины, а с потолка, лениво покачиваясь на хвосте, наблюдал за происходящим Доми, которого, похоже, пробудили голоса.

Всё шло спокойно. До поры.

Когда Кёль распахнул дверь кладовой, изнутри с визгом и хохотом вылетел мохнатый вихрь с ехидными глазами — проказливый пайт Мидо. Он мгновенно стащил бочонок из-под самого носа старика и с радостным воплем помчался через гостиную, вытворяя непристойные жесты всеми свободными конечностями.

— Мидо, верни немедленно! — рявкнул Кёль.

— Ловите его! — подал голос Арцци, и началась погоня.

Пайт носился по дому, сбивая книги, сдирая занавески, толкая всех, кто попадался под руку. Девочки, спустившиеся с хрусталём, едва не выронили бокалы, укрываясь за креслами. Ситуация грозила перерасти в катастрофу — если бы не Доми.

Устав от шума и беспорядка, Доми спрыгнул с потолка и точно в нужный момент схватил Мидо за лысый хвост. Пайт взвизгнул, отпустил бочонок, который Кёль ловко подхватил, и, плюясь проклятиями, кинулся на обидчика.

Но Доми уже испарился — буквально. С громким хлоп, он исчез, познакомив лицо Мидо с ближайшей стеной. Поняв, что битва проиграна, Мидо с гневным писком юркнул за книжный шкаф.

Звонкий смех, что наполнил дом после интенсивной погони, резко оборвался — раздался очередной стук в дверь. Миа, не колеблясь, ринулась к ней, уверенная, что за ней стоит дядя Червид. Однако, распахнув дверь, она замерла.

На пороге стоял не кто иной, как господин Минхольд. Высокий, узкий, как тень от фонарного столба, он был всё тем же — в чёрном плаще, с аккуратно завязанным шарфом, и тем внимательным, почти невидящим взглядом, от которого у Мии всегда появлялось ощущение, что он видит не только её, но и всё, что она когда-либо думала.

— Добрый вечер, Миандра, — произнёс он, склонив голову чуть в сторону, словно бы не приветствовал её, а признавал её существование как факт.

Он держал руки за спиной, и казался, как всегда, таким, будто только что сошёл с иллюстрации к старому учебнику по древним наукам.

— Д-добрый вечер, господин Минхольд, — ответила Миа, неуверенно улыбаясь. Она инстинктивно выпрямилась, будто стояла на школьном осмотре.

Марлок едва заметно приподнял уголки губ — то ли в улыбке, то ли в мысленном комментарии, который он не собирался произносить вслух.

— Господин Кёльверт пожелал, чтобы я заглянул на ваш праздник, — сказал он, подчеркнуто чётко выговаривая каждое слово. — Но, к сожалению, обстоятельства не позволяют мне остаться. Увы, у меня дела, требующие... моего непосредственного участия.

Он выпрямился, и в его руках вдруг оказался свёрток — как будто появился из воздуха. Упакованный аккуратно, обёрнутый плотной бумагой и перевязанный алой лентой, он выглядел странно торжественным, почти ритуальным.

— С днём рождения, Миандра, — произнёс он, протягивая ей свёрток. — Прими этот дар как признание твоих усилий.

Он уже развернулся, тень от его плаща скользнула по полу, когда Миа спохватилась.

— П-постойте, господин Минхольд! — воскликнула она, делая шаг вперёд. — Спасибо вам! Правда. Это очень... неожиданно. И очень приятно.

Он остановился. На мгновение показалось, что он не собирается оборачиваться, но затем он всё же повернул голову через плечо. В его глазах сверкнуло что-то — нечто глубже, чем просто любезность.

— Мне известно, — сказал он тихо, — что Нитэль высоко отзывается о твоей работе. По её словам, ты проявляешь не только усердие, но и — что гораздо важнее — вдумчивость. А это, поверь, встречается редко. Особенно в таких юных годах.

Он кивнул ей, будто ставил невидимую печать на свои слова, и, не произнеся больше ни звука, направился по тропинке, ведущей к главной улице. Плащ его шелестел, как перо по старому пергаменту, и вскоре он скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкий ветер и тёплое волнение, похожее на послевкусие от чего-то волшебного.

Миа стояла в дверях, держа в руках загадочный свёрток, и не знала — улыбнуться ей, задуматься или немного того и другого.

Миа уже собиралась прикрыть дверь, как вдруг на пороге возник дядя Червид — в точности так, будто вынырнул из бледного света фонаря. Он торопливо потушил трубку, засовывая её в карман своего потёртого камзола, на котором не хватало пары пуговиц.

— Вот уж не думал, что меня встретят с таким выражением лица! — воскликнул он с добродушной ухмылкой, стряхивая с плеч осевшую пыль. — Но и ладно. Закон гостеприимства — вещь непреложная. Вот, держи. С днём рождения!

Он извлёк из-под своего странновато уличного плаща (который, по всей видимости, чинил собственноручно и с весьма спорным успехом) книгу — фиолетовую, с золотыми буквами на обложке и белоснежной лентой, словно сделанной из застывшего лунного света.

— Спасибо, дядя Червид, — искренне произнесла Миа, принимая подарок с трепетом, словно он был вовсе не из этого мира. — Проходите, пожалуйста.

Он задержался на секунду, его зелёные глаза скользнули по лицу девочки, будто выискивая в ней нечто давно забытое. Удовлетворённо кивнув, Червид шагнул в дом, оставляя за собой пусть и неприятный. Но такой привычный запах курительной смеси.

Миа, с тихим щелчком, закрыла дверь и положила свёрток с книгой на кресло рядом с подарком от тёти Вивзиан.

Дом, в обычные дни наполненный тишиной и шелестом страниц, теперь дрожал от праздничной суеты: повсюду мелькали тени гостей, раздавался звон бокалов, и даже лестница поскрипывала с особенно торжественным видом.

Дедушка Кёль, устроившись у книжных полок, оживлённо спорил с дядей Червидом. Он размахивал руками, словно дирижировал собственным рассказом, и читал вслух строки из книг, которые, казалось, сами прыгали ему в руки.

Вивзиан, громко сообщив, что через пять минут стол будет сервирован, удалилась на кухню, а затем к умывальнику — смыть с лица пот, сажу и крапинки пряностей.

Нафкины, как обычно, спорили громко и так быстро, что даже тени от их голосов казались затейливыми. Один рассыпал золу на ковёр, другой — на шторы, и оба считали это непременным аргументом в споре.

Вскоре все, притихнув, переместились в кухню, где стол выглядел как результат волшебства сытного и древнего рода: жаркое из ярха благоухало травами и чем-то непостижимым, салат из краснолиста переливался, будто листва на закате, а синий мёд, казалось, мог излечить не только простуду, но и разбитое сердце. Всё это дополняли листариновый сок, лукошко алоники, грибное рагу с сыром и ещё с десяток блюд, названия которых звучали как заклинания.

Миа и её друзья разместились по одну сторону стола, как молодая стража у крепости, а Червид и Вивзиан — напротив, словно старейшины. Дедушка Кёль принёс Мии её подарки и, с почти священным почтением, водрузил их рядом с её стулом.

Приглушив свет, Кёль налил в хрустальный бокал горячего пряного мёда, встал, возвысился — и заговорил, так, как умеют только те, кто носит седину как медаль за мужество:

— Дорогие друзья! Сегодня у нас особый день — нашей Мии исполняется одиннадцать лет! Это знаменательное событие, ведь с этого момента она вступает в новую декаду своей жизни. И до тех пор, пока не достигнет расцвета в свои семнадцать, перед ней открывается новая дорога к достижениям и новым открытиям. Этот жизненный этап будет полон вызовов и трудностей, но я верю, что отвага, знания и желание достичь успеха помогут ей пройти через все испытания и достичь сияющей, пока ещё далёкой, взрослой жизни. Миа, моя внучка, я поздравляю тебя с днём рождения и желаю тебе успеха во всех начинаниях, счастья и верных друзей! За Мию!

— За Мию! — раздалось в ответ, и каждый голос в этой какофонии был как аккорд в песне, которую знают только настоящие друзья.

Миа, раскрасневшись, вскочила и прижалась к дедушке так крепко, что тот хмыкнул — не от боли, а от счастья.

После трапезы подарки раскрывались один за другим, и каждый был чудом по-своему. Пелерина от Вивзиан — глубокого синего цвета, с серебряной заколкой в виде Трилунья — трёх богинь, олицетворяющих рождение, судьбу и смерть. Вивзиан заметила, что пелерина прекрасно дополнит образ девочки, а также согреет её в холодные дни. Арцци же заметил, что пелерина кенарийской работы — а значит, почти наверняка зачарованная.

Подарок господина Минхольда — зеркальце с изображением дворца и выгравированным именем Мии — был неожиданным. Но, заглянув в него, Миа почувствовала, как в её сердце что-то размягчается, как снег, тающий под тёплым взглядом. Девочка внезапно осознала, что была несправедлива к учителю. Она твёрдо решила извиниться перед ним при первой же возможности. И друзья поддержали её решение.

Книга от дяди Червида, конечно, была книгой не простой. Самоучитель по чарам. И ложка, взмывшая над столом, подтвердила: чары — это не только сказки на ночь, но и завтрашний день, если ты достаточно упряма, чтобы в него верить. Старик признался, что уже давно хотел подарить Мии эту книгу, ведь когда она была маленькой, часто мечтала стать чародейкой. Этот жест очень тронул Мию, хотя она уже давно забыла об этой мечте.

— Ну а теперь… — Арцци улыбнулся, так хитро, будто только что напакостил, — наш маленький сюрприз.

Айла и Лэй, сияя, протянули к Мии шкатулку из зелено-голубого камня, будто вырезанную из космической грёзы. Вся поверхность шкатулки была украшена множеством искусных орнаментов и священных надписей, а в центре круглой крышки сверкал большой синий камень. Взяв шкатулку из рук подруг, Миа заметила с правой стороны серебряный рычажок и, не раздумывая, осторожно прокрутила его.

Крышка медленно поднялась, и под звуки нежной, слегка печальной мелодии из недр шкатулки появилась серебряная фигурка крылатой девушки-майлириды, возносящей руки к небесам. Она закружилась на месте и начала медленно двигаться вдоль стенок, то опускаясь, то поднимаясь вновь.

Миа не могла отвести глаз. В этот момент время остановилось, как будто и оно прислушивалось.

— Ребята, — прошептала она, не отрывая взгляда от шкатулки. — Я даже не знаю, что сказать.

— Потому что ещё рано что-то говорить, подруга. — Арцци, засунув руку за пояс, вытащил оттуда конверт с синей печатью.

Миа ахнула от неожиданности.

— Не может быть! Он... он написал?!

— Да, прости нас за этот маленький трюк. Скажем так, это было частью нашего плана.

— Плана? Какого плана? — пуще прежнего удивилась девочка.

— Прочти и узнаешь, — с этими словами мальчик протянул девочке конверт и, взмахнув своим длинным хвостом, отошёл к близняшкам.

Под аккомпанемент шкатулочной мелодии, Миа раскрыла письмо — аккуратно, как будто боялась нарушить магию, сокрытую в каждом витке, чернил.

«Дорогая Миа,

Поздравляю тебя с днём рождения и шлю крепкие-прекрепкие объятия. Мы с ребятами давно замышляли этот подарок — кажется, ещё с тех пор, как ушли первые морозы.

Мастер игрушек — старый друг моего отца, — выточил эту шкатулку из каорлита. Это не просто камень. По приданию, этот камень способен поглощать негатив и исцелять душевные раны. Может, именно поэтому ты сейчас улыбаешься, Миа.

Я знаю, ты скучаешь. Я тоже скучаю. Мои письма стали короче — это правда. Но пусть это будет длинным письмом, написанным сердцем. Я попросил ребят достать его из ящика до зари, чтобы оно добралось до тебя в нужный момент.

Прости, если заставил тебя грустить или сомневаться. Обещаю, скоро всё изменится. Напиши мне. Расскажи, как ты.

Ещё раз, с днём рождения тебя!

Даном.»

Миа, вся залитая румянцем, прижала письмо к груди, словно оно могло потушить огонь, что разгорался в её сердце.

— Какая же я дура, — прошептала она. — Злилась… А он ведь... писал. Пусть коротко, но — писал! Разве это не главное?

Она начала расхаживать по кухне, рассуждая вслух — скорее себе, чем друзьям. А те, сидевшие вокруг, тихонько посмеивались, довольные своей выходкой.

— Вот бандиты, — с ухмылкой заметил дядя Червид, развалившись у камина. Его клешни щёлкали в такт огню. — Провернули всю операцию у девчонки под носом. С таким талантом вам прямая дорожка в правительство.

— Не забивай голову детям всякими глупостями, Червид! — прогремела Вивзиан, вынырнув из кухни. Лицо её раскраснелось от вина, и она слегка покачивалась.

— Да ладно, я же пошутил, — Червид взмахнул клешнями. — И не стоило бы тебе так налегать на вино.

— Я же совсем чуть-чуть выпила, совсем капелюшечку... — Вивзиан икнула и перевела взгляд на детей. — Ой, какая милая шкатулочка! Это от ребят?

— Да, тётя Вивзиан. Они вместе подготовили её для меня, — улыбнулась Миа, уже почти не скрывая смешок. Вивзиан выглядела забавной подшофе.

— Ах, помню, у меня тоже была музыкальная шкатулка! Мой отец, да хранит его анхсум Предзакатная Звезда, часто рассказывал, как я могла слушать её часами. Он даже сочинил для неё колыбельную. — Вивзиан начала что-то напевать, но, когда она взяла высокую ноту, её снова охватила икота, и она чуть было не рухнула прямо на Червида.

— Так, дорогая, давай-ка присядем. «На сегодня достаточно», —сказал старик, подхватывая её, и, поднявшись с кресла, повел обратно на кухню.

— Но я же ещё не допела, Чер! — произнесла она нараспев, слегка наклонившись к Червиду.

— Свят мой Демиург! Ты звала меня Чером в последний раз лет двадцать назад, — рассмеялся старик и, подтолкнув Вивзиан скрылся с ней в проходе.

Тут в дверь снова постучали.

— Я сам, внученька, — Кёль внезапно возник в прихожей. Его голос был мягким, но быстрым, как шаг по мокрой брусчатке. — Вы с ребятами ступайте на кухню. Думаю, самое время заняться пирогом.

Любопытство жгло Мию, как искра бумагу, но перспектива насладиться дедушкиным пирогом в компании друзей показалась ей более привлекательной. Она кивнула и направилась обратно.

Когда дети вернулись на кухню, Червид и Вивзиан были в пылу бурного обсуждения. Но стоило только друзьям занять свои места, как сразу стало понятно, о чём, а точнее, о ком они разговаривали.

— …и пусть не смеет! Этот мерзавец должен уважать отца. Помогать! Работать! — бушевала Вивзиан, словно шторм на озере. — А если бы мой сын вёл себя так, я бы его за дверь, без сапог!

— Ох, Вивз, — попытался её утихомирить Червид, — не место сейчас для споров. Особенно про Бритта.

— Не место?! Да он даже не поздравил Мию! Наверняка сейчас прячется в каком-нибудь переулке, выполняет очередной заказ для Бургомистра… Этот... кромешник!

Удар кулаком по столу вызвал звон — ложки подпрыгнули, как будто испугались.

Миа не дрогнула, но в её глазах вспыхнула тревога. Бритт… Дядя, которого она когда-то боготворила, теперь стал тенью в тени. Целый месяц — ни следа. А ночные сборища кромешников у ратуши… как ветер, всё чаще нашёптывали что зло не спит.

— Дети, давайте я нарежу вам пирог. Кёль сказал, что чуть не съел его прежде, чем поставил в печь, настолько он вкусный. — предложил Червид, стараясь разрядить обстановку.

Но стоило ему встать и потянуться к ножу, как дверь вновь открылась и вошёл Кёль. Но это был уже не тот весёлый дедушка как несколькими минутами ранее. Его лицо было мертвенно-бледным, а руки дрожали. Он опёрся на косяк, как старое дерево, сломленное бурей, и взгляд его, блуждающий, наткнулся на Мию.

И в глазах — слёзы. Блестящие, как утренний иней.

— Дедушка?! — воскликнула она, оттолкнув стул. — Что с тобой?

— Всё хорошо, малышка… — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Я просто… Я вспомнил. Я ведь так и не подарил тебе свой подарок. Он... наверху.

И в ту же секунду сердце Мии сжалось. Что-то не так. Что-то очень, очень не так.

— Я пойду с тобой! — вырвалось у неё.

— Нет. Останься. Сегодня твой день. Ты должна быть с друзьями… — шаг назад. И тень. Его лицо исчезло в ней, словно исчезала сама суть.

Но Миа не смогла просто стоять. Ринулась к нему — но слишком поздно.

Он рухнул. Как башня, лишённая опоры.

И в тот же миг — словно по сигналу — загрохотал колокол. Ровно двенадцать.

Пирог остался нетронутым.

Шкатулка больше не играла.

А в доме повисла гробовая тишина.

«Тяжелее всего не то, что их больше нет. А то, что ты всё ещё говоришь с ними мысленно — и знаешь, что ответа не будет»

— Он умирает, — прошептал приземистый седовласый целитель, медленно качая головой.

В гостиной царил полумрак. Лишь несколько тлеющих угольков в камине отбрасывали зловещее, кровавое мерцание. Воздух становился всё холоднее, а стеклянные поверхности покрылись тонким слоем инея. Из старого кресла у камина доносился сдавленный, едва слышный плач.

Целитель, опустив глаза, снял сумку со снадобьями и осторожно направился к креслу. Его путь перехватил Червид — он стоял рядом, опираясь на книжную полку. Увидев, как целитель приближается, старик резко преградил ему дорогу, грозно скрестив клешни.

— Что значит умирает?! От чего?! — сотрясая клешнями, возмутился он.

— Мороха, — коротко ответил целитель.

— Какая ещё мороха, Морни?! Это же обычная простуда!

— Пятьсот лет назад — да, — вздохнул Морни. — Тогда её можно было вылечить за день. Но без прежних знаний и технологий мы бессильны. Мороха теперь не та: она поражает лишь одну жертву, и изводит до конца. Боюсь, всё, что нам остаётся…

Он замолчал, потому что Червид вцепился ему в плечо клешнёй и громко шикнул. Из кресла донёсся ещё более пронзительный всхлип. Морни опустил взгляд, отвернулся и тихо добавил:

— Прости, дитя. Я облегчил его страдания, насколько смог. Но… ему осталось недолго. Он хочет поговорить с тобой. В последний раз.

С этими словами Морни снова взвалил сумку на плечо и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Червид повернулся к креслу. Там, укутавшись в тонкий плед, сидела Миа. Её янтарные глаза были широко распахнуты, полны ужаса. Она казалась замерзшей до костей, и, если бы не пар, вырывавшийся из её рта, её можно было бы принять за реалистичную статую, вырезанную из льда.

Червид присел перед ней на корточки, чтобы их взгляды сравнялись, и прошептал:

— Пойдём, Миа.

Её взгляд дёрнулся. Она медленно перевела глаза на старика, сбросила с себя плед и, шатаясь, поднялась. Её лицо застыло, не выражая ни боли, ни страха — лишь пустоту. Казалось, ноги перестали ей повиноваться, но она всё равно шаг за шагом двигалась вперёд, словно во сне.

Лестница, ведущая наверх, окутанная полумраком, казалась в тот миг бездной. Каждый её скрип говорил о том, что впереди — только мрак и неизбежность. И всё же Миа пошла.

На первой ступени её захлестнуло воспоминание: совсем недавно, буквально день назад, она бежала по этой лестнице с радостью, переполненная счастьем. Ей исполнилось одиннадцать. Она обнимала дедушку, и он отвечал ей тем же, даже не успев толком проснуться. День был полон света, друзей, подарков и тёплого смеха. А теперь — всего через сутки — этот свет угасал.

Один шаг. Второй. И с каждым новым шагом вера в то, что всё обойдётся, медленно таяла.

Перед дверью в дедушкину комнату, опершись о стену, рыдала Вивзиан. Она прикрывала лицо рукой, но слёзы текли сквозь пальцы. Миа на секунду потеряла равновесие — сердце словно замерло. Червид успел её подхватить, мягко поставив обратно на ноги. Не глядя на тётю, девочка двинулась дальше.

Вот уже деревянная дверь, откуда сочится тёплый, но слабый свет. Миа дотронулась до холодной резной ручки и медленно потянула её на себя.

За дверью — та самая маленькая комната, где она столько раз сидела с дедушкой, изучая древние фолианты, слушая его истории, смеясь и засыпая под его спокойный голос. Здесь он учил её читать алхимические символы, различать фолианты и гримуары, искать редкие камни и растения. В течение долгих лет Миа приходила сюда, чтобы пожелать деду сладких снов или пробудить его в ленивые выходные, чтобы отпроситься погулять.

Теперь же — это была душная, приглушённо освещённая комната. На старой кровати, укрытый одеялом, лежал Кёль. Его лицо побледнело, руки дрожали, и он выглядел неузнаваемо слабым.

Он с трудом повернул голову к Мии и кивнул ей. Червид, заглянув в комнату следом, издал глухой, печальный вздох и, не говоря ни слова, прикрыл за девочкой дверь.

Стараясь не поддаться нахлынувшему отчаянию, Миа подошла к кровати. Она аккуратно подправила одеяло на груди дедушки и села на его край, опустив голову, чтобы он не видел её слёз. Плечи подрагивали, руки сжались в кулаки.

Дедушка тяжело вздохнул и, с усилием, попытался приподняться. Миа вскочила, порывисто подалась вперёд, чтобы остановить его, но он едва заметно покачал головой. Протянув руку к полке, стоявшей у изголовья, он достал свёрток, аккуратно перевязанный синей лентой.

— С днём рождения, внученька, — прошептал он, протягивая подарок.

— Дедушка… — голос Мии дрогнул. — Целитель сказал… он сказал…

Её слова оборвались. Её лицо исказилось, и, не в силах больше держать себя в руках, она уткнулась в одеяло, сдерживая рыдания.

— Миа, моя родная… я всё знаю, — тихо сказал он, слабо сжимая её руку. — Это… тяжёлое известие. Необратимое. Но, увы, мы не можем бороться с судьбой. Я люблю тебя — больше жизни. И знаю, ты любишь меня. Именно поэтому… я не могу оставить тебя без будущего.

Он на мгновение закрыл глаза, словно собираясь с силами.

— Твоя жизнь только начинается, моя милая. И мне так больно, что я не смогу быть рядом, видеть, как ты растёшь, как становишься сильнее, мудрее… Но мне остаётся только отпустить.

— Пожалуйста, — прошептала она, едва дыша, — не покидай меня…

Ответа не последовало. Только тишина и взгляд, полный любви и печали. По щеке старика скатилась одинокая слеза. Миа подняла голову, её губы дрожали.

— Я не хочу, чтобы ты умирал! — сорвалось у неё в крике. — Пожалуйста, дедушка! Ты единственный, кто у меня есть! Мне страшно! Почему это происходит? Это неправда… Я не верю!

— Я знаю, как тебе больно, — прохрипел Кёль, отводя взгляд. — Когда погиб твой отец… и мать… я тоже думал, что жизнь кончена. Но не мог позволить, чтобы ты осталась одна. Я сражался. Ради тебя. И теперь ты должна быть сильной — как они. Как я.

— Но кто будет рядом со мной теперь?! — выкрикнула девочка, сжав ладони. — У меня никого не осталось! Только ты!

— У тебя останется дядя, — мягко ответил Кёль, проведя рукой по её локонам. — Он позаботится о тебе.

— Б-Бритт?.. — Миа вздрогнула. — Но он же… он же кромешник! Он же… чудовище!

— Не называй его так, Миа, — строго, но устало произнёс дед. — Да, он не тот, кем был раньше. Да, в нём осталась тьма… но и рассудок тоже. Он умеет управляться с домом, знает, как защитить семью. Кроме того, Бургомистр не допустит, чтобы ты осталась одна до семнадцати. А я не позволю, чтобы ты осталась без крыши над головой.

Он отвернулся и закашлялся. Кашель был долгим, глубоким, с надсадным хрипом. Миа в ужасе замерла.

Когда он вновь повернулся к ней, его лицо было ещё более бледным, губы дрожали, а из уголка рта струилась тонкая тёмная линия. Кровь.

Миа едва не вскрикнула. Мир, казалось, сдвинулся с места, покачнулся. Всё происходящее больше не походило на реальность.

— Мой час близится, дитя… — прошептал он, и голос его был хрупким, как тонкий лёд. — Я чувствую, как уходит свет. Пожалуйста… открой подарок. Я должен успеть рассказать тебе о нём… пока не стало слишком поздно.

Он протянул свёрток, и Миа, будто зачарованная, протянула к нему руки. Её пальцы дрожали. Она не могла оторвать взгляда от дедушкиных глаз — тускнеющих, как свеча, из которой медленно уходит пламя. Свёрток оказался тяжёлым, в нём угадывалась книга — старая, будто унаследованная от самой Вечности.

Миа сорвала синюю ленту, и ткань, словно по мановению, развернулась, обнажая фолиант. Книга пахла гарью, дождём и вековой пылью. Обложка — грязно-фиолетовая, покрытая сплетением орнаментов, которые, казалось, двигались, если смотреть на них искоса.

— Что это за книга?.. — прошептала она, открывая первую страницу.

— В ней… — дедушка тяжело вдохнул, — спрятан ответ. Ответ на вопрос, который все боятся задать. Как прогнать Тьму.

Он сказал это слово — «Тьма» — так, будто оно имело не только имя, но и дыхание. Миа пролистала несколько страниц — и увидела лишь каракули: странные, неровные символы, будто написанные кем-то, кто давно забыл, что такое свет.

— Я… ничего не понимаю. «Это даже не письмена…» —прошептала она с дрожью в голосе.

— Оно и не должно быть понятным. Пока что. — Кёль улыбнулся одними глазами. — Книга зашифрована, чтобы защитить знание, в ней заключённое. Очень давно, до Лабиринта, до того, как Тьма опустилась на Астум… её написал тот, кто знал ответы.

Он кашлянул — тяжело, с хрипом. По губам скатилась тёмная капля.

— С тех пор книга переходила из рук в руки. Каждый пытался её расшифровать, но… никому не удалось. Я получил её слишком поздно. Но ты… ты справишься, Миа. Ты готова…

— Нет! — выкрикнула она. — Я не готова! Я не смогу без тебя! Я… я отказываюсь!

И, не думая, Миа занесла книгу, собираясь бросить её на пол. Но в тот самый миг её охватила слабость. Ноги подогнулись, и она упала на кровать рядом с дедом, заливаясь слезами.

Почему он так спокоен? — стучало в её голове. Почему он говорит о смерти так, будто это просто... возвращение домой?

Ей хотелось закричать, упрекнуть его, схватить за ворот, встряхнуть: как ты можешь?! Как ты смеешь оставлять меня одну с этим чудовищем?!

Но у неё не хватило духа.

И не нужен ей был подарок. Она хотела только одного — чтобы дедушка остался. Чтобы он смеялся по утрам, возился с тестом на кухне, читал сказки по вечерам, и чтобы его сердце продолжало биться рядом с её.

Но вместо этого она только положила книгу на пол и крепко обняла его.

— Ох, Миа… моё бесценное дитя… — голос его был почти невесом. — Я чувствую, как дрожит твой анхсум… точно так же дрожал и мой, когда я потерял твоих родителей. Эта боль… она становится частью тебя. Но ты помогла мне выстоять. Благодаря тебе я вспомнил, что даже в мире, полном мрака, может зажечься свет. Жизнь несправедлива, да… но она честна. И она всегда даёт шанс.

Он замолчал и коснулся её щеки дрожащей рукой.

— Ты изопьёшь из своей чаши, Миа. Но поверь… потом станет легче.

— Я верю, — прошептала она. — И я тебя никогда не забуду.

— Я знаю, дитя. Я знаю.

Но страх уже проник в её грудь, осев между рёбер. Будущее распахнуло пасть — большую, пустую, с шевелящимися тенями. Без дедушки, без его мудрости, без его тихого присутствия — жизнь казалась бесполезной, как книга без ключа.

В этот момент дверь открылась. Вошли Червид и Вивзиан. Старик снял шляпу, склонил хитиновую голову. Вивзиан… больше не была собой. В её лице Миа увидела собственную безнадёжность, отражённую и отданную обратно, как в зеркале.

Кёль кивнул, слабая улыбка тронула его губы. Червид подтолкнул Вивзиан вперёд. Она упала на колени и взяла Кёля за руку. В её глазах плескалась боль.

— Они всё подготовили, — едва слышно сказала она.

— Хорошо, — прошептал Кёль. Он вытащил из-под подушки конверт. — Передайте Бургомистру. И… будьте рядом.

Вивзиан всхлипнула, а Червид бережно взял конверт. Кёль с трудом поднял голову.

— Спасибо, что были рядом. Вы — моя семья. Моя радость. Мой свет. — Он закашлялся, кровь снова запятнала губы. — Но теперь… всё. Миа, ты помнишь, что я просил?

— Помню… но мне страшно, — призналась девочка.

— Не бойся. Это не конец. Это начало.

Он приподнял одеяло, обнажая грудь. Миа закрыла глаза и достала из-под воротника крохотный красный кристалл. Он висел на серебряной цепочке, тихо покачиваясь, словно уже знал, что делать.

Она положила его на грудь Кёля, и сделала шаг назад.

— Прощайте… — выдохнул он, глядя на всех. — Да не угаснет ваш фиал.

Глаза его закрылись, и кристалл вспыхнул — сначала тихо, как утренняя звезда, а затем ослепительно ярко. Свет наполнил комнату, отбрасывая тени прочь. Кристалл воспарил, закружился над Кёлем, рассыпаясь светом и песчинками — алыми, как сердечная кровь.

И потом… всё стихло.

Свет погас, и комната погрузилась в густую, великую тьму.

Смерть близкого — как книга, обрывающаяся на середине фразы. Но страницы продолжают существовать, невидимые, и только ты слышишь шелест, не дающий покоя. Для Мии боль утраты была не просто сильна — она была абсолютна.

Целые часы она провела у постели дедушки, её плач становился стоном, а потом — безмолвием. Червид и Вивзиан были рядом, но казались тенями самих себя: хрупкие, как забытые сказания.

И вот, когда свет дня окончательно потускнел, трое храмовых послушников вошли в комнату. Они были облачены в мантии, белые как снег, выпавший на руины древнего храма. Один из них нёс алое полотно — оно светилось, как будто хранило в себе отблеск солнца, погребённого в пепле.

— Нет… пожалуйста… — шептала Миа, цепляясь за край одеяла, но голос её утонул в тишине. Тело Кёля мягко уложили на носилки, укрыв багровым саваном, и в комнате запахло травами и пеплом. А третий послушник начал читать — его голос звучал, будто шелест листьев на языке, который знала сама Вселенная, но позабыла.

— Анхсум… — единственное слово, знакомое Мии, прозвучало как замок, захлопнувший за собой последнюю дверь.

Они вышли из дома, повторяя строку за строкой, уже напевно, будто бы заклинание, призывающее душу найти дорогу. На площади, окутанной серым утренним туманом, их встретили немногие: господин Минхольд с дочерью Нитэль, родители друзей Мии и сами дети. Но было ощущение, что даже стены домов вышли попрощаться.

Арцци, с лицом, исписанным слезами, бросился к Мии и обнял её, а та, дрожа, уткнулась ему в плечо, издав крик — душераздирающий, первобытный, сырой и искренний, как сама боль.

Червид и Вивзиан, стоявшие позади, впервые за всё время сломались. Они поддались слезам, и это была их молитва.

Минхольд, заметив взгляд Мии, едва заметно кивнул, как будто говорил: "Я здесь. И я понимаю." А Нитэль, не сказав ни слова, просто обняла её — и этого было достаточно.

Но Миа никого не слышала. Её разум, как древний маятник, качался между воспоминаниями и той страшной реальностью, что лежала на алом полотне. Она подняла глаза — и там, высоко над ратушей, за круглым окном стоял Господин Бургомистр.

Он всегда казался ей существом из другого времени — его лицо, словно маска из фарфора, источало жуткое безмолвие. Но сегодня — сегодня в его глазах плескался багровый свет. Он не смотрел. Он наблюдал. И наслаждался.

Миа похолодела. В памяти всплыла ночь — давно, в детстве, когда они с друзьями пробрались в ратушу и столкнулись лицом к лицу с нечто… с тем самым взглядом, полным немого обещания. Теперь она знала — это был он. Но почему он позволил им уйти тогда?

Послушники тем временем приблизились к лачуге — погребальному костру, выстроенному без окон и дверей. Лишь люк под полом. Через него усопшего вносили туда, где всё завершалось — или начиналось?

Люк закрылся.

Треугольник из фигур — послушники встали, как часовые перед вечностью. И тут настала тишина — абсолютная, звонкая, будто мир затаил дыхание.

Тонкий гул прорезал воздух. Он пришёл из туннеля, ведущего в Лабиринт. Миа обернулась и увидела…

Фигуру.

Стоящую у входа в сумрак, будто вытканную из тумана и воспоминаний. Это был кто-то — или что-то — в чёрном балахоне. И пустой капюшон — сплошная чернота. Без глаз. Без рта. И тем не менее, оно смотрело. На неё.

Миа не чувствовала ног. Время перестало двигаться. Она будто вспомнила сон, забытый при рождении: кто-то пришёл проститься. Или напомнить.

Вот-вот вспыхнет костёр. Дым поднимется к потолку Атриума. А с ним — история. Великая, старая история одного доброго сердца. И та, кто осталась, должна будет превратить боль в силу. И книгу — в ключ.

И вдруг послушники совершили синхронное, почти механическое движение: они надели на правые руки чародейские эа-проводники — резные краги, словно выкованные из стального корня, покрытые замысловатыми рунами и трещинами времени. Металл на них казался живым: он тихо звенел, как поющий лёд, когда они вскинули руки в сторону погребального костра.

На долю секунды тишина обострилась — а затем, точно сердце мира дернулось в груди, они сжали кулаки.

Из раскрытых центров ладоней вырвались алые струи — не просто пламя, а дыхание древнего духа, огонь, который знал имена забытых звёзд. В одно мгновение костёр взметнулся вверх, словно знал, что именно этот огонь — истинный зов к переходу. Алые языки плясали, словно вспоминая, как когда-то зажигали огонь в сердце мертвого светила.

Миа, не выдержав, закрыла лицо руками и уткнулась в грудь подошедшего Червида. Его хитиновая голова склонилась, и, сдерживая почти рефлекторное желание скрипнуть жвалами от эмоций, он вновь снял свою заплесневелую шляпу. Это был его поклон. Его прощание.

Рядом Вивзиан — хрупкая, как крыло мотылька, сложила ладони так, чтобы между ними образовался просвет. Она зашептала: быстро, почти на одном дыхании, как будто читала старый, священный пароль, который знал только её род. Её губы дрожали, а шёпот казался ветром, скользящим по каменным письменам.

Тем временем послушники опустили головы. Их голоса, будто вырвавшиеся из пещер под горами, зазвучали хрипло, низко — баритоном, вибрирующим в костях:

Покидая наш мир, что окутала тьма,

Ты прорвёшься сквозь чёрную бездну,

И, узрев яркий свет Предзакатной Звезды,

Ты услышишь прекрасную песню.

Урламалос укажет тебе путь к ладье,

Переправит тебя в Мирклуат,

И лишь путь завершишь ты по Лунной Тропе,

В твою честь сотни труб прогремят.

Пусть угас твой фиал, пусть тебя больше нет,

Будет анхсум твой принят Звездой,

В её свете уснёшь ты сладчайшим из снов,

Обретая превечный покой.

Песня стихла, как будто её унес ветер. Последнее эхо затерялось в куполе неба. И всё. Ритуал окончен.

Костёр продолжал гореть — молча, гордо. Он не требовал внимания. Он просто делал своё дело.

И в этот момент Миа поняла — дедушка ушёл. Но пепел, что останется, был не концом. Это была печать. Ключ. Возможно, начало.

* * *

«Я, Кёльверт Таульдорф, хозяин дома № 22 по Большой Западной Аллее, в городе Кострище, излагаю свою последнюю волю следующим образом:

Моей внучке, Миандре Таульдорф, я оставляю весь мой дом и прилегающие земли. Она сможет распоряжаться ими по достижении совершеннолетия. До того времени имущество переходит под ответственность моего сына Бриттуса Таульдорфа.

Моему сыну Бриттусу Таульдорф я завещаю весь семейный капитал с тем единственным условием, что он будет израсходован на благополучие его племянницы, сохранность дома и честь рода.

Моей дорогой подруге Вивзиан Брантгерд я оставляю семейные вина и реликвии.

Моему лучшему другу Червиду Клицциару — дневники, журналы и чародейские принадлежности.

Свою волю подтверждаю печатью и прошу приступить к исполнению незамедлительно после её оглашения.

Составлено в Хайдар, 11-го дня Недели Искары, II Месяца Цветения, 4211 года Эпохи Звенящей Ночи.»

Аккуратно сложенный кусочек пергамента с этими строками слегка изогнулся, словно вздохнул. В ту же секунду в полумраке кабинета, как две свечи, зажжённые в преисподней, вспыхнули алые глаза Господина Бургомистра.

Он прочёл завещание вслух, словно декламировал старую шутку, и завершил чтение коротким, маслянистым хихиканьем. Оно сорвалось с его губ, как слизь — и, кажется, не слишком отличалось от неё по сути.

— Значит, всё оставлено сыну? — хрипло спросил он, разглядывая Вивзиан, Мию и Червида так, словно собирался определить, кто из них лучше пойдёт на обед.

— Внучке, Ментальер, — с нажимом произнесла Вивзиан, с трудом скрывая отвращение. — Бритт лишь временный распорядитель. Настоящая хозяйка — Миандра.

Её голос дрожал, но не от страха — скорее, от той ярости, что бывает у тех, кто любящих справедливость больше, чем самих себя.

— Конечно, конечно, — прошипел Бургомистр, делая жест, как будто отгонял навязчивую букашку. — Но до совершеннолетия ей, скажем прямо, далековато. Всё это не более чем формальность.

— Как бы то ни было, — вмешался Червид, — дом — её. И Бритт даже не пришёл на прощание. Это кое-что да значит.

Бургомистр, не удостоив его взглядом, устроился в старинном кресле, чья обивка давно смирилась с тем, что её жрут жуки. Он разложил завещание, словно оракул карты для гаданий, и процедил:

— Бритт на задании. Узнает, как только вернётся. Всё остальное — в порядке. Можете исполнять волю усопшего.

Слова «всё в порядке» прозвучали так, будто дело касалось запачканного грязными сапогами ковра.

Вивзиан стиснула зубы, и Червид поспешил шепнуть:

— Хватит, Вивз. Пойдём. Девочке нужен отдых.

Миа сидела между ними, как забытая игрушка, и в её взгляде плескалась растерянность. Вивзиан кивнула.

Тут Бургомистр резко вскинул голову. В его горле что-то зашипело, и из рта потекла чернильно-чёрная слизь. Она прилипла к нёбу, будто язык тьмы, и даже улыбка, появившаяся следом, казалась заимствованной у кого-то, кто не улыбался от радости, а от голода.

— И ещё одно, — произнёс он, переплетя свои тонкие чёрные пальцы под подбородком. — Библиотека — собственность города. Без библиотекаря — она будет закрыта. Окончательно.

Это был удар под дых, особенно для Мии. Дом уже стал холодным без деда. Библиотека — последний кусочек его тепла.

— Я! Я могу работать там! — воскликнула она, не помня, как поднялась. — Пожалуйста, не забирайте её у меня!

— Вы ещё слишком юны, госпожа Миандра, — с кривой вежливостью ответил Бургомистр, вставая. — Ни возраста, ни опыта. Что вы знаете о пыльных фолиантах и древнем долге?

— Всё она знает! — вмешалась Вивзиан, внезапно с сиянием в глазах. — Её дед уже сделал её своим подмастерьем. Совсем недавно. Полагаю, об этом вы не знали?

Миа обернулась глядя так, будто Вивзиан только что отреклась от всего священного.

— Это... правда? — глаза Бургомистра вспыхнули.

— Д-да. Уже две недели как, — солгала Миа. Голос её дрогнул, но слова прозвучали удивительно чётко.

Он опустился обратно в кресло, шумно хрустнув спинкой. С минуту он молчал, затем кивнул — резко, как ставят точку в не самой красивой истории.

— Пусть работает. Но зарплата — только как у подмастерья. Ни эстэрцией больше. И не хочу слышать жалоб. Или библиотека закроется. Навсегда.

С этими словами он извлёк из кармана сигару, размером почти с кухонный нож. Щёлкнул пальцами — и вспыхнул огонёк, как у пещерного духа. Дым, как во сне, окутал кабинет, где всё дышало призраками — стены, изрезанные когтями или временем; порванные занавески; пол, будто выдержавший сражение, о котором никто не решается говорить вслух.

Вивзиан первой поднялась из-за стола, давно потрескавшегося от сырости. Следом за ней встали Миа и Червид. Никто из них не произнёс ни слова — молчаливое согласие с условиями Бургомистра прозвучало громче любого протеста. Колокол на городской башне пробил третий час утра: тусклый звук разнёсся по мёртвому городу, как эхо давно угасшей надежды.

— Не могу поверить! — вырвалось у Вивзиан, когда они покинули кабинет. — Как Кёль мог оставить Мию на попечении этого… этого…

Она сжала руки в бессильном жесте и замерла, не найдя слов, которые не прозвучали бы как проклятие.

— Это его последняя воля, Вивз. И мы ничего не можем с этим поделать, — спокойно, но с горечью сказал Червид. — Благо, он ограничил Бритта — семейный капитал можно тратить только на содержание дома и заботу о Мии.

— Да, конечно. Только это не помешает ему пропивать остатки родовой чести и продавать семейные реликвии по дешёвке. Думаешь, какая-либо воля остановит вора? — яростно прошипела Вивзиан. — Или того хуже — кромешника!

— Может, он надеялся, что Бритт изменится, — тихо произнесла Миа, плетясь позади них. Её голос звучал, как шелест опавших листьев по заброшенной аллее.

Ковёр под ногами был пыльным и вытертым, словно сам хранил память о сотнях ушедших гостей, и каждый шаг отдавался в сердцах гулкой пустотой.

— О, конечно! — воскликнула Вивзиан, не оборачиваясь. — Он ещё и окна помоет, и за огородом присмотрит, и кашу по утрам варить начнёт!

Миа остановилась. Слёзы снова потекли по её щекам — молча, как весенний дождь по серому стеклу. Лишь когда всхлип прорвался наружу, Вивзиан осознала, кому отвечает, и бросилась к девочке.

— Прости, прости меня, родная! Я не хотела. Ну же, ну же… — Она обняла Мию, прижимая к себе, как будто только так могла защитить её от мира.

— Я… не знаю, как дальше жить, — прошептала девочка, цепляясь за платье энлиниды. — Тётя Вивзиан, что мне теперь делать?

— Бедная девочка, — покачал головой Червид. — В один день лишиться и дома, и семьи, и смысла…

Он замолчал. Слова были лишними.

— Послушай, Вивз, — продолжил он, понизив голос. — Я не привык нарушать волю тех, кого любил. Но я не могу спокойно смотреть, как внучка Кёля будет жить с таким мерзавцем, как Бритт.

— Я тоже, — твёрдо сказала Вивзиан, снова прижимая к себе девочку. — Мы будем рядом. Сколько потребуется. Даже если это против воли Кёля.

— Формально — мы не нарушим его волю. Она останется с Бриттом, как и велено. Но на деле мы возьмём на себя всё: заботу, обучение, воспитание.

Миа слушала их и впервые за весь день почувствовала, как в её груди просыпается тепло. Оно было крошечным, как уголь в золе, но уже достаточно ярким, чтобы разогнать хотя бы часть холода.

Они вышли из ратуши. Над площадью дрожал жар костра — похоронного, всё ещё не угасшего. Ветер поднимал искры вверх, где они исчезали в чернильной мгле потолка. Миа старалась не смотреть, но глаза сами находили языки пламени, которые ползли ввысь, будто стремились достичь самой поверхности.

На родной улице Мии Червид попрощался. Он коснулся ладони девочки в лёгком, почти незаметном жесте — как благословение. Затем ушёл, растворившись в тусклом свете фонарей.

Вивзиан крепко держала Мию за руку. Она шла быстро, будто старалась уйти не только от Бургомистра, но и от всех теней, что начали скапливаться за их спинами.

Она не могла перестать думать: почему Кёль так поступил?

Может быть, это был замысел. Или слабость. Или... предостережение.

Кёль всегда хранил массу тайн. Некоторые его секреты были древнее самого Лабиринта. Он хранил их в своей библиотеке, в отделе под названием «Утраченные Дни». Только он и Бургомистр имели туда доступ. Даже она — Вивзиан, ближайшая его подруга — никогда не видела, что прячется за дверью с медной табличкой и кованым замком.

Он часто шутил, что библиотека хранит столь бесполезные знания, что в былые времена её бы сочли кладбищем макулатуры. Но она знала — это была только половина правды.

В Лабиринте существовала ещё одна библиотека. По легенде — Верховное Книгохранилище. О ней ходили слухи: будто бы в ней собраны все знания, когда-либо написанные, даже те, что были забыты до изобретения письма. Но большинство считало это сказкой.

Однако Кёль был там. Он приносил оттуда книги, названия которых никто не мог прочитать. Книги, которые светились в темноте и шептали во сне. Возможно, именно они — или то, что он в них узнал — подтолкнули его к последнему, самому непонятному решению в жизни.

Он оставил любимую внучку с нерадивым сыном. Возможно, он знал, что именно так нужно. Или же... надеялся, что в этой тьме однажды вспыхнет свет.

Когда они вошли в дом, прохлада встретила их, будто время здесь остановилось. Вивзиан, не говоря ни слова, усадила Мию в кресло у камина и взмахнула рукой. Сухие поленья тихо вспыхнули под её ладонью, как будто сами знали, что нужно делать, и пламя заиграло на стенах, прогоняя тени.

Миа сидела, как статуэтка из воска, но с каждой минутой в ней начинало пробуждаться что-то — может быть, воспоминание, может быть, жизнь. Вивзиан заботливо накинула на неё старый клетчатый плед с вышитой птицей на уголке и тихо направилась на кухню.

Свет маленькой лампы — мягкий, будто сияющая пушинка в чёрной темноте — отражалось в посуде, в стекле окон, в глазах портрета старого Кёля, что висел над буфетом. Вивзиан прошла внутрь, но её шаги застыли перед столом. Там, будто всё ещё ждали праздника, стояли: пирог с чуть надрезанной корочкой, лента, слетевшая со свёртка, и отброшенный в сторону стул.

Это случилось здесь.

Кёль упал — просто и страшно, как гаснет свеча. А внучка... бедная девочка, растерянная, крошечная, пыталась вытащить его из бездны одними своими руками.

Вивзиан наклонилась, чтобы поднять стул, но едва её пальцы коснулись холодного дерева, что-то в ней сломалось. Она опустилась на колени, и слёзы — не красивые, поэтичные, а настоящие, хриплые, тёплые и мокрые — полились по её лицу, падая прямо на пол, словно дождь на камень.

— Тётя Вивзиан? — раздался сзади тоненький голос.

Она обернулась. В дверях стояла Миа — маленькая, но не пустая. Печальная, но уже не разбитая.

— Да, милая? — Вивзиан поспешно вытерла лицо рукавом. Её голос предательски дрогнул.

— Ты ведь не уйдёшь сегодня?

— Никогда, — твёрдо ответила Вивзиан. — Я здесь. Всегда. Сейчас я приготовлю тебе ужин, и...

— Я не голодна, — прошептала Миа. — Просто... слишком тихо.

— Мы с Червидом будем рядом. Бритт не посмеет даже приблизиться. А я — я буду приходить каждое утро и каждый вечер. Ты никогда больше не останешься одна.

Миа кивнула, но в её глазах осталась тревога, будто в них по-прежнему жили тени.

— А как мне быть с библиотекой? Я ничего толком не умею... Только убиралась и расставляла книги.

— С этим тоже всё уладим, — Вивзиан выпрямилась и подошла ближе, мягко положив руку на плечо девочки. — Я на время закрою таверну. Найдём учётную книгу, ключи. Червид научит тебя с бумагами обращаться, а я помогу с читателями. Бургомистр пусть только сунется — я сама с ним поговорю.

— А что с прибылью? Дедушка всегда говорил, что Бургомистру нужно всё показывать…

Вивзиан нахмурилась. Этого она и боялась. Бургомистр умел влезать в дела так же ловко, как нархцэры в амбары. Он всегда всё считал — неважно, пироги или чьи-то жизни.

— Не бойся, Миа. Ты получишь всё, что заслуживаешь. А если этот подлый кромешник попытается сунуть лапу в твой кошелёк — я подам жалобу напрямую в Бледный Дворец. Камеры там просторные, говорят.

Миа тихо хихикнула — по-настоящему.

— Тётя Вивзиан, а почему сам Государь никогда не приезжает? Он ведь сильный, он смог бы навести порядок...

И тут на кухню, словно сквозняк, вошло молчание.

Вивзиан посмотрела на огонь. И он, казалось, тоже замер в ожидании.

— Потому что путь к нему давно разрушен, — наконец произнесла она. — Трое врат, ведущие в сердце Лабиринта, обрушились ещё до твоего рождения. Обходной путь — слишком долог. А без опытного путеводца... он может никогда не добраться до нас. Он не может рисковать.

— Но, если бы он пришёл, всё стало бы лучше, правда?

— Да, Миа, — сказала Вивзиан и обняла её. — Да. Было бы лучше.

Она держала девочку крепко, как будто могла защитить её от всех бед этого запутанного мира. И, может быть, могла.

Может быть.

Но ей только казалось.

Дверь распахнулась с грохотом, словно сама ночь вломилась в дом, раздирая тишину на клочья. Сгусток тьмы, увешанный лохмотьями и промозглой злобой, ввалился в гостиную, пошатываясь. Его глаза — два тускло-жёлтых фонаря в чёрной мгле — пылали жаждой. А улыбка, растянутая до ушей, была пустой, как подвал, где забыли погасить свечу.

На ногах — развалившиеся сапоги, будто слепленные из кожи и грязи. В обеих руках — три бутылки с остатками чего-то густого и дурного. Он поднял одну, словно тост в честь забвения, отпил, и с ленивым размахом метнул её в камин. Стекло разбилось, пламя яростно взвилось, затем шипя исчезло, оставив после себя только копоть и запах алкоголя.

Фигура шатко поковыляла в сторону кухни, но путь ей преградила Вивзиан.

— Ах, Бритт, собственной персоной. — её голос был ровный, но в нём сквозила гроза. — Что привело тебя обратно? Пропил все эстэрции? Или всё же слухи о смерти твоего отца дошли до твоего черепа, где давно пыль вместо мозгов?

— Уйди с дороги, Светлая, — прохрипел Бритт, не размыкая губ, будто говорил он не ртом, а всем телом. — Это теперь мой дом.

Из уголка его рта капала чёрная слизь, гуще чернил и вонючее тины. Вивзиан заметила её раньше, чем осознала: то же вещество было у Бургомистра. Только у Бритта оно дышало. И что-то в нём шевелилось.

— Может, и твой, — ответила она, скрестив руки. — Но я уйду только тогда, когда сама захочу. И не тебе диктовать мои маршруты. Ты мне не хозяин, Бритт. Ты даже не тень от хозяина.

— Проклятая снаг'ха, — зашипел он, и его глаза загорелись ярче, как светляки, пойманные в банку и разозлённые до предела. — Ты пригодна лишь для мытья кружек! Убирайся, пока ещё можешь!

Вивзиан не сдвинулась. Только хмыкнула.

Бритт зашипел, отшвырнул пустые бутылки, и, словно туча на убийственном ветру, бросился на неё. Но Вивзиан уже подняла руку, и на её пальце засверкал серебряный перстень. Из него вырвался яркий алый луч — не просто свет, а приговор.

Бритт взвыл. Его тело вспыхнуло болезненным сиянием, и он рухнул на пол, дёргаясь, как рыба на суше, швыряя проклятия и слова, столь мерзкие и ужасные, что могли проклясть говорящего.

Вивзиан подошла к Бритту, схватила его за грудки, и прошипела:

— Слушай сюда, отродье. Тронешь Мию — и я вытравлю из тебя каждую каплю той тьмы, что поселилась в твоём анхсуме. А потом припечатаю твою подлую физиономию к вратам в Бездну — пусть поёт там соло с остальными проклятыми.

Она оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к стене, взвизгнул и кинулся прочь, вверх по лестнице. Хлопнула дверь. Затем — тишина. Тяжёлая, как заклинание.

— Он ушёл? — из-за стены выглянула Миа, шепча так, как будто её вопрос мог ранить.

— Забился в своё логово, — сказала Вивзиан и вытерла руки. — Надеюсь, захлебнётся собственной слизью, прежде чем снова покажется.

— Спасибо, тётя Вивзиан, — робко улыбнулась Миа.

— Не за что, девочка моя, — сказала Вивзиан, вдруг очень тихо. — Никто не посмеет причинить тебе вред, пока я дышу. А может, и дольше. Ты вырастешь сильной. Умной. И, пожалуй, удивительно важной для этого мира. Просто ты ещё этого не знает.

— Хочешь, я помогу убрать со стола?

— Уверена, что в силах?

— Дедушка говорил, Жизнь несправедлива, … но она честна., — прошептала Миа. — Что я должна испить из своей чаши. И, думаю, мне придётся с этим смириться.

Вивзиан кивнула. И отвернулась. Потому что слёзы не любят свидетелей.

Миа ловко убрала остатки ужина, поставила пирог в кладовку и принялась собирать подарки. Когда в руках оказалась музыкальная шкатулка, она завела её. Крылатая фигурка медленно закружилась под тонкую мелодию, похожую на шорох дождя по стеклу.

Один раз. Второй. На третий — Миа уже чувствовала: боль отступает. Осталась только печаль, да шкатулка, которая почему-то знала, как лечить.

Потом она вспомнила о книге. Той самой, дедушкиной. И побежала за ней — на второй этаж. Где всё напоминало о том, кого больше нет.

Но как только она вышла из комнаты с книгой в руках, он — Бритт — снова возник. Словно не ушёл вовсе. Он был там. Как плесень на стенах, как недомолвка в письме.

— О, вот и воришка. Не успел папаша окочуриться, а ты уже шаришь по его вещам.

— Это моя книга! Он подарил её мне! — прошипела Миа, сжимая переплёт.

— Это мой дом. Всё здесь — моё. Даже ты. Пусть эта снаг'ха Вивзиан и защищает тебя, но она не сможет делать этого вечно. Эта Светлая умрёт, как и все те, кто не откликнулся на Зов Тьмы. Все они умирают. Рано или поздно. А Кромешники — вечны.

Он шагнул к ней. Она инстинктивно надела кольцо и направила его на Бритта. Свет коснулся его, как ледяная плеть, и он отшатнулся. Шипя, он начал медленно отступать в темноту коридора.

— Ты ещё пожалеешь об этом, девчонка. Очень горько пожалеешь.

Дождавшись, пока Бритт зайдёт в свою комнату, Миа бросилась к лестнице. Кажется, только что она спасла себе жизнь, но приобрела смертельного врага в лице последнего представителя своей родословной. Последнего, чья судьба была искажена той, кто стоит выше самого Государя, — мрачной дочерью Бездны. Самой Тьмой.

Сев напротив женщины, девочка раскрыла полуобгоревшую книгу и начала осторожно перелистывать страницу за страницей. Каждое слово, каждая строка и каждый абзац были заполнены непонятными символами, которые, словно цепь, переплетались между собой. Заклинания? История? Карта? Всё, что Миа могла понять из увиденного, — это где находится название определённой части текста, где, вероятно, находится дата и где располагаются сноски. Однако прочесть всё это она всё равно не могла.

Полистав книгу ещё немного, Миа закрыла её и отнесла в гостиную, положив на одну из книжных полок. И вдруг... увидела это.

Там, за цветным стеклом, поодаль от жилых домов, снова стояла та самая, объятая дымкой фигура в чёрном. И она смотрела прямо на Мию.

На сей раз это крайне напугало девочку, и она резко зашторила окно. Отчего-то ей показалось, будто эта фигура замыслила что-то недоброе и она не просто так наблюдает за ней. Подождав с минуту, Миа слегка приоткрыла занавеску. Фигуры больше не было. Выдохнув, девочка всё же плотно задвинула занавески и крепко-накрепко заперла дверь.

Вернувшись на кухню, девочка подсела к Вивзиан и, прильнув головой к её плечу, закрыла глаза. Не прошло и пяти минут, как Миа уснула.

«Иногда желание исчезнуть — единственное, что делает тебя настоящим»

В библиотеке стояла тишина — не та, что возникает перед завыванием ветра, и не та, что бывает глубокой ночью, когда спит весь мир. Это была особенная тишина: древняя, неторопливая, обволакивающая. Даже в часы посещений библиотека звучала не громче дыхания и шелеста страниц, но сейчас её залы будто выдохнули и замерли окончательно.

Миа, облачённая в траурное платье, сидела за массивным столом, освещённым одной единственной свечой. Воск стекал по канделябру, как будто спешил прочь, и пламя изредка вздрагивало — словно в библиотеке всё же кто-то был, кто не хотел показываться.

С тех пор как ей доверили ключи, Миа считалась тут главной — хотя в таком месте никто по-настоящему ничем не владел. Полки знали больше, чем она. Ступени скрипели только для своих. Даже книги, казалось, шептались друг с другом, когда она проходила мимо. С юных лет Миа была гостьей в этой библиотеке. Гостьей она и осталась. Но уже без радушного хозяина.

Девочке помогали тётя Вивзиан и дядя Червид, но даже они, с их добротой и вечной готовностью подставить плечо в ущерб собственной работе, не могли вернуть в её голос прежнюю лёгкость. Шутки Арцци, всегда такие искромётные, что даже старые настенные часы могли бы расхохотаться, не трогали её. На её лице лишь появлялись усталые, почти неуловимые улыбки, как тени, проскользнувшие между долгими мгновениями тишины. Айла и Лэй, с их беззаботными разговорами и вечной суетой, могли бы говорить с ней весь день, но даже их звонкие голоса терялись, как капли дождя в нескончаемом океане её апатии.

Письма Данома больше не вызывали в её сердце того прежнего отклика, как раньше. Независимо от того, как он старался подбодрить свою подругу, они не будили в ней ничего, кроме пустоты. Она читала их, но слова оставались холодными и чуждыми, пергамент и чернила — просто пустыми знаками на странице. Самоучитель по чарам лежал в её сумке, забытый, как всё, что когда-то было ей важно, и не мог пробудить в ней ни малейшего желания действовать.

Иногда, когда мир вокруг становился слишком шумным или тихим, её взгляд случайно падал на шкатулку. И лишь она могла даровать ей мимолётное чувство покоя — хрупкое, эфемерное, как лёгкое дуновение ветра, исчезающее так же быстро, как и пришло.

Мир под её ногами треснул. Всё хорошее медленно исчезло, как вода, утекающая в расщелину. Там, на дне, где набатом звучали горечь и отчаяние, были лишь она и дядя Бритт.

Каждый раз, возвращаясь домой, Миа надеялась, нет, молилась, чтобы её дядя отсутствовал, или был настолько пьян, что был не в силах что-либо делать. Его постоянно всё выводило из себя — ужин, если Миа не успела его приготовить, камин, если в нём пылало яркое пламя, и даже запах книг, который просто невозможно было выветрить из гостиной, обставленной книжными полками.

Миа постоянно запирала дверь на ключ. Придвигала к ней старый комод. С тревогой засыпала, прислушиваясь к скрипам половиц, надеясь, что в этот раз его шаги пойдут мимо. Она видела кошмары, в которых его глаза сверкают над ней в темноте — не светом, а чем-то другим, пустым и ломким. Как его безобразная улыбка обращалась в бездонную пропасть, и медленно, словно наслаждаясь, поглощала её. Порой, Миа не возвращалась домой вовсе. Так было спокойнее. А библиотека принимала её, не задавая вопросов.

Прошло уже два месяца с того дня, как дедушки не стало. Для других он умер, но Миа знала — он остался. Прямо здесь. Внутри её кристалла.

Он был алый, гладкий, с лёгким сиянием, будто в нём мерцала забытая звезда. Зовущий Кристалл. Сейчас таких практически не отыскать. Говорят, что он может вытянуть анхсум у всего что когда-либо дышало, чувствовало или мечтало. Если такой кристалл пробудится и позовёт тебя — пиши пропало. Прикосновение к нему — последнее, что можно ощутить в своей жизни. Потому их хранили запечатанными, разбитыми на осколки, неспособными причинить вред.

Но этот был особенный. Он хранил не угрозу — он хранил тепло. В нём дедушка, такой, каким он был в её памяти: пахнущий пергаментом и выпечкой, читающий ей сказания о древних королевствах, утешающий её, когда ей грустно или больно.

Именно он, на девятый день рождения, вручил ей этот кристалл. Просто так, без объяснений. Может, знал. Может, чувствовал. Сказать было трудно. Но Миа продолжала его хранить, никогда не снимая с серебряной цепочки на шее.

Теперь, когда свеча догорала, Миа держала его в ладони. Протирала платочком. Глядела сквозь призрачные отблески и предавалась своим воспоминаниям:

— Помнишь, как я спряталась в повозке торговцев? — прошептала Миа, словно надеялась, что алый кристалл улавливает не только свет, но и слова. — Я тогда решила, что стану странницей, героиней, как в книгах. Мне было так весело… А ты испугался. Хорошо, что дядя Червид заметил мои торчащие сапожки — и вытащил, прежде чем повозка покатилась за городские врата. Я была на него зла тогда. Маленькая, глупая. Всё казалось запретом, всё — препятствием веселью.

Она улыбнулась — тонко, неровно. Как если бы воспоминание попыталось согреть, но не успело.

— Я так долго думала, что он просто старый ворчун… А теперь он один из тех немногих, кто удерживает меня от того, чтобы исчезнуть совсем.

Она прижала кристалл к губам, легко, как будто боялась разбудить кого-то спящего.

— И пусть, может быть, ты ошибся, оставив меня с Бриттом… всё это — лишь пустая пыль по сравнению с тем, что ты дал мне. — Голос её стал тише. — Ты научил меня держаться, когда всё рушится. Показал, как искать ответы в книгах, как быть смелой, когда страшно, и что даже из самых тёмных историй можно выйти живой.

Кристалл мягко блеснул в свете свечи, будто ответил.

— Ты дал мне детство… пусть короткое, но настоящее. Такое, о каком другие могли бы только мечтать.

Она вновь протёрла его уголком платочка и осторожно спрятала под воротничок, туда, где хранила всё важное.

— Я люблю тебя, — прошептала она. И в этой любви не было ничего детского. Только сила, которая помогала ей держаться — вопреки.

Пламя свечи дрогнуло — не так, как от ветра, а словно от чьего-то присутствия. Будто некто стоял напротив свечи, обдавая его неощутимым, холодным дыханием. Миа подняла глаза.

Пустой зал встретил её всё той же величественной тишиной. Полки — как спящие колоссы, замершие в ожидании. Книги — на своих местах. Но что-то изменилось. Едва уловимо. Словно библиотека, всегда наполненная старым спокойствием, и сделала этот незримый вздох.

Миа осторожно поднялась из-за стола, вытянув свечу перед собой. Огонёк пульсировал, будто колебался — идти ли дальше. Шаг за шагом девочка начала продвигаться всё дальше в темноту, прислушиваясь: к скрипу паркета, к собственному дыханию, к тому, чего не было слышно, но что чувствовалось кожей.

Дверь была заперта. Окна закрыты. И всё же свеча продолжала дрожать, как бы говоря: «Я что-то чувствую».

Миа прикрыла рот ладонью — не чтобы скрыть испуг или выдать своё присутствие, нет она хотела убедиться, что пламя потревожило не её собственное дыхание. Вот она обошла зал, оглядываясь, будто в отражениях стеклянных витрин могло притаиться что-то неназванное. Вот осмотрела лестницу ведущую в архив. Ничего. Только книги, тени, и пустота между стеллажами.

Девочка вернулась к столу, опустилась в кресло, и сделала медленный, глубокий вдох. Слишком много ночей — одна за другой — она не находила покоя. Всё с тех самых пор, как она начала читать эту странную книгу. Ту самую, что дедушка подарил ей перед смертью.

Она сама не знала, почему стала бояться её. Бумага была грубая, вязь символов — незнакомая. Каждая строка словно ускользала, стоило задержать взгляд. Алфавит не принадлежал ни одному из известных языков. Более того, символы не совпадали ни с одним из существующих видов шифров. Даже знаки препинания, даже цифры — всё казалось частью единой головоломки.

Три недели. Или четыре? Она уже теряла счёт. Всё свободное время — за разгадыванием шифра. Но чем дольше она смотрела, тем глубже погружалась в странное ощущение… будто книга вглядывается в неё в ответ.

И с каждым днём мысль, что за ней кто-то наблюдает, становилась не просто тревогой — почти уверенностью.

Раздался стук. Не громкий, но с настойчивостью, словно тот, кто стучал, знал: библиотека не пустует.

Миа вздрогнула. Свеча в её руке качнулась, бросив на стены длинные извивающиеся тени. Она снова вышла из-за стола — не спеша, с тем тихим ужасом, с каким дети спускаются по лестнице в темноте, боясь, что ступени могут исчезнуть.

У двери она замерла.

За ней слышались голоса. Два. Один — резкий, как щелчок плетёной трости о каменный пол. Второй — мягкий, с ускользающим оттенком тревоги. Они спорили — почти шёпотом. Слова тонули в древесине, просачивались, как пар, но смысла Миа уловить не могла.

Стук повторился. Уже медленнее. Почти вежливо.

Миа осторожно дотронулась до ключа, вделанного в замочную скважину, и медленно повернула его. Щёлк.

Разговор мгновенно стих, будто его вырезали ножом.

Она приоткрыла дверь — и обнаружила на пороге тётю Вивзиан и… Господина Бургомистра. Его алые как угли глаза сверкнули из-под мятого как старый пергамент цилиндра, и уставились на девочку. Склонившись в вымученно-почтительном поклоне, Бургомистр — без единого слова — прошёл внутрь, как будто здесь была не библиотека, а питейное заведение. Вивзиан шагнула за ним следом.

Бургомистр выбрал стол у окна, сел и принялся беспардонно стягивать с себя кожаные перчатки, заляпанных в чём-то зловонном. Он больше не смотрел ни на Вивзиан, ни на Мию — только на книги, словно искал среди них кого-то или что-то.

— Что-то произошло? — осторожно спросила Миа, заметив, как тень промелькнула на лице Вивзиан.

— Этот… — начала было Вивзиан, но сдержалась, будто язык хотел сказать больше, чем позволяли уста. — …Господин Бургомистр желает задать тебе пару вопросов.

— Вопросов? — Миа повернулась к гостю, взгляд её был прям, но в голосе мелькнуло сомнение. — Чем могу быть полезна, господин?

— Дорогуша, — произнёс он, как будто проглатывал мёд вперемешку с занозами, — поведай мне, что именно исследовал твой дед в последние месяцы. До… той самой ночи.

Он поправил сползший на лоб цилиндр, и пристально взглянул в лицо Мии, словно в отражение колодца, в котором давно не плещется вода.

— Да ничего особенного… — Миа пожала плечами. — Старинные фолианты, биографии, заметки. Древности всякие.

— А тебе случайно, — Бургомистр чуть склонился вперёд, и свет свечей странно загорелся в его багровых глазах, — не встречалась ли среди них одна… иная? Словно обвитая чужим языком, написанная не для понимания, а для сокрытия?

Мурашки прокатились по плечам Мии, как будто кто-то провёл по спине пером. Её мысли закружились, колеблясь между страхом и доверием. Книга была, да. И она — у неё. Но могла ли она говорить об этом? Должна ли?

— Н-нет, — выдохнула она.

— Ты уверена? — Бургомистр встал, и его силуэт заслонил пламя. Тень, упавшая от него, шевельнулась на полу, как будто жила собственной жизнью.

— Без сомнений, — почти неслышно прошептала Миа, устремив взгляд в пол.

— Вот и всё! — вспыхнула Вивзиан. — Если вам пришло донесение из Бледного Дворца, это ещё не даёт вам права допрашивать бедную девочку посреди ночи! Хоть притворитесь, что заботитесь!

— Ну раз так… — прошипел Бургомистр голосом, что был похож на то, как по стеклу скребёт ломкая ветка. — Тогда не будем терять времени.

Он метнулся к ближайшему шкафу и, небрежно выдёргивая книги, начал швырять их на стол. Каждая упавшая книга издавала звук обиды, как будто была живым свидетелем, которого обошли вниманием.

— Имейте совесть! — Вивзиан сорвалась с места. — Миа поддерживает здесь порядок! А вы только добавляете хаоса!

Но, прежде чем она успела сделать шаг к Бургомистру, Миа вцепилась в подол её платья:

— Книга… у меня, — прошептала она.

Вивзиан мгновенно оцепенела. Её глаза метнулись к Бургомистру, но тот продолжал крушить полки, всё также не замечая их.

— Здесь? — еле слышно спросила она.

— Нет. В спальне. Дома. Но зачем она ему?

— Он утверждает, что она… связана с чем-то запретным. С чем-то, из-за чего прошлое отравило настоящее. И что, если вновь воспользоваться её знаниями — мир ждёт новая катастрофа.

— Он ошибается, — Миа покачала головой. — Дедушка не стал бы…

— Я тоже так думаю. Но раз Государь выслал приказ Бургомистру, значит, наверху чего-то испугались. И, быть может… не без причины.

— Она зашифрована. Дедушка оставил её мне. Но я так и не смогла понять о чём она.

— Значит, её нужно спрятать. И побыстрее. Пока не стало хуже.

— Совершенно верно, — голос раздался позади, как ледяная капля на шее.

Бургомистр стоял вплотную, с руками за спиной. Он смотрел на них с улыбкой, в которой не было тепла.

— И если кто-то решит прятать то, что мне следует найти… — он начал затягивать узел своего галстука, будто примеряя петлю не себе, а кому-то невидимому.

Вивзиан не сдержалась — звонкая пощёчина эхом прокатилась по залу.

— Прочь! — выкрикнула она. — Хватит устраивать тут балаган! Если хотите проверять — делайте это днём! И учтите: ещё одна подобная выходка — и я лично отправлю вас в подземелья Бледного Дворца!

Бургомистр лишь украдкой коснулся щеки, как будто получил не пощёчину, а знак внимания.

— А с возрастом вы всё храбрее, Госпожа Брантгерд…— усмехнулся он. — Я вернусь сюда утром. И если хоть одна книжонка пропадёт...

Он снова перевёл взгляд на Мию. Девочка вновь ощутила тот самый страх, который испытывала перед дядей. Ей казалось, что Бургомистр вот-вот поймёт, что она ему солгала и сделает ей больно, но...

— Спасибо, дитя... — смакуя каждое слово, произнёс Бургомистр — ...за сотрудничество.

Он поклонился — излишне низко, с насмешкой, — и исчез за дверью, оставив после себя запах горелого воска.

— И разумеется, книги он не убрал, — вздохнула Вивзиан. — Придётся остаться и всё поправить.

— Что, если они найдут её? Что, если я не справлюсь? — зашептала Миа, обхватив себя руками. — Зачем я солгала?.. Надо было сказать правду… нужно было…

— Тише, — Вивзиан обняла её за плечи. — Иногда правда не лечит, а ломает. Твой дед знал это. Он доверил тебе больше, чем просто страницы.

Она подошла к окну, приоткрыла ставни и посмотрела на дорогу. Бургомистр был уже далеко, но следы его присутствия ещё витали в воздухе.

— Мы уже проходили подобное, — тихо сказала она. — Лет восемь назад. Тогда мы с Кёлем и Червидом вынесли полбиблиотеки в тоннели. Тогда Бургомистр поставил на уши всё Кострище. Благо, улеглось.

— Значит, сейчас нужно поступить также?

— Именно. Я расскажу обо всём Червиду, и попытаюсь убедить его не закрывать врата на ночь. Тебе будет нужно лишь приоткрыть воротину, и опустить книгу на ближайшую ступеньку. Утром, когда Червид отправится проверять тоннель, он заберёт её оттуда и спрячет в каком-нибудь укромном месте. Подальше от загребущих ручонок Бургомистра.

— А если всё пойдёт не так?

— Тогда пусть Бургомистр докажет, что ты или твой дед готовили какой-то заговор. Да и вообще, если Государь и впрямь считает эту книгу опасной… пусть сам приходит за ней.

Она легко коснулась лба Мии губами и улыбнулась:

— И чтобы не случилось, знай — ты не одна. И никогда не будешь одна. Мы всегда будем рядом с тобой, чего бы нам это не стоило.

* * *

В Кострище вера была делом тихим, почти интимным — как забытая молитва, прошептанная сквозь зубы в полусне, когда не знаешь, услышат ли тебя вообще. Большинство горожан давно уже отвернулись от богов — не из злобы, а из усталости. Они полагались на собственные руки, натруженные и мозолистые, и на тугие кошельки, скрипящие при каждом открытии. И всё же — даже в этом скептическом, закопчённом уголке мира, где туман ложился на улицы, будто пепел, — ещё теплились искры веры.

На окраине города, перед медленно умирающим сквером, стояли два алтаря. Один — трилунианский, с покровами из серебряного шелка, посвящённый трём лунам, трём богиням, сменяющим друг друга в небе. Другой — вросший в землю, как древний камень, посвящённый Ун-Хадаху, богу света, что известно спит, хранимый небесными стражницами.

Но главным, без сомнения, был Храм Веретена Мироздания. Не величественный — но важный. Его стены, казалось, помнили время до пожара, когда сама ещё Кострище чего-то стоило. А стекло в его окнах было странным — не отражающим лик. Смотришь — и видишь не себя, а то, что, возможно, скрываешь.

Веретеанцы верили в Демиурга — не бога, не духа, но нечто иное, чуждое и далёкое, как эхо умирающей звезды. Он был настолько древним, что даже Время называло его по имени. По преданию, он творил Мироздание, вычерчивая линии судьбы своим веретеном, но был предан Тьмой — сущностью без облика, без голоса, лишь с намерением. Убит — прежде, чем смог закончить. И тогда, на последнем вздохе, он бросил своё Веретено на землю, в надежде, что кто-нибудь найдёт его и запомнит.

Его не нашли. Или нашли — да не узнали.

И потому в храме стоял лишь слепок — бронзовый, быть может, медный, с тусклым блеском вещи, что слишком долго жила без хозяина. Он покоился на широком пьедестале, словно это и был его трон.

Над ним — гравюра самого Демиурга. Существа с телом, сложенным из хрустальных осколков, с четырьмя крыльями, изогнутыми как время, и звездой вместо головы — пульсирующей, алой, недоступной. Кольца на нём сияли кровью, а под ним тянулась сеть — алый узор на фоне чёрной пустоты. Это была Тьма. Её часть гравюры всегда оставалась в тени. Будто сам свет не решался коснуться её. Или — не имел права.

В храме пахло благовониями — терпкими, медовыми, чужими. Дым висел в воздухе, клубился, словно что-то живое, ползло меж витражами, окрашенное в цвета, которых никто не называл.

Храм был пуст. Пуст, как мольба, оставшаяся без ответа.

Кроме неё.

Миа стояла, маленькая, тонкая, как запятая в молитве. Ни звука, только шорох огня внутри благовонных чаш. Руки её были подняты, голова — склонена, и тень от неё лежала точно посередине зала, будто специально выровненная. Перед ней — ещё один пьедестал. На нём — чаша. Вода в ней была тёмной, как стекло, и казалась глубже, чем могла быть на самом деле.

Она шептала. Слова древние, будто пришедшие в её уста откуда-то снизу, из-под камня, где давно никто не ходил. Воздух стал чуть холоднее. Миа опустила руки в воду — и вздрогнула. Горячо. Почти больно. Но терпимо. Как чувство вины, к которому привык.

Вода сомкнулась вокруг её пальцев. И, словно отголосок чего-то далёкого, по коже пробежала дрожь. Она умылась. Вода стекала по щекам, как след от чьего-то прикосновения.

И на миг, совсем на миг, ей показалось, что звезда на гравюре мигнула.

А тень — пошевелилась.

Миа прищурилась. Сквозь мягкую завесу дыма — пряного, полупрозрачного, как сон, — мелькнул крохотный огонёк. Он плыл, не касаясь земли, покачиваясь в воздухе, будто вспоминал танец, выученный много веков назад. Свет плясал, рассыпаясь бликами по плитам, и в зале раздалось тихое шарканье, как если бы кто-то невидимый шёл босиком по шелковому полу.

Миа вздохнула и отвернулась. Не чудо. Просто жрец.

Немолодой, но всё ещё упрямо живой — словно одна из тех книг, которые все считают утерянными, но всё же находят в пыльной библиотеке — жрец Храма Веретена Мироздания двигался вперёд, неся в руках лампаду. Использование эа в храме было строго запрещено — ещё со времён Эпохи Раннего Рассвета, и нарушение данного правила приравнивалось к святотатству. Поэтому — только лампада. Только по старинке.

Его мантия, цвета глубокой морской воды, спадала с плеч мягкими складками, будто сама ткань помнила, как быть рекой. Она колыхалась, когда он шёл, без звука, без ветра — словно подчиняясь иным законам.

На правой руке, от запястья до локтя, туго обвивался узкий пергамент, исписанный дрожащими от древности рунами. Буквы не чернели — они светились изнутри, как тлеющие звёзды, пойманные в бумагу.

У пояса на серебряной цепи покачивалась книга — маленькая, но невероятно тяжёлая. На её обложке, выжженный в коже, сверкал символ Веретена Мироздания — сужающаяся к низу игла и нить, заключённые в круг. Книга не открывалась сама собой. На ней был крошечный замочек, открываемый особым ключом, который обычно, носили на шее.

Жрец шёл медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. И когда до девочки оставалось два шага, он также медленно остановился, выдохнул с таким звуком, будто выдыхал целую ночь, и опустил лампаду.

Миа сделала вид, что не замечает его. Вознесла руки — и вновь зашептала молитву.

— И снова мы здесь, дитя, — сказал жрец. Его голос был, как запорошенное окно: сквозь него можно было услышать только грусть. — В этот поздний, забытый час.

Миа не ответила. Жрец улыбнулся.

— Я не вправе прогонять тебя, — продолжил он, поставив лампаду на край пьедестала. — Но служба подходит к концу. А тебе... тебе пора домой. Сон — не враг, он советчик. А ты выглядишь так, словно споришь с ним каждую ночь.

— У меня больше нет дома, отче, — бросила Миа, почти шепотом, но с острым краем в голосе.

— Почему же?

— Потому что дом без него — не дом. Я слишком скучаю. Слишком...

Жрец кивнул. Вознеся руки к куполу, он сказал:

— Ты приходишь сюда, потому что хочешь услышать его, верно?

— Да.

— Понимаю. Свет Предзакатной Звезды — не только красивый образ. Это след. Отголосок. Он касается тех, кто не забывает своих предков, кто несёт в себе их голос. Твой дедушка стал частью этого света. Он слушает. Он рядом. Но...

Голос стал тише, тягучее, словно нёс тяжесть, к которой давно привык.

— Но он не может ответить тебе. Он ушёл туда, где нет слов. Где нет рта, нет дыхания, нет времени. Он нашёл покой. И он бы не хотел, чтобы ты в этом мире оставалась узницей печали.

— Но почему? — голос Мии дрогнул, руки опустились. — Почему Демиург не может позволить мне... ну хоть на минутку? Одно слово. Одно!

Жрец тоже опустил руки. Он медленно опустился на одно колено, как рыцарь, но не перед королевой — перед болью.

— Потому что это не его право, дитя. Не его прихоть. Это закон. Строгий, как ледяной ветер, и такой же древний. Те, кто ушёл — становятся нашими тенями. Нашими хранителями. Они слышат — но не говорят. Они хранят — но не являются. Это не жестокость. Это милость, которую мы не всегда понимаем.

Он обнял её за плечи. Осторожно, будто она была из стекла, а он — само время.

— Не проси невозможного. Не держи своё сердце в клетке из надежды, что не может сбыться. Живи. Помни. Люби — не ожидая ответа. Вот в этом и есть сила, которую Демиург дал нам. Не эа. Не чудеса. А волю идти вперёд, когда всё кажется потерянным.

— А Трилунье, отче... — тихо спросила Миа, будто вопрос сам вырвался из глубины её груди. — Трилунье поможет?

Слова зависли в воздухе, как снежинка в помещении без ветра.

Жрец медленно нахмурился. Это был не гнев, нет — скорее, старая боль, спутавшаяся с усталостью. В храме Демиурга имена других богов произносили не часто. Почти никогда.

Он выдержал паузу — долгую, как старое заклинание, и всё же заговорил:

— Говорят… — он произнёс это слово с осторожностью, словно проверял, не ранит ли оно, — …что в каждый третий Хайдар Морокс, одна из Лунных Сестёр, откликается на зов тех, кто чтит своих угасших предков. Шепчет во снах, посылает знаки...

Он взглянул на Мию испытующе, как будто впервые видел её не просто девочкой, а тем, кто ищет в темноте чужой свет.

— Но веришь ли ты, что она ответит тебе?

— Почему нет, отче? — Миа упрямо вздёрнула подбородок. — Если Демиург не может...

Жрец тихо вздохнул, будто закрывал старую книгу, страницы которой знал наизусть.

— Потому что я сомневаюсь, что Трилунье — спасение. — Голос его стал мягким, но тяжёлым, как пуховое одеяло, набитое камнями. — И дело не в том, во что ты веришь, дитя. Это твоё право. Но есть ли смысл искать руку помощи у тех, кто отвернулся тогда, когда мы нуждались в них сильнее всего?

Он на миг замолчал, и взгляд его стал очень далёким, будто он видел не храм, а другую реальность — затопленную, потерянную.

— Демиург угас до того, как ты появилась на свет. До всех нас. Он пал, сражаясь с Тьмой, чтобы мы могли жить. А Трилунье? Трилунье было всегда. И всё же… — он развёл руками, показывая каменные стены, витражи без солнечного блика, — …вот мы. Прячемся под землёй. Живём в каменных мешках. Без тепла Первозданного Света. Без запаха хвойного леса. Без нежного бриза и бескрайних небес. Где же было Трилунье, когда наш мир обращался в прах?

Миа опустила глаза.

Жрец медленно поднялся на ноги, косточки хрустнули, как старая дверь, которую слишком часто закрывали от ветра. Взял лампаду, и её пламя дрогнуло, словно услышав всё это.

— Не мучь себя, дитя, — тихо сказал он, устремив взгляд вперёд. — Что утеряно — не вернёшь. Нам остаётся лишь идти. Надеяться. И когда настанет конец — встретить его в мире.

Он шагнул прочь, и пламя лампады, как старый сторож, последовало следом.

Миа оглянулась.

* * *

В Кострище поднялась настоящая буря — но не из дождя или ветра, а из голосов, воплей и распалённой ярости. На пьедестале посреди Главной площади, там, где в мирные часы устраивали разносился смех детей и возгласы торговцев, теперь стоял он — вытянутый, как рассохшееся дерево, Бургомистр, сверкая своими не смыкаемыми глазами. В его тощих пальцах трепетала обугленная книга, и, размахивая ею, как флагом, он выкрикивал омерзительные слова, от которых сжималось сердце.

Толпа слушала, захлёбываясь страхом и злобой. Они вбирали каждую букву, что слетала с его гнилых уст, и, словно по команде, двинулись к единственному дому на краю площади — к дому, где жила девочка, оказавшаяся не такой, как все. К дому, который внезапно стал границей между «нами» и «нею». И когда стены того дома застонали от проклятий, высказанных в унисон, Миа стояла за занавеской, чувствуя, как слова прожигают её, будто сквозь стекло проходит жара от костра.

Но костёр был не только в её мыслях. Когда Червида и Вивзиан выволокли на улицу, им не дали ни времени, ни голоса. Их связали так крепко, будто те могли обернуться ветром и упорхнуть из крепких рук разъярённой толпы. Обвинения летели, как камни, причиняя им невообразимую боль. Но, несмотря на побои, несмотря на синяки и раны, они держались. Не отрицая истины, но защищая её смысл. И когда терпение толпы лопнуло, их подвели к столбу, сложили хворост и, не спросив ни у кого позволения — подожгли.

Миа смотрела уже с балкона. Ей хотелось кричать, но она не могла. Тело её было чужим, немым, словно деревянным, и только слёзы текли — медленно, тяжело, будто текли не из глаз, а со всего её лица. Вивзиан и Червид, охваченные пламенем, смотрели на неё. И даже в дыму, в жаре и предсмертной муке, они улыбались. «Ты никогда не будешь одна...» — стучало в голове у Мии. Снова. И снова. И снова.

И тут пламя взвилось выше. И с ним — крик. Её крик.

Толпа замерла, повернув к ней головы. Но это были уже не лица. Это были пустые маски тьмы, с зияющими ртами, наполненными безумным хохотом. Их глаза вспыхнули, а из черноты под ними проступали лишь безумные, ярко-сияющие ухмылки. Кромешники. Не жители, не соседи. Не те, кого она знала.

Мгновение — и они ринулись к двери.

Удары гремели, зловещим набатом. Дерево ходило ходуном, воздух дрожал. Шум разрывал сознание, загоняя в него иглы. Миа вжалась в себя, зажала уши, но шум прорезал её изнутри. И когда её тело больше не подчинялось, когда ноги сами повели её вперёд, она наконец осознала: всё кончено.

Она шагнула к балюстраде, и там, за краем, чернота уже поднималась, накрывая дома, улицы, сады. Бесконечно тёмная живая масса, дышащая ненавистью. Без начала. Без конца.

Девочка убрала руки от ушей. И шагнула. Вперёд. В пустоту.

* * *

Миа вскрикнула — коротко, хрипло, будто сама ночь стиснула её горло. Сердце, казалось, колотилось прямо в ушах, так яростно, что она испугалась, как бы оно не выпрыгнуло наружу, оставив за собой дыру. Комнату заливал тусклый, ржаво-красный свет — слабый фонарь на столе мерцал, словно боялся осветить слишком много. Она была у себя. В своей комнате. Это был всего лишь кошмар.

Сбросив с себя одеяло, она села, держась за грудь, пытаясь отдышаться, уговорить себя, что всё позади. Но стоило дыханию чуть выровняться, как снова — «БУМ!» — раздался тот самый грохот. Низкий, глухой, как будто кто-то стучал по двери кулаками из железа. Миа вздрогнула, её взгляд метался по комнате, сонные тени плясали по стенам, и всё это казалось продолжением кошмара. Но нет — это был реальный грохот. И шёл он от двери.

Девочка спрыгнула с кровати. Босые ноги коснулись пола, холодного и предательски настоящего. Рывком она распахнула дверь и, конечно же, там стоял Бритт. Как и всегда в стельку пьяный — настолько, что даже когда дверь открылась, кулак его продолжал искать сопротивление, будто хотел вломиться прямо в пустоту. В другой руке болталась грязная бутылка, из которой струился мерзкий, кислый запах — смесь гнили, дешёвого пойла и безнадёжности.

— Чего тебе надо?! — выкрикнула она, голос дрожал от остаточного ужаса сна и внезапной ярости.

— Чё надо… — передразнил он, ухмыльнувшись, словно обругал её какой-то особенно изысканной бранью. — Жрать охота. Шевелись… И чтоб без камина, поняла? Иначе спать будешь на улице… — он хрюкнул, как будто пошутил.

— Купи себе еду сам! Я тебе не служанка! И вообще, если тётя Вивзи...

— Захлопнись, шалкфэ! — голос Бритта сорвался на крик. — Если ты хоть только пикнешь этой светлой снаг`хе обо мне — выпотрошу тебя на месте, поняла?! — он с грохотом разбил бутылку о дверной косяк, и теперь держал перед ней горлышко, по краям которого блестели острые осколки, как стеклянные зубы. По ним стекала тёмная, почти чёрная жидкость, липкая, будто и сама наполовину состояла из ненависти.

Миа отпрянула. Сердце снова зашлось в бешеном беге. И в то же время — замерло.

— П-прости, Бритт… Я всё сделаю, — выдохнула она.

— Вот так-то… — процедил он, довольно качнувшись. — Всё равно вы, дети, ни на что больше не годны…

Он повернулся и поплёлся прочь, волоча за собой рваное дыхание и оставляя после себя вонь, от которой хотелось умыться солью.

Миа тихо прикрыла за собой дверь. Она сделала шаг… и рухнула. Не просто опустилась на пол — упала, будто подломились ноги, будто всё, что держало её на плаву до этого момента, вдруг испарилось.

Она рыдала. Беззвучно и безудержно. Так, как будто сама тишина сжимала ей грудь. Как будто каждый вдох был позаимствован у какого-то забытого бога, который давно отвернулся.

День за днём, ночь за ночью — ей становилось всё хуже. Мысли путались. Сердце глохло. Сознание раскалывалось на кусочки, и каждый из них нашёптывал одно и то же: «Сдайся. Подчинись. Шагни в Бездну». Ту самую Бездну, что шептала ей во снах последние два месяца, что звала, обещая покой и забвение. Лёгкость. Тишину. Забвение.

Но каждый раз, как эти мысли набирали силу, за ними сразу тянулся страх. Страх был якорем. Пугающим, тяжёлым… но единственным, что удерживало её на этой земле. И за это Миа — как ни странно — была ему благодарна.

Она с трудом поднялась с пола, вытерла слёзы. Подошла к гардеробу и достала траурное платье, ставшее почти второй кожей. Натянула его через голову, затянула серебристый пояс. И снова стала кем-то, кого легче терпеть. Кем-то, кого можно не замечать.

Взяв музыкальную шкатулку с прикроватного столика, девочка, затаив дыхание, вышла из комнаты.

Бритт затаился. Его дверь в конце коридора зияла мраком, даже днём излучая нечто липкое и зловещее. Миа никогда не заходила туда. Даже представить было страшно, что может прятаться внутри. Иногда — особенно ночью — оттуда доносились звуки: стоны? визги? Или, может быть, эхо чего-то… сломанного. Порой казалось, будто сам Бритт издаёт эти звуки специально, чтобы разрушить тишину. Чтобы стереть грань между ужасом снаружи и ужасом внутри.

Дом перестал быть домом. Он стал клеткой, трещащей по швам, пропитанной страхом и заплесневелыми криками. Только библиотека оставалась прибежищем — и то ненадолго. Ведь кошмар, затаившийся в теле её дяди, всегда настигал её. Он был повсюду. В тарелке, которую она ставила перед ним. В бутылке, за которой ходила. В вонючем белье, которое приходилось стирать, зажав нос и отключив разум.

Иногда он хвалил её. И тогда ей хотелось убежать, умереть. Та похвала была мерзкой, как слизь, как ядовитая мантия, обволакивающая всё тело. Мию выворачивало, но она сдерживалась. А потом убегала — в архив, в полумрак, где плакала тихо, чтобы не разбудить книги. Чтобы не вспугнуть собственные мысли. Чтобы хоть на миг поверить, что она ещё не исчезла полностью.

Она мечтала сбежать даже сейчас. Просто взять и исчезнуть в тени книжных полок, где пахло старой бумагой, а страницы шептали забытые заклинания и сказки. Там, среди слов, ей было легче дышать. Но Миа знала: не может. Ни по своей воле, ни по правилам, которые кто-то когда-то написал за неё. Ей оставалось ещё шесть лет. Шесть долгих, вязких лет под этой крышей — и каждую секунду из них приходилось проживать, будто по лезвию.

Она спустилась вниз, стараясь не слушать тихий, отчаянный писк Нафкинов, гнездившихся у камина. Они скучали по теплу. Как и она. Миа включила настольную лампу, и тусклый свет осветил кухню — не комнату, а руины.

Повсюду громоздилась грязная посуда: тарелки с засохшими остатками еды, сковороды с жирной коркой, кастрюли, полные мутной воды и забвения. Всё это смотрело на неё, как свидетели её слабости. Каждый день она обещала себе, что наведёт порядок, начнёт с малого, соберётся… И каждый день врала. Потому что не могла.

Позвать Вивзиан? Это было бы безумием. Стоило той появиться на пороге — и началась бы буря. Бритт не выносил света, а Вивзиан сияла слишком ярко. Даже если всё закончится лишь обменом колкостей, после её ухода Бритт расплатится с Мией. Как всегда. Метко. Без пощады. Так, что девочка ещё неделю будет считать синяки, лёжа, не в силах дышать от боли.

И всё же она стояла здесь. Посреди хаоса. Молчаливая, упрямая, до невозможности живая.

Сверху раздалось приглушённое оханье, и Миа подняла взгляд. Под самым потолком, цепляясь за балку лапками, покачивался Доми. Он глядел на кухню так, будто увидел нечто кощунственное. Даже он — привыкший к странностям и беспорядку — выглядел потрясённым.

Наконец, Доми спрыгнул на стол, поправил перекосившийся колпачок, и чинно поклонился. Тот самый поклон, который когда-то предназначался только деду Мии. Деду, чью силу и мудрость он уважал всем сердцем. Теперь же, скрепя душой и немного по старой привычке, он кланялся Мии. Пусть официально хозяином считался Бритт — для Доми это ничего не значило. Он знал, кто здесь настоящий наследник.

Миа, сдерживая дрожь в подбородке, тоже поклонилась — тихо, едва заметно. Ритуал уважения между ними был единственным, что ещё напоминало ей о времени, когда дом был домом.

Вытащив из горы грязной посуды кастрюлю, которая могла бы сойти за чистую, она поставила её под кран. Доми тут же юркнул к умывальнику, вооружился щёткой, скребком и с деловым видом принялся за дело. Раньше он бы непременно потребовал кусочек мармелада или чашечку чая — плату за свою работу. Теперь он молчал. Он видел, как угасает дом. Как угасает Миа. И пытался помогать, как мог.

Но его стараний едва хватало. Бритт часто гонял его, бросал в него тапки или запирал в кладовке, где Доми дрожал от холода и унижения. Он не мог быть рядом всегда. Не мог защищать её так, как хотелось бы. Но пока была хоть малейшая возможность — он был здесь. Со щёткой в лапках. Со своим поклоном. Со своей тихой верностью.

Надев передник, который пах и выглядел так, будто его только что достали из бочки с тухлым жиром, девочка завела музыкальную шкатулку и поставила её в центр стола. Вскоре кухня наполнилась приятной мелодией, и Миа почувствовала себя лучше.

Когда кастрюля была вычищена, Миа налила в неё воду и поставила на плиту, даже не взглянув, зажглось ли пламя. Руки двигались сами, как будто кто-то другой управлял ими — тень, живущая в её теле. Она доставала крупу, ржавый нож, перебиравший зелень, вынимала из кладовки банку с вяленым мясом, считала пригоршни насыпью в ладони. Но ничего из этого она не видела. Не чувствовала. Всё было как в мутном сне, где ты идёшь — и не знаешь зачем, не знаешь куда, только идёшь, потому что иначе просто упадёшь.

Запах гнили от стола с остатками вчерашнего ужина даже не вызывал отвращения. Он просто был — как часть пейзажа, как стены, как потолок.

Мешая деревянной ложкой воду в кастрюле, она внезапно остановилась. Рука замерла, ложка осталась в воде, едва колыхнув мутную гладь.

Книга.

Миа моргнула. Мысль вынырнула, как пузырь воздуха из глубины, и сразу расправилась внутри. Книга, которую нужно было отнести за ворота. Она лежала у неё в комнате, под матрасом. Миа обещала Вивзиан. Ещё вчера вечером. Или позавчера? Мысли путались.

«Тебе будет нужно лишь приоткрыть воротину, и опустить книгу на ближайшую ступеньку». — сказала тогда тётя. — «Подальше от загребущих ручонок Бургомистра».

Миа уже забыла причину, по которой нужно было выносить книгу за ворота. Но с того момента воспоминание о книге медленно курсировало у неё в голове, до того самого момента, когда её что-то дёрнуло за невидимую ниточку.

Миа оставила ложку в кастрюле. Даже не выключила огонь. Просто развернулась и пошла вверх по лестнице, босыми ногами ступая по старым доскам. Лестница скрипела, как будто пыталась остановить её, но она шла, не оборачиваясь. Тени цеплялись за край платья, но Миа их не чувствовала.

Книга ждала. А всё остальное… могло подождать.

Вернувшись в комнату, Миа бесшумно опустилась на колени у кровати. Её руки дрожали, когда она приподняла матрас, будто под ним таилась не вещь, а сама Тьма, дремлющая в ожидании. Пальцы нащупали знакомую, обугленную обложку зашифрованной книги. Хранить её дольше было нельзя.

Утро ещё не наступило, но она не могла ждать. Что-то в ней кричало, что время истекает, и медлить — значит предать не только себя, но и тех, кто уже отдал слишком много. Не раздумывая, Миа надела пелерину — мягкую, пахнущую лавандой и библиотечной пылью, ту самую, что ей подарила тётя Вивзиан. Затем — высокие кожаные сапоги, изношенные, но ещё, верно, служащие. Книгу она аккуратно уложила в сумку, перекинула её через плечо и, затаив дыхание, выскользнула из комнаты.

Дом затаился во сне, стены дышали тяжело, как если бы сам дом переживал что-то... дурное. Прокрасться незамеченной было задачей не из лёгких. Даже в темноте этот дом умел предавать.

Внизу Миа замерла у входной двери и медленно приоткрыла её. Перед ней раскинулась туманная площадь, будто покрытая зыбким молочным покрывалом. Фонари молчали. Окна домов были слепыми. Казалось, город затаил дыхание. Но Миа знала — даже в такие часы улицы могли скрывать своих скитальцев. Тех, кто уже наполовину шагнул за черту. Кто слышал Зов.

Когда Доми заметил, что Миа собирается покинуть дом, его сердце на мгновение замерло. Он тихо шагнул к двери, едва заметив, как девочка направляется к выходу. Миа обернулась, заметив его взгляд, и жестом остановила его. Он увидел, как её глаза мягко сказали: «Не волнуйся, я вернусь». Она словно шептала ему это без слов.

Тогда, Доми осторожно протянул ей музыкальную шкатулку. Девочка, сдерживая улыбку, покачала головой, но домовик настойчиво прижал шкатулку к её руке, едва приподнявшись на носочках и прошептав, как будто ему хотелось поделиться какой-то тайной:

— Возьмите. Возьмите. Станет легче.

Миа замерла, окинула его взглядом и, наконец, кивнула. Взяв шкатулку, она бережно положила её в свою сумку, словно что-то невидимое тянуло её к этому поступку. Доми сделал шаг назад, его тень коснулась пола, а глаза, в которых пряталась бездна какого-то неясного переживания, взглянули на неё с такой глубиной, что Миа на секунду почувствовала, как внутри что-то сжалось. В его взгляде было что-то, что она не могла понять, что-то, что было скрыто за невыразимой печалью, и, возможно, никогда не будет разгадано.

Доми смотрел на неё так, как будто знал нечто важное — нечто, что было скрыто от всех, в том числе и от неё самой.

Наконец, девочка сделала глубокий вдох и, распахнув дверь, вышла на улицу.

Осторожно, словно пробираясь по хрупкому льду, Миа сделала первый шаг наружу. Надев эа-проводник, она щёлкнула пальцами. В воздухе возник огонёк — алый, как кровь на снегу. Он поплыл перед ней, едва освещая путь, но и этого было достаточно. Достаточно, чтобы Тень заметила свет.

И она чувствовала это — взгляд. Незримый. Холодный. Не злой, но и не добрый. Вечный. Кто-то знал, что она идёт. Кто-то наблюдал. Не вмешиваясь. Не приближаясь. Просто... был. Это мог быть кто угодно: Бургомистр, что скрывается в тенях ради своего злорадства, или Бритт — вечно ищущий, кого бы сломать. И всё же... шаг за шагом, никто не преградил ей путь.

Миа шла, ощущая, как ночной воздух впивается в щёки, как туман обвивается вокруг лодыжек, как страх бьётся под рёбрами. С каждым шагом сердце подсказывало: «ты не одна». Но разве это утешение?

А может, она всё придумала? Может, это лишь её воображение, воспитанное на шёпотах из темноты, снова играет с ней злую шутку?

А может... и нет.

Миа остановилась у Врат, и мир вокруг будто на миг затих, насторожившись вместе с ней. Перед ней — всего пять ступеней, покрытых тонкой коркой инея. Пять ничтожных, коротких шагов, и всё будет кончено. Она положит книгу, развернётся и уйдёт, словно и не было ничего. Пустяковое дело. Но у Мии дрожали колени, как у преступника, которого вот-вот выведут на эшафот.

За этими вратами начинался иной мир — не мир улиц и фонарей, не мир, где даже страх можно было назвать домашним. Там начинался Ход. Тоннель. Бесконечный, как сама ночь. Извилистый, как мысли в голове безумца. В детстве Миа считала его чем-то вроде большой игры. Коридоры, где можно прятаться и фантазировать, где шаги гулко отдаются эхом и каждый поворот будто зовёт за собой. Тогда она бегала туда по глупости, не ведая, с чем играет.

Но годы прошли. И вместе с ними — невидимый, терпеливый ужас, что витал под землёй, начал раскрываться ей всё отчётливее. Это были не просто переходы между местами. Это были рты. Глотки. Они втягивали, как дыхание великана, и ждали, пока ты оступишься. В этих тоннелях исчезали без следа. Взрослые. Дети. Их голоса иногда возвращались — запоздало, искажённо, зовущие тех, кто ещё жив. Иногда — чужими голосами.

Миа чудом уцелела тогда, в прошлом. Чудом не свернула туда, где земля проваливается без предупреждения, где ветки тоннелей запутаны, как паутина, и в каждом изгибе может затаиться что-то, что научилось шептать, притворяться знакомым, звать тебя по имени.

Ни мрачные байки торговцев, ни раздражённые упрёки Червида, ни предостережения её деда — даже они тогда не смогли её остановить. Любопытство оказалось сильнее. До тех пор, пока однажды в тоннеле не исчезла группа мальчишек, ровесников. Они смеялись напоследок, как будто шли в приключение. И с тех пор — тишина.

Миа медленно подняла ногу, ступая на первую ступень. Каждое движение отзывалось в её теле, как гул в пустой пещере. Она знала: здесь не место страху. Но он уже давно жил в ней. Сгнездился. И всё, чего она могла желать, — чтобы это было в последний раз.

Миа на мгновение замерла, направив руку с кольцом на тусклый огонёк, и сделала едва заметное движение кистью. Огонёк вспыхнул, озаряя её лицо мягким красным светом. «Оставить книгу у подножия лестницы... только и всего, — думала она. — Я не хочу знать её секреты. Не хочу, чтобы из-за неё кто-то пострадал. Не хочу...» Миа тяжело выдохнула и шагнула вперёд. Как только её нога коснулась первой ступени, из тёмного тоннеля донёсся свистящий ветер, а ледяной порыв ощутимо обдул её лицо. Но девочка не дрогнула. Застегнув пелерину, она твердо начала спускаться.

Миа миновала остальные четыре ступени, и, по привычке, сделала ещё один шаг вперёд. Тоннель звал её, манил теми же заклинаниями, что раньше. Но теперь, гораздо крепче, чем когда-то, она умела сопротивляться ему. Тайны, скрытые во тьме, больше не соблазняли её, и она шла с решимостью.

Не оглядываясь, Миа опустилась на колени и открыл сумку. Но как только её пальцы коснулись корешка книги, раздалось жуткое хрипение — сначала как шорох, затем громкий вопль:

— Негодная девчонка! Что, такая же гордая, как и мой папаша?! — это был Бритт. Даже с трудом стоя на ногах, он не спускал с Мии свой немигающий взгляд. — Ничего, сейчас мы это исправим… — его голос звучал, как скрежет зубов, и угроза была отчётливо ясна.

Миа вздрогнула, не в силах сдержать страх. Но, собравшись с духом, она, заикаясь выкрикнула:

— Я-я сейчас всё с-сделаю! Прошу, дядя Бритт!

— О, теперь «дядя» Бритт?! Ты ещё и лицемерка! Но теперь ты никуда не денешься, девочка... Одним ребёнком больше, одним меньше — никому не будет дела! — хриплый смех Бритта отразился от каменных стен тоннеля. — Я знаю, это будет громко и грязно, но я не могу отказать себе в удовольствии проучить тебя, племяшка…

Он начал осторожно спускаться, вынимая из-за пазухи ржавый пистоль, почти съеденный коррозией. Миа почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее.

— Т-ты не можешь так со мной поступить! Мы же... мы же семья! — взмолилась девочка, вскочив с пола и выставив сумку перед собой.

— Неужели? «Давай проверим?» —холодно прошептал Бритт, засыпая в дуло пистоля порох, а затем вставив туда крохотный шарик. — Передавай привет моему папаше…

И вот, что-то щёлкнуло в голове у Мии. Больше не осознавая себя, она схватила лямку своей сумки и, взмахнув ею, со всей силы ударила Бритта по ногам. Он вскрикнул от боли, но тут же сорвался с последних ступеней и рухнул на пол. Но для него это было лишь ударом, которое разожгло его ярость. Издав неистовый вопль, он, шатаясь встал и пошёл к ней. Миа, не имея шанса оббежать его, сорвалась с места и понеслась в темноту тоннеля, погасив свой огонёк.

Бритт ринулся за ней, словно зверь, в гневе и ярости, издавая такие вопли, что каждый звук был как пульсирующая угроза. Миа слышала, как он неуклюже следовал за ней, но не останавливалась. Внезапно раздался выстрел. Миа взвизгнула. Каменная кладка тоннельной арки разлетелась в дребезги, но она продолжала бежать. Бежать, не оглядываясь.

Тоннель начал изгибаться, новые развилки возникали одна за другой. Миа не думала, а просто стремглав бросалась в первые попавшиеся проходы, моля судьбу, чтобы ни один из них не привёл её прямо к Бритту. Вопли её дяди начали отдаляться, становясь эхом, и вскоре растворились в глубокой тишине.

Наконец остановившись, Миа привалилась к шершавой стене тоннеля, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, словно готово было вырваться наружу. Перед глазами всё ещё плясала жуткая ухмылка Бритта, как будто отпечаталась в сознании. Миа медленно опустилась на холодный каменный пол, вытерла пот со лба и, закрыв глаза, глубоко вдохнула. Один раз. Второй. Третий. Четвёртый. С каждым выдохом дыхание становилось чуть ровнее, чуть спокойнее. Но стоило ей подняться на ноги и обернуться, как всё успокоение мигом испарилось.

Она смотрела на туннель, по которому только что бежала. Без сомнений — именно отсюда она пришла. Но куда она свернула затем? Сколько было развилок? Как часто она выбирала левый поворот, а как часто — правый? Попытка воссоздать путь вызвала у неё почти физическую боль. Мысли в голове мешались, страх вновь сдавил горло, и дыхание стало сбивчивым, как у загнанного зверя. Дыхательные упражнения больше не помогали — разум захлестнула паника.

Миа поняла: она одна. Совершенно одна. В тоннелях, таких древних и хаотичных, что и десяток карт не спас бы её. Без плана. Без еды. Без воды. Без защиты, если не считать её крохотный проводник — тусклый огонёк которого, скорее, утешение, чем реальное средство против любой угрозы. Её губы задрожали, когда в голове вспыхнула ужасная, отчаянная мысль: «Что, если бы она осталась? Если бы Бритт схватил её — быть может, всё бы обошлось. Может, ей бы удалось разжалобить дядю… может, он бы простил...».

Но она уже сделала выбор. И теперь было поздно.

Слабый ветерок, словно чей-то шёпот, скользнул по её спине. По коже пробежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Миа затаила дыхание, прислушалась.

Тишина. Густая, как мрак вокруг. Но…

Запах.

Он пришёл внезапно. Резкий, обжигающий ноздри. Запах гари. Сухой, едкий, обволакивающий.

Миа вздрогнула.

Он доносился из ближайшего тоннеля. Резкий, пронзительный, как будто там кто-то только что развёл огонь — сырой, удушающий дым, будто жгли не дрова, а что-то более тягучее, тяжёлое. В этом зловонном аромате, парадоксально, таилась надежда. Миа оживилась: где огонь — там, возможно, и спасение. Она поспешила на запах, пытаясь угадать, кто бы это мог быть. Путник? Торговец? Кто-то из знакомых, кто возвращался из дальней дороги? Кто угодно — лишь бы не Бритт.

Но на полпути её шаги замедлились.

Она вышла к широкой каменной лестнице, спускавшейся вниз в зал, откуда и доносился запах. Просторный, выложенный плиткой зал был пуст. Ни огня, ни купцов и знакомых, ни даже шороха — только густой, почти липкий воздух. Миа, не теряя надежды, быстро сбежала вниз и встала в самом центре, выкрикнув:

— Эй! Тут кто-нибудь есть? Помогите! Я заблудилась!

Ответа не было.

Тогда она прокричала громче, вкладывая в голос всё своё отчаяние:

— Пожалуйста! Мне очень страшно! Отзовитесь!

Тишина.

Её голос, отражённый от сводов, возвращался к ней жалкой, хрупкой тенью. Паника снова нарастала. Крик стал нервным, срывающимся — почти визгом. Миа уже не надеялась на помощь. Где-то внутри она поняла: никто не придёт. Она осталась одна, заброшенная в сердце Лабиринта, где крики — лишь напоминание о собственной беспомощности.

И тогда запах гари стал гуще. Резче. Почти невыносимым.

Миа оборвала свой вопль и в оцепенении обернулась. Зал всё так же был пуст, но воздух в нём стал другим. Тяжёлым. Насмешливо неподвижным. Она чувствовала это нутром: «она больше не одна».

Как и тогда, в городе, перед вратами, кто-то наблюдал за ней. Но теперь это ощущение стало сильнее, острее. Иное. Злоба, скрытая в дыму, струилась по стенам, сползала с потолка и ложилась холодной пеленой на плечи Мии.

Что-то было здесь. В темноте. И оно её уже видело.

Судорожно озираясь, Миа наконец увидела его. Он стоял внизу лестницы, как будто вырос из самой тени. Высокий, тонкий, в бесформенной мантии — чёрной до такой степени, что ткань растворялась в темноте, поглощала свет, вытягивала его. Ни лица, ни рук — ничего, кроме силуэта и нестерпимого запаха гари, словно в нём самом тлело что-то неугасимое.

Миа замерла. На первый взгляд — кромешник. Но его лицо… точнее, его отсутствие. Ни глаз, ни рта, ни привычного свечения в чертах. Только чернота — тьма в физическрй оболочке. Он просто смотрел на неё. Спокойно. Без враждебности. Без интереса. Без всего.

— Извините… — голос Мии дрожал, — вы не могли бы мне помочь?

Фигура склонила голову набок, словно раздумывая над чем-то, и медленно сделала шаг вперёд.

— Я… я заблудилась. Вы не знаете, как добраться до Кострища?

— Знаю, — голос его звучал, как будто издалека, приглушённо, безжизненно. — Нет путей, о которых я бы не знал.

Миа расправила плечи. Надежда вернулась.

— Это… чудесно! Пожалуйста, отведите меня туда!

— Конечно. Идём, дитя.

Миа шагнула ему навстречу. Фигура обернулась и заскользила вперёд, её движения были чересчур плавными, будто она не шла, а скользила над полом. Миа, немного помедлив, последовала за ним, не сводя глаз с его спины.

Шли они молча. Тишина будто окутывала их, делала шаги неощутимыми. Но Миа всё равно ощущала, что её сопровождающий то и дело косится на её сумку. Её это начинало раздражать. Один раз он даже протянул к ней руку, но тут же убрал её, будто опомнился.

— Вам что, так сильно нравится моя сумка? — наконец не выдержала она.

— Нет, — последовал безучастный ответ. — Она мне безразлична.

— Тогда почему вы всё время на неё смотрите?

— Меня интересует то, что внутри… милочка, — искажённое, мёртвое ласкательное слово холодком прошлось по спине Мии. В его устах оно звучало скорее, как оскорбление, чем как нежность.

— Там… книга. Просто книга. Я могу вам…

— Я знаю.

Миа нахмурилась.

— Как вы можете это знать? — Миа повысила голос. — Я ведь не показывала вам содержимое сумки.

— Потому что мне знакома эта книга, — спокойно проговорил он, останавливаясь. — Я видел её много раз… и однажды владел ей.

Миа замерла, выжидая. А потом рассмеялась, пусть и нервно.

— Ну, вы и выдумщик. Этой книгой владел только мой дедушка.

— Твой дедушка умер, — перебил он, ровно, как читают вслух факт из энциклопедии.

Сердце Мии сжалось. Она шагнула назад. В его голосе не было ни тени сочувствия. Только утверждение.

Откуда он это знает?

И тогда в памяти девочки всплыли картины: день смерти деда, странная тень, стоявшая у врат, у порога их дома… а потом — у окна, глядящая внутрь.

То была та же фигура.

— Вы… вы были там! Что вам было нужно?! — крикнула Миа, окончательно поняв, что всё это время он следил за ней.

— Моя книга, которую ты очень кстати с собой принесла.

— Я не верю вам! — воскликнула Миа, отступая. — Дедушка говорил, что все, кто когда-либо владел этой книгой, давно мертвы! И вообще, она зашифрована — вы её не прочитаете!

— То, что ты — безмозглая невежда, не даёт тебе права утверждать, будто никто, кроме тебя, не способен расшифровать её, — отозвался он с холодной яростью. — Эта книга принадлежит мне. И ты отдашь её. Прямо сейчас.

— Зачем она вам? — спросила Миа, прижимая книгу к груди.

— Это не важно. Она моя.

Он двинулся к ней. Медленно, как капля раскалённого масла. А Миа — назад, уверенная, что стоит ему дотронуться до книги, и случится что-то непоправимое.

— Нет, это важно! Эта книга опасна! Государь…

— Ничтожество, — перебил он, даже не удостоив упоминание титула уважением. — И он, и весь ваш прогнивший Лабиринт. Вы — черви, что ползают по трупу ушедшего мира, тщетно надеясь, будто он восстанет и вновь накормит вас. Но всё, что вы делаете, — тонете. Медленно, упрямо. И даже ты, милочка… Ты напитана этой гнилой надеждой, переданной из рук в руки, из поколения в поколение, будто ядом.

Он говорил ровно, с пугающей отрешённостью, но в каждом слове чувствовалось что-то… древнее. Безразличие к страданиям, к именам, к законам, к страху. Как будто сама тьма обрела голос.

— Я хочу вернуть свою книгу. Отдай её мне — и я отведу тебя домой.

— Н-нет… — выдохнула Миа, не в силах отвести взгляда от бездонной тени вместо лица.

— Отдай. Мне. Книгу, — повторил он.

И тоннель потемнел. Почти незаметно. Но Миа ощутила это каждой клеткой. Свет мерк, пространство сжималось, и широкий зал становился всё уже — стены сближались, пол казался зыбким. Казалось, сама реальность дрожит под давлением его воли.

Миа отступила, судорожно нащупала сумку и запихнула туда книгу.

— Что же. Похоже, твои друзья так ничему тебя не научили, — произнёс незнакомец, и во тьме под его капюшоном начало проявляться нечто ужасающее.

Сначала — белёсые очертания, будто обломок черепа, лишённого всей верхушки. Лишь нижняя и часть верхней челюсти, превращённые в искажённую, мёртвую улыбку. Зубы — будто осколки стекла, кривые, острые, как бритвы. Из зияющей пасти тянулся густой чёрный дым, пронизанный тонкими зелёными искрами, зловеще мерцающими, как боль на кончике иглы. Всё лицо было испещрено трещинами, а вместо глаз и лба зияла абсолютная, чернеющая пустота.

— Ч-чт… что ты такое?.. — прохрипела Миа, голос сорвался. Её колени подогнулись, и она опустилась на пол.

— Всего лишь легенда. Детская страшилка. Верно, Миандра? — ровно, безжизненно отозвался он. Из чёрной складки рукава медленно вытянулась кривая, потрескавшаяся рука цвета мела, слишком длинная и неестественно тонкая.

И в этот момент Миа поняла. Это был он. Древний Ужас, что не знал ни времени, ни пощады. Первородное зло, с которым не мог сравниться ни один кошмар. Мастер Лабиринта.

Внезапно, в памяти девочки всплыло одно страшное воспоминание, потускневшее с годами, но всё ещё живое, как зловещая тень. Пять лет назад, в тот самый вечер Ночи Кривого Пугала, она и её друзья забрались на башню с часами, чтобы рассказывать друг другу страшилки. Тогда, она кричала громче всех, что никакого Мастера Лабиринта не существует. Что он лишь глупая легенда, выдумка. Но вот он. Здесь. Прямо перед ней. В своей полной, омерзительной чудовищности, как из самых тёмных уголков кошмаров.

— Ты не настоящий! — завизжала Миа. — Ты не настоящий!

— Поверь, я куда более настоящий чем ты, милочка.

— Ты ничего от меня не получишь! — крикнула она и рванула прочь, не оборачиваясь.

— Тебе не уйти, — прозвучало ей в спину. — Я найду тебя в любом углу этого Лабиринта. Ни свет, ни тьма не укроют тебя. Ты уже мертва.

Он не бежал за ней. Он не торопился. Но тоннель начал меняться. Стены сдвигались, проходы схлопывались, как будто сам Лабиринт подчинялся его воле. Миа мчалась, петляя, уворачиваясь от исчезающих путей, вбегая в узкие щели за секунду до того, как те исчезали.

И всюду… он. Молчаливый, наблюдающий. Появляющийся в боковых коридорах. Смотрящий на неё. Он не преследовал — он ждал. Он знал, куда она побежит. И наслаждался.

В один миг, краем глаза, Миа заметила узкий спуск. Коридор вниз, почти невидимый. И, едва он начал исчезать, она юркнула туда, прыгая по лестнице, срываясь почти в падении. Лестница закончилась — и снова этот запах. Гарь. И тень.

Он уже ждал её. Из тьмы соседнего тоннеля возник Мастер Лабиринта.

Миа, охваченная отчаянием, бросилась на него с сумкой, но удар прошёл сквозь пустоту. Она закричала, отпрянула, побежала снова. Слёзы застилали ей глаза. Она уже не видела, куда бежит. Только тьма, стены, гарь и безысходность.

И тогда — она оступилась.

Падение. Удар. Боль.

Миа сжалась в комок, прижимая к себе сумку. Пол под ней внезапно затрясся, как если бы сама земля решила подняться и рассечь её на части. Камни начали отодвигаться, и в их промежутках открылся бездонный, чёрный зёв, поглощавший свет, будто бы сама тьма пыталась выползти наружу. И в этот момент, когда всё, что было знакомо и родно, исчезало в бескрайней пустоте, стало ясно — это конец. Впереди не было ничего, кроме сгущающейся тьмы и таинственной, холодной смерти.

Девочка закрыла глаза, пытаясь выдавить из себя хоть какое-то спокойствие. Но крик вырвался сам — долгий, пронзительный, наполненный всем ужасом, что накопился за её короткую жизнь. Её силуэт стремительно растаял в чёрной бездне, как дым, исчезающий в ветре. И лишь немое эхо, как последнее прощание, вернулось на мгновение, растворившись в пустоте.

Когда тишина снова наполнила пространство, камни аккуратно сомкнулись, словно не было ничего. Словно не было ни девочки, ни её крика, ни того, что она пережила. Всё стало, как прежде. Лишь крошечные пылинки медленно оседали в опустевшем тоннеле.

«Каждый страх — это застывшее зеркало. Его не победить, если не заглянуть ему в глаза»

Вивзиан проснулась со вздохом — внезапно, будто кто-то выдернул её из самого сердца сна. Она резко села, тронутая беспокойством, и, моргая, словно стараясь прогнать тьму из глаз, встала босыми ногами на холодный пол. Сорочка неловко сбилась, но ей не было до того дела — в голове звенело, словно в неё только что вбили гвоздь. А в горле стояла жажда, сухая, как пепел.

Что-то разбудило её. Что-то, похожее на хлопок или удар. Как щелчок реальности, будто она треснула.

Комната была пуста, почти до болезненной наготы: кровать, комод, ни одной картины, ни свечи, ни тени уюта. Всё ещё полусонная, Вивзиан спустилась по лестнице — шаг за шагом, словно в сновидении, — в главный зал таверны. Темнота там была густая, и мебель, стоявшая в ней, казалась притаившимися зверьми. Обойдя их наощупь, она подошла к жестяному бочонку у стойки, повернула вентиль и налила воду в деревянную кружку.

Она выпила. Потом вторую. Потом третью. Жажда не унималась, словно в ней вдруг открылась трещина. Но тревога, разбудившая её, теперь пульсировала вместе с головной болью. Что это был за звук? Что-то случилось. Или вот-вот случится.

Машинально протерев кружку, она подошла к окну. Ставни скрипнули, открывая ей тьму. Город спал. Ни души. Тогда она отперла дверь, вышла на крыльцо — воздух был холоден, тишина глубокая. Но вдалеке, со стороны городских врат, слышался ропот. Не слова, не крик — именно ропот. Нечто коллективное и тревожное.

Вивзиан нахмурилась. Вернулась внутрь, накинула тёплую накидку, обулась. И пошла — немедля, не рассуждая. Она миновала храм Веретена Мироздания, где в витражах плясал тревожный свет, и дом Таульдорфов, бросив на него взгляд, полный внутренней настороженности.

И вдруг:

— Госпожа Брантгерд? — раздалось за её спиной.

Она обернулась. Из темноты вышел Марлок Минхольд, аккуратно освещая себе путь старинным фонарём.

— Ах, господин Минхольд, это вы? — выдохнула Вивзиан, будто ожидала увидеть кого-то другого. — Вы тоже это слышали?

Марлок подошёл ближе. Лицо его было сосредоточено, взгляд — точен, как лезвие.

— Я лично — нет, — сказал он, сдержанно. — Однако Нитэль утверждает, что услышала некий хлопок, а затем — тревожные голоса с улицы. Похоже, соседи чем-то встревожены.

Он говорил ровно, вежливо, но под его словами таилась напряжённая нота, словно пружина, готовая разжаться. Вивзиан кивнула, и они пошли вместе — двое среди теней, в сердце ночи, которую уже нельзя было назвать просто тихой.

Пройдя через узкий переулок, Марлок и Вивзиан оказались на площади. Здесь уже собралось множество жителей, и, судя по количеству, Вивзиан насчитала их не менее двадцати, многие из которых пришли с противоположной стороны города. Все они вели бурные разговоры, голосами пересекая пространство, и в этом хаосе эмоций трудно было разобрать, о чём шла речь. Вивзиан инстинктивно начала искать глазами Мию, но её взгляд привлёк нечто другое. В центре толпы стоял Червид, и с усилием пытался угомонить собравшихся.

— Прошу вас, госпожа Филинисс, — говорил он с трудом сдерживая раздражение, — ни вам, ни вашим дочерям ничто не угрожает. Я уже объяснил: выстрел произошёл в тоннеле, а не в самом городе.

Вивзиан застыла. Выстрел? Мгновенно она обернулась к Марлоку, ожидая увидеть его удивление, но тот лишь с непроницаемым выражением лица шагал вперёд, вслушиваясь в гомон толпы.

— Ах, теперь вы так говорите! — возмутилась женщина с пышными каштановыми волосами, затягивая пояс своего халата. — Вот если ещё несколько детей пропадут, то вы сразу начнёте бить тревогу!

— Да никто никуда не пропал! — ответил Червид, повышая голос, чтобы перекричать возмущение. — С чего вы взяли, что это как-то связано?

— А как насчёт разбитых окон?! — прокричал кто-то с конца толпы. — В прошлый раз вы тоже кричали, что это совпадение, но это не помешало пропаже двух детей!

— Именно! — подхватила другая женщина. — У нас в городе постоянно шастают эти кромешники! Помните, что было пять лет назад? Они обыскали весь город в поисках «нарушителей». Бьюсь об заклад, они причастны ко всем этим исчезновениям!

Червид затруднился, его лицо приняло выражение усталости и беспомощности, а толпа всё плотнее окружала его, настойчиво требуя ответа. Тогда Вивзиан, сжав плечи, продралась сквозь толпу и подошла к старому хитинцу.

— Червид, что происходит? Какой выстрел? — её голос был не то, что тревожным, а скорее странно беззащитным.

— Кто-то выстрелил в тоннеле, — ответил Червид, его слова звучали как-то сухо, отстранённо.

— Дважды! — внезапно воскликнул мужчина с залысиной, пробиваясь через толпу.

— Дважды! — огрызнулся Червид, поправляя положение своего фонаря. — Но это всё! Больше ничего не было. Я осмотрел тоннель, но кроме запаха пороха ничего не нашёл. Не удивлюсь, если это всего лишь чья-то глупая шутка.

— И много таких шутников в нашем городе? — продолжала возмущаться майлирида, её голос приобретал всё более яростные нотки. — И вообще, откуда у нас в городе оружие?

— Госпожа Филинисс, — отрезал Червид с явным раздражением, — я вам уже двенадцатый раз повторяю: оружие есть только у элитонов Бургомистра! Хватит задавать мне идиотские вопросы!

— Хам! — воскликнула госпожа Филинисс, и, взмахнув волосами, резко отвернулась.

Толпа снова загудела. Вивзиан, не выдержав, заглянула за плечо Червида и внимательно всмотрелась в тёмную пустоту тоннеля. Всё было так же безжизненно и тихо, как и прежде. Не было никаких признаков движения, лишь странный запах, который Вивзиан не могла точно описать. Он был резким, но не слишком неприятным, словно нечто жжёное, с какими-то металлическим оттенком. Она снова обернулась и вновь начала искать глазами Мию.

— Червид, ты не видел Мию? — наконец, спросила она, её голос звучал немного напряжённо.

— В каком смысле? — Червид повернулся к ней, с явным недоумением.

— Её дом так близко к тоннелю. Как она могла не услышать этот выстрел?

Червид задумался, не сразу отвечая. Вивзиан с подозрением взглянула на него. Его лицо, обычно столь непроницаемое, теперь показалось ей неуверенным.

— Ты же не думаешь, что... — её голос перешёл в шёпот, как будто произнесённое слово могло бы сделать её страх ещё более реальным.

— Нет! — Червид поспешно замахал клешнями. — Определённо нет! Исключено! Она ведь не выходит по ночам из дома. Наверняка она крепко спит, или, может, проснулась, но не обратила внимания на выстрел и снова заснула.

— Червид... — её голос снова упал до почти невысокого шёпота. — Книга...

— Какая ещё... — он остановился, и вдруг его зрачки сузились, словно до него дошло нечто важное. — Нет, нет, мы же договаривались на утро! Она бы не стала! И с чего бы ей...

Не успел Червид закончить свою фразу, как из темноты тоннеля донеслись шаги. Шаркающие, тяжёлые, но с какой-то внутренней неуверенностью, будто каждое движение было отягощено скрытой угрозой. Шаги эхом отдавались по мрачному проходу, завораживая слух. Толпа затаила дыхание, и звуки вдалеке становились всё более явными, подбираясь к ним с каждым мгновением. Червид, насторожившись, приподнял фонарь и протянул его в пустую тьму тоннеля.

Вдали, где тьма сгущалась, появились два маленьких огонька, едва заметных в свете фонаря. Они поднимались, медленно приближаясь, становясь всё более отчётливыми. Сначала лишь светящиеся точки, но с каждым шагом они становились всё ярче, пока не превратились в ужасные глаза, сияющие зловещим светом. Улыбка, растянувшаяся в тонкую, искажённую линию, напоминала лунный серп, расплывшийся в чёрной слизи тревоги. Чёрная кожа, блестящая под тусклым светом фонаря, казалась вязкой и противоестественной.

Когда Вивзиан увидела обладателя этих глаз, её сердце сжалось. Вся её тревога, до этого момента скрытая, вырвалась наружу. Она посмотрела на дом Мии, который всё ещё оставался в мертвой тишине, и схватила Червида за плечо.

— Бритт?! — воскликнул Червид, его голос был одновременно полон удивления и злости. — Какого рожна ты там делал?!

— Что я делал, не про твою честь, старик, — буркнул Бритт, его голос был грубым и небрежным, как всегда. — Дела государственной важности, вот что.

— Что в руке? — громко спросил Червид, светя прямо в лицо Бритту, почти сверкая глазами от напряжения.

— Твоё место на кладбище! — огрызнулся Бритт, выбив фонарь из рук Червида. Затем резко поднял правую руку, в которой был ржавый пистоль, наведя его на старика.

Толпа ахнула. Червид нервно заскрипел жвалами.

— Нет, ну это уже слишком! — снова возмутилась госпожа Филинисс, её голос был полон негодования. — Какое ты право имеешь наставлять на него оружие?

— Право вполне законное, дура! Я элитон, и по указанию Бургомистра, имею право применять оружие в зависимости от ситуации, — ответил Бритт с явным высокомерием, как будто давно привык к таким вопросам.

— Тебе это с рук не сойдёт, Таульдорф! — погрозил из толпы аптекарь Морни.

— Да? Давайте проверим...

Но едва он закончил говорить, как Червид, будто отреагировав на внутреннюю угрозу, резко схватил его за руку клешнёй и вывернул её с такой силой, что Бритт едва не заревел от боли.

— Отвечай, паразит, что делал в тоннеле?! Зачем стрелял?! — прохрипел Червид, его голос был полон ярости, а крепость хватки только усиливалась.

— Ой! Да нархцэров отстреливал, нархцэров! — вскрикнул Бритт, его лицо перекосилось от боли.

Червид, не сказав больше ни слова, резко отпустил его, толкнув в сторону толпы, и тот, поддавшись силе, покачнулся, едва не упав на землю. Вивзиан, не зная, что ещё думать, лишь молча следила за происходящим, чувствуя, как холодный страх медленно охватывает её.

— Ну и мерзавец же ты, Бритт, — взревел Червид, багровея от ярости. Его клешни с силой сжимались и разжимались, будто сами искали, за что бы схватиться. — Из-за твоей идиотской выходки мне чуть не пришлось поднимать весь город на ноги! «Нархцэров он отстреливал!» — он демонстративно сплюнул на землю. — Видел бы тебя сейчас твой отец, он бы тебя так отделал, что жить перехотелось бы!

Толпа безмолвно кивала, будто одобрение её было настолько очевидным, что не требовало слов. Шёпоты, как сухие листья, пронеслись по рядам.

Бритт пробормотал нечто нечленораздельное и на ощупь потянулся за пистолем. Но Червид уже опережал его на шаг. Взмах клешни — и оружие оказалось у него в руках. Затем, с деловым видом, старик сунул пистоль за пазуху, словно прятал особо вонючую рыбину.

— Конфисковано, — сказал он сухо. — Лично передам начальству. А уж перед Бургомистром сам и будешь объясняться, как ты до такого додумался.

— Да чтоб вы все тут передохли, снаг'хи! — прошипел Бритт, сжав губы в злобную линию. Потирая ушибленную руку, он развернулся и, шаркая ногами, потащился прочь — почти с достоинством, если бы не выглядел так жалко.

Но едва он вышел за круг света, как Вивзиан, до этого молчавшая, шагнула вперёд, намереваясь последовать за ним.

— Постой! — Червид успел ухватить её за локоть. Его голос был уже не гневен, а тревожен. — Куда ты, Вивзиан?

— Я должна убедиться, — сказала она, и голос её дрожал, словно тень свечи на ветру. — Я волнуюсь за Мию. Я не могу не пойти. Мне нужно знать, что с ней всё в порядке.

Червид смотрел на неё несколько долгих секунд, а потом нахмурился ещё сильнее.

— Я тебя одну туда не отпущу. Кто знает, что этот болван может выкинуть, если снова тебя увидит.

— А что он выкинет с бедной девочкой, если не найдёт, на ком выместить ярость?! — вдруг выкрикнула Вивзиан. Гнев её прорвался, звонкий и горький, и толпа отступила от него, будто от языков пламени. — Лучше уж пусть злость его достанется мне, чем ей!

Мгновение тишины.

— Ладно, — наконец проговорил Червид с усталой решимостью. — Иди. Но я всё равно догоню тебя. Не верю я ни слову в его сказке про нархцэров.

Он повернулся к остальной толпе, взмахнув клешнёй.

— Расходимся! Представление окончено. По домам! Пусть ночь займётся своим делом, а вы — своим.

Толпа, недовольно бухтя, начала расходиться, как вода, которую разогнал камень, и только фонари лениво раскачивались, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Вивзиан шла быстро, не глядя по сторонам, почти не дыша. Бритт уже достиг своего крыльца, рывком распахнул дверь и скрылся внутри, оставив за собой темноту и холод. Дверь продолжала медленно покачиваться, как маятник, впуская в дом ночную дрожь.

Сжав в кулаке остатки храбрости и здравого смысла, Вивзиан сделала шаг внутрь.

Холод. Пустота. В доме пахло металлом и застоявшимся молоком. Камин не горел. В гостиной и кухне царила тишина, напряжённая и вязкая, как паутина. Вивзиан поёжилась, будто кто-то прошёлся пальцами вдоль её позвоночника, и направилась к винтовой лестнице.

На полпути, из темноты вынырнула фигура — и гнев, воплощённый в плоти, набросился на неё.

— А ты что тут забыла, светлая?! — заорал Бритт, глаза его метали искры. — Убирайся из моего дома!

— Заткни пасть, Бритт! — выдохнула Вивзиан, и голос её звенел, как натянутая струна. — Я пришла к Мии. Это её дом, не твой, не забывай.

— Ты ей больше не нужна, — усмехнулся он, и усмешка эта была как порез по щеке. — Можешь катиться.

— Прочь с дороги, нечисть. Ты здесь никто, — прошипела Вивзиан и, сжав челюсть, оттолкнула его, как мешок грязной одежды.

Дверь. Комната. Рука, дрожащая на ручке. Вивзиан глубоко вздохнула, и потянула дверь на себя. Но стоило ей открыть её, как мир сжался в точку. Пусто. Мии не было.

— Где она?.. — хрипло, будто не своим голосом, прошептала Вивзиан.

— Наверняка пошла... прогуляться по тоннелям. С моим папашей, — с ядовитой усмешкой прошипел Бритт.

Тишина зазвенела в ушах. Внутри Вивзиан что-то оборвалось. Боль в голове превратилась в гул набата. Гнев вспыхнул в ней, словно пламя, разом охватившее всё: страх, отчаяние, боль. Лишь одно чувство осталось — ярость, древняя, как земля.

Без предупреждения она вскинула руку. Кольцо на её пальце вспыхнуло, как раскрывшийся глаз. Алый свет рванулся из ладони, заливая коридор. Каждая трещина в стене, каждая пылинка в воздухе — всё обнажилось под этим светом, жгучим, неумолимым.

Бритт закричал. Его вопль был живым воплощением того, кто впервые познал, что такое кара. Он попытался вырваться, но с каждым движением горел всё сильнее. Вивзиан походила всё ближе, вонзая ногти прямо в кожу чёрного лица. Дёргаясь в конвульсиях, Бритт рухнул на колени, а затем, как сломанная кукла, скатился по ступеням вниз, оставляя за собой струю густого чёрного дыма. Он упал в гостиную с глухим, жалким шлепком.

И вот тогда, как будто на зов, вбежал Червид.

— Вивзиан?! — выкрикнул он, вбежав в дом. Но стоило ему только приблизиться к лестнице, как он замер. Его взгляд заметался: от дрожащего на полу Бритта — к ней, стоящей наверху, словно статуя скорби. — Что… что случилось?

Она не сразу ответила. Слёзы текли по её лицу беззвучно, но глаза были пустыми, как бездонная пропасть.

— Её больше нет, — прошептала Вивзиан, голос её тихим, словно шёпот мёртвой свечи. — Мии больше нет…

* * *

Девочка распахнула глаза, и её встретил мир, будто забытый самой реальностью: холодный, окутанный мраком, насквозь пропитанный безмолвием. Она попыталась приподняться — и мир тут же ответил болью, хлёсткой, как удар плетью. Боль пульсировала в затылке, и когда Миа коснулась этого места, пальцы соскользнули по липкой, запёкшейся крови.

С тихим стоном она села. Темнота, казалось, обнимала её со всех сторон. Ни света, ни движения, ни даже шороха — только её собственное дыхание, да гулкое, слишком громкое сердцебиение. Её глаза, медленно привыкая к полумраку, начали вычленять очертания. Ничего знакомого. Ничего живого.

Она нащупала в кармане кольцо, и надела его на палец. Щелчок — и пространство вспыхнуло приглушённым алым светом, точно отблеском воспоминания. Каменные стены, древние и потрескавшиеся, проросшие тонкими, как пальцы мертвеца, корнями, вытянулись в бесконечность. Лабиринт. Тоннель тянулся прочь — в никуда, в недра мира, где нет ничего кроме эха.

Миа поднялась, стараясь не думать о боли, и попыталась вспомнить как она тут оказалась. Отрывки памяти: бегство, страх, крик, провал — словно её проглотила сама тень. Подняв взгляд вверх, она не увидела ни люков, ни трещин, через что она могла бы попасть сюда. Лишь глухой, бесконечно равнодушный потолок.

И тут пришло осознание. Глухое, холодное, как дыхание самой смерти: она одна. Совсем одна. Затерянная в недрах, где даже время, кажется, заблудилось. Без еды. Без воды. Без выхода.

Страх пробрался в неё не сразу — он заползал медленно, как туман, — но вскоре стал частью её дыхания. Виски запульсировали, холодная испарина покрыла лоб, дыхание сбилось, как у зверька в ловушке. Миа разомкнула сумку — почти инстинктивно — и заглянула внутрь. Лишь зашифрованная книга, подаренная ей дедом. Давно заброшенный Самоучитель по Чарам. Музыкальная шкатулка, да зеркальце в серебряной оправе.

Миа опустилась на колени. Она была крошечной песчинкой среди древних стен, окружённой тьмой, в мире, где любой неверный шаг мог стоить ей участи хуже смерти.

И тогда началось.

Сначала гул. Глухой, как если бы сам камень начал ворочаться. Затем — шуршание, будто кто-то разворошил слой пепла. Далёкий, едва различимый вопль, то ли боли, то ли ужаса. Шаги — неуверенные, но тяжёлые.

Миа вжалась в стену. Алый огонёк над её головой метался, как птица с подбитым крылом. Тьма вокруг сгущалась, тени шевелились, но ни одна из них не принадлежала ей. Она слушала. Она ждала.

А сердце её билось так громко, что казалось — сейчас весь Лабиринт его услышит.

Но затем, вновь наступила тишина.

Температура тела девочки изменилась, как будто внутри неё столкнулись два времени года. Кожа пылала жаром, словно она стояла в паровой бане, — но в груди и животе, бушевала ледяная буря. Жар и холод сцепились в ней, как два зверя, и от их схватки Миа чуть не потеряла равновесие.

Через силу она оглянулась. Два пути. Налево или направо. Ни намёка на свет, ни ветерка, ни запаха, который мог бы подсказать правильный выбор. Только тьма, равнодушная, непроницаемая, вязкая, как остывший воск.

Подавив панику, Миа распахнула сумку и выудила оттуда Самоучитель по Чарам. Пальцы торопливо перебирали страницы — формулы, схемы, символы, слова, которые в голове звучали пусто, как колокольчики без языка. Ни одна из простых чар не обещала ни спасения, ни даже примитивной защиты. Захлопнув книгу, Миа с досадой вздохнула — звук получился отчаянным, как вздох исследователя, потерявшего карту посреди бушующего моря.

Стоять было нельзя. Любые остановки или ожидания в этих тоннелях пахли смертью. Миа выбрала правый путь — казалось, именно оттуда она бежала до того, как провалилась в чернильную пасть нижнего яруса.

Тоннель, по которому она пошла, был давно забытым. Похоже, что даже само время, уже перестало делать тут свои пометки. Каждый шаг девочки поднимал в воздух волны пыли, а следы от сапог тянулись за ней, как тонкие тени. Корни по-прежнему вились по стенам, но теперь к ним примешалась чёрная лоза, густая, словно нарисованная углем, с тонкими алыми прожилками, как если бы она пила из самих камней кровь прошлого. С потолка свисала паутина, и весь воздух пах чем-то одновременно древним и пустым.

Миа шла. Шла, потому что иначе нельзя было. Ведь если она остановится, то никогда не выберется отсюда. И хотя каждый шаг звучал как вопрос, у неё не было ни одного ответа.

Вскоре девочка оказалась в небольшом зале. И снова оказалась перед выбором. Перед не было два новых пути: один — прямо, второй — вниз. Миа потянулась вперёд, собираясь продолжить путь по прямому тоннелю, но едва она сделала шаг, как земля под её ногами, будто сама заметив это, разверзлась — перед ней зияла пропасть, чёрная и бездонная. Она резко отпрянула и вцепилась в стену, сердце её ушло до самых пят.

Алый свет её огонька дрожал, но всё же осветил дно. Там, среди груд каменных обломков, были ящики, доски... и кости. Пробитый череп мертвенно уставился ввысь, словно ожидал, что кто-то рухнет в эту пропасть, и составит ему компанию. Среди лоз, камней и пыли. Навечно.

Миа вскрикнула. Это был не просто испуг — это был ужас, осознанный, полный, как если бы лед пробежал по позвоночнику изнутри. Эхо бросилось по тоннелю, подражая ей с излишним энтузиазмом, словно голоса давно усопших решили распробовать его на вкус.

С потолка осыпалась пыль.

И тогда — снова звук. Не голос, не шаг. Но что-то. Что-то за её спиной, в том коридоре, откуда она пришла.

Что-то услышало её.

Миа замерла, как свеча перед сквозняком. Шорох — низкий, стрекочущий — стал отчётливее, плотнее, будто само эхо отказывалось его глушить. Девочка прижала ладони к губам, подавляя подступивший изнутри всхлип. Вниз. Только вниз. Только не шуметь.

Обернувшись слишком резко, она ткнулась лицом в сырую, шероховатую стену между двумя тоннелями. Камень был холодным, словно пытался прошептать ей: «Выход лишь один…, и он не здесь». Но у страха слабые уши. И очень быстрые ноги.

Не отрывая взгляда от зева, из которого сочился звук, Миа осторожно, почти на ощупь сквозь паутину, начала пятиться в нижний проход. Каждая ступень вниз — как глоток из чаши неизвестного. То ли лекарство. То ли яд. Она ставила ногу, будто проверяя, не исчезнет ли под ней пол, не хрустнет ли мир под её тяжестью.

Вот она добралась до дна. Ровный каменный пол, сухой, запылённый, принял её шаги как давнего гостя. Но оборачиваться она не решалась — пятилась дальше, всё глядя наверх, будто в тот миг, когда она отвернётся, ОНО окажется уже здесь. На верхней ступени. В жалких двух метрах от неё.

И тут — глухой удар. Спина девочки встретилась с чем-то твёрдым и непроницаемым. Как будто сама тьма преградила ей дорогу. Миа обернулась и сдавленно застонала. Тупик. Глухой и равнодушный, как ответ забытого бога.

Стена. Ещё одна. Третья. Единственный выход — позади.

Миа начала судорожно осматривать стены. В той, что вела в обрушившийся, вела щель — едва заметная, как вздох, что не осмелился стать словом. В ней не проскользнула бы и её рука, разве что мысль — если бы была достаточно тонкой. Позади — всё тот же стрекочущий шорох. И казалось, тот, кто его издаёт, знал наверняка — девочка в ловушке.

И тут — тишина. Бездна затаила дыхание.

Миа, зажмурившись, словно хотела исчезнуть внутри себя, прислушалась. Было тихо. Нестерпимо, оглушающе тихо.

Она слабо выдохнула. Сделала шаг — один, к лестнице. Но тут же остановилась. Ноги больше не слушались её. Мгновение показалось вечностью, и в этой вечности она вдруг поняла: так и встретит свою смерть — среди трёх стен, от голода и жажды, охраняемая неведомым чудовищем.

Миа села. Затем — легла, свернулась клубком, и заплакала. Тихо. Почти достойно. Как плачут те, у кого больше не осталось ни сил, ни возможности идти дальше.

Где-то в глубине тоннелей завыл ветер. Ползучий туман начал струиться по полу. Тишина становилась заупокойной мессой.

Миа больше не верила, что кто-то придёт. Не верила, что способна покинуть этот тупик. Даже если кто-то когда-нибудь спустится за ней — пройдут десятки лет. Сотни. Но от неё уже ничего не останется. Она станет всего лишь очередной тенью Лабиринта. Беззвучной. Незримой. Мёртвой.

Вытерев глаза рукавом, Миа поднесла дрожащие руки к губам и подышала на них, пытаясь согреться. И тут — вспышка. Не резкая, нет — мягкая, как тень свечи за занавеской. Из трещины в стене, как сон сквозь забвение, выплыло пурпурное сияние.

Миа села, забыв, что мир только что рушился. Сияние вилось, колебалось, будто само не знало, где его место. Оно скользнуло по потолку, скатилось вниз, остановилось… и материализовалось.

Бабочка. Мрачница. Словно вырезанная из чёрного бархата, прожилками на крыльях, цвета пурпура. Она порхала у девочки над головой, будто изучая её.

Совсем забыв про слёзы, девочка потянулась к ней. Мрачница отпрянула, и села на две ступени выше от Мии. Тогда девочка встала. Сделала шаг. Затем ещё. Бабочка вспорхнула, поднимаясь всё выше по ступеням, вновь и вновь ускользая, но не улетая на совсем. Она словно вела Мию за собой.

И вот уже прыжок. Порыв. Сапоги девочки скользнули по ступеням, а бабочка снова запорхала над ней и скрылась за углом, в соседнем тоннеле, оставив за собой тонкий след сияния.

Тогда, Миа побежала. Не потому, что не боялась. А потому что впервые за всё это время у неё появилась цель. Потому что в самом сердце Лабиринта зажёгся знак. Ведь кто-то всё же звал её — пусть и шелестом крыльев бабочки.

Вновь перед обрывом. Та же зияющая пасть подземного провала, из которой веяло холодом былых смертей. Миа замерла на краю, вглядываясь в бездну. Там, среди обломков и костей, парила Мрачница. Она игриво кружила над черепом, а затем — над длинной, полусгнившей доской, ровно той, что могла бы стать мостом. Слишком уж точно, чтобы быть случайностью. Это был знак. Указание. Предупреждение.

Миа вынула Самоучитель. Начала в спешке листать, едва сдерживая дрожь. Страницы шуршали, как шепчущиеся призраки. И вот — нужное. Простое заклинание, на которое, казалось бы, не стоило возлагать надежд. Но у неё не было другого выхода.

— Кинэция! — выкрикнула она, чувствуя, как с каждым слогом мир откликается ей чем-то древним, позабытым.

Алая вспышка пронзила темноту. Доска вздрогнула, оторвалась от останков и поплыла в воздухе, медленно, как заколдованный плот над рекой забвения.

Но её голос не остался незамеченным. Из глубин тоннеля снова поднялся Звук. Он уже не был просто стрекотом — теперь это было… шипение, словно от пламени, соприкоснувшегося с водой. Мрачница, как живая стрелка компаса, рванулась прочь, в тоннель за ямой.

Миа, не отрывая взгляда от доски, пыталась удерживать чары. Та билась о стены, скреблась за неровности, жаловалась на каждый толчок. Сзади всё сильнее нарастало шипение. А затем вонь. Жуткая вонь — смесь мертвечины и сырости. Всё вокруг будто начало дышать этой мерзостью. Зловонием самой смерти.

В последний миг доска добралась до края. Девочка наспех схватила её, получила занозы, но утвердила мост. Самоучитель — подмышку. Вперёд!

Она сделал шаг — доска застонала. Прогнулась, как будто собиралась разорваться от её веса и собственной усталости. И тут, из тьмы вынырнуло нечто. Огромное. Бесформенное. Словно ожившая плоть мертвеца, воплотившееся в нечто склизкое, зловонное и неестественно паукообразное.

Миа не думала. Она чувствовала.

Страх — да. Но и нечто другое: решимость. Как у тех, кто идёт по канату над бездной, зная, что внизу — смерть. Она продолжала идти, пока не оказалась в центре.

Доска затрещала пуще прежнего. Ещё шаг — и она расколется.

Девочка присела. Сгруппировалась. Прыжок. Взлет. Всё сжалось внутри неё — и разжалось, когда она перекатилась по камню противоположной стороны. Доска с визгом лопнула пополам. Существо, едва ступившее на доску, завопило — глухо, как если бы железо взревело в огне. Его масса обрушилась в яму с тошнотворным звуком. Мгновение, и оно снова завопило, источая зловоние.

Миа не обернулась. Она просто бежала. Бежала что есть сил вглядываясь во тьму, где только Мрачница, сверкая крыльями в темноте, всё ещё указывала ей путь.

Стрекот бесформенной твари остался далеко позади. Теперь единственным звуком был отголосок шагов — лёгкий, но настойчивый, как шелест листвы. Едва переживших шторм. Миа шла, и звук её сапожек звенел в пустоте, как маленькие колокольчики среди древней, дремлющей тьмы.

А Мрачница парила впереди. Всегда чуть дальше, чем могла бы быть, ибо летела быстрее, чем бежала девочка. Словно что-то манило её всё дальше и дальше, и она, не обращая внимания на уставшую девочку, отвечала на зов.

Но Миа верила её. Потому что во тьме, полном шорохов, капель и чужого дыхания, ей оставалось только верить. Мрачницы всегда находили выход.

Девочка остановилась. Сердце бешено колотилось в груди — нужно было перевести дыхание. И тут. Мрачница исчезла за поворотом. Отдышавшись, Миа поспешила за ней — и вдруг оцепенела. Пусто. Перед ней — тоннель, чёрный как пасть без дна. Ни намёка на свет спасительной бабочки. Лишь густая, насмехающаяся тьма.

— Нет... Нет, пожалуйста, ты нужна мне! — закричала девочка, голосом, в котором дрожали и страх, и отчаяние. — Прошу... мне нужен твой свет!

Но Мрачница не вернулась. Только тишина сжалась вокруг, как мокрое покрывало, липкое и тяжёлое.

Миа сделала свой огонёк ярче — чувствуя, как на кончиках её пальцев пробежали искры. И шагнула в темноту.

Паутина — как прикосновение призрака — цеплялась за лицо. Стены стали влажными. Где-то капала вода, с ленцой, но с точностью века. Каждая капля отзывалась в груди девочки, как шаги того, кто уже знает, что ты здесь.

Пол покрылся водой. Сначала — просто рябью. Потом — гладью. Свет от её огонька отражался в лужах, как в сотне крошечных зеркал. И в каждом была она — уставшая, промокшая, но не сломленная.

Тоннель закрутился, как забытая спираль, ведущая внутрь самой памяти. Вода поднималась выше. Камни под ней — как ловушки. Миа оступалась. Один раз, второй — и каждый раз сердце взвизгивало вместе с ней.

Она прижалась к стене — холодной, мокрой, как забытое надгробие. Вода обжигала пальцы. Но она не остановилась. Хоть ноги её и сводило от холода, хоть сапожки уже напитались водой, как губки. Хоть путь становился всё труднее, всё более зыбким.

Но всё равно — вперёд.

Потому что назад — только тьма.

А где-то впереди, в самой глубине неведомого, Мрачница могла ждать её снова.

А где ждёт свет — там, возможно, ещё есть дорога домой.

Тоннель наконец-то разошёлся. Вода, казавшаяся бесконечной, теперь отступала, но всё ещё хлюпала под ногами, будто не желала отпускать. Миа остановилась у перекрёстка. Три пути. Один — как шрам, змеился вверх, наполненный бурлящей водой. Второй — водопад с потолка, откуда вода лилась с таким отчаянием, будто пыталась утопить сам воздух. А третий... третий был сух, тих и ужасающе спокоен. Тишина там была не из тех, что зовут к отдыху. Это была тишина, в которой терялись крики.

Миа колебалась. Где же Мрачница, когда она так нужна?

И вдруг — всплеск. Один. Второй. Громкий, как рывок сна на грани пробуждения. Девочка обернулась. Позади сгущалась тьма —тяжёлая и вязкая. По воде, будто кто-то коротконогий, но ужасно быстрый, пробирался сквозь мрак.

— Нет... — выдохнула Миа, и сама не поняла, кому адресованы её слова. Может, богам, в которых едва верила. Может, монстру, которого слишком боялась увидеть.

И снова — всплеск. Затем, зловоние, то самое, гнилое, мёртвое. Стрекот, леденящий до самых костей. Оно нашло её.

Не думая, Миа метнулась в тоннель, откуда стекала вода. Поток обрушился на неё с грохотом, словно десяток молний над одиноким кораблём. Промокшая до нитки, окутанная тоннельным ветром, она бежала. Падала, снова вставала. Тварь была за ней, скребя о стены своими мерзкими... чем-то. То ли лапами, то ли жгутами, то ли кошмарами, которым дали плоть.

И тогда Миа увидела её — лестницу. А над ней, как звезда в безоблачную ночь, сияла Мрачница.

Миа бросилась к ступеням, забираясь вверх, цепляясь за скользкие камни дрожащими руками. Тварь замедлилась, словно лестница была ей чужда, враждебна. Она шипела, бурлила, сливаясь с полумраком. Но всё равно лезла следом.

Когда девочка добралась до нового тоннеля, облегчение было мимолётным. Один из чёрных жгутов вытянулся вверх, вцепившись в пелерину, и повалил Мию. Голова её ударилась о холодный камень, и всё вокруг померкло, словно кто-то сжал фонарь внутри черепа.

Огонёк над ней замерцал, едва удерживая форму. Тварь разрасталась, заполняя собой всё видимое пространство. Сквозь её бултыхания и стрекот раздалось отвратительное мурчание, словно она наслаждалась моментом. Из её тела свисали капли — тёмные, густые, как бездонная пропасть. Меж щетины и колышущихся игл прятались глаза — крошечные, бессчётные, как зёрна страха, и все они смотрели на неё. Миа не кричала. Не могла.

И вот, когда надежды уже не осталось, тварь замерла. Слизь с её тела уже капала прямо на лицо девочки, однако, она не атаковала. Все её глаза вдруг устремились к огоньку. Страшась, что любое её движение может спровоцировать чудовище, пальцем — почти случайно — Миа подвинула огонёк в сторону. Существо, словно по команде, рванулось за ним, кряхтя и бурля. Тогда, девочка, с замиранием сердца, направила огонёк к краю лестницы. Жгут отпустил пелерину. Она затаила дыхание. Огонёк — вниз по лестнице. Тварь — за ним.

И тогда, собрав всю злость, страх, отчаяние, всю эа, что осталась в ней, Миа выкрикнула заклинание, увеличивая огонёк. Он вспыхнул, разросся — и в следующую секунду туннель огласил вопль. Не крик, а рёв мертвенного ужаса. Воздух наполнился запахом палёной плоти и горящей сырости. Чудовище извивалось в своей боли, и мир вокруг искажал его хрип, словно сам Лабиринт пытался отвернуться.

Это был шанс. Миа снова побежала. За ней — за Мрачницей. За надеждой на крыльях, пульсирующая светом, что смиренно ожидала её под потолком. С одной единственной целью — вернуться домой.

* * *

В Кострище стоял шум — живой, сердитый, настойчивый, как рой блуммов, потревоженных в самый разгар зимней дремы. Народ сгрудился у подножия ратуши: старики и юнцы, почтенные и подгорелые временем, зеваки и те, кому не спалось от тревоги. Все они ждали. Ждали ответа на простой, но жгучий, как ладанка на горячем угле, вопрос: где девочка?

Где Миа, с чьим смехом просыпались улицы?

И действительно ли её дядя мог замарать руки в чём-то таком чёрном, что даже ночь шарахнулась бы в сторону?

И стоит ли судить ту единственную, кто решилась дать отпор давно прогнившей системе?

Они все стояли перед ратушей, но в стороне от толпы, там, где дыхание ещё превращалось в пар, стояли они — дети. Продрогшие, разбитые, едва удерживающие себя от того, чтобы просто рухнуть на каменную кладку. Арцци, Айла и Лэй. Друзья Мии. А теперь — возможно, одни из последних, кто её видел в городе.

Арцци не двигался. Он смотрел в пустоту, как смотрят те, кто однажды уже терял кого-то, и не хочет пережить это снова. Его пальцы были сжаты в кулаки, но руки — бессильны. Он был неподвижен, как статуя, выточенная из льда, и внутри неё — бушевал пожар.

Рядом же, кипела самая настоящая буря. Близняшки Айла и Лэй не могли поверить в происходящее. Одна за другой из их юных уст срывались теории, как Миа могла уцелеть, но кроме взаимных оскорблений и ссор у них ничего не выходило.

— Арцци! Арцци, сделай уже хоть что-нибудь, пока не поздно! Хватит стоять столбом, Арцци! — взвизгнула Айла, дёргая его за край мантии.

— Да оставь ты его, Айла! Видишь же, ему и так гадко! — оттолкнула её Лэй, глаза которой сверкали, как у хищной птицы.

— Никто тебя не спрашивал, духота ходячая! Мы что, вот так тут и будем стоять, пока Миа где-то там, одна в тоннелях?!

— Тоже мне, нашлась Латная Королева! Тоже хочешь исчезнуть?!

— Я хотя бы пытаюсь понять, что случилось!

— Так и пытайся, а Арцци не трожь!

— Девчонки… — голос Арцци прозвучал так, будто его вычерпали из колодца. Он шагнул вперёд, встал между ними. — Всё. Поняли? Это конец. Её больше нет. Мы ничего не можем сделать. Никогда не могли.

Слова повисли в воздухе, как мёртвые птицы, падающие с неба.

Близняшки замерли. Айла и Лэй опустили глаза, как будто они были виноваты. Потом — вдруг — Айла заговорила, тихо, почти на выдохе:

— Не говори так, Арцци. Это совсем конец. Я чувствую это. Миа жива. Где-то там, в Лабиринте. Просто...

— Думаешь, этот… этот подонок оставил бы её? Никто из пропавших не вернулся. Никто. Он мог сделать с ней что угодно. Боюсь, что...

— Как ты смеешь! — воскликнула Лэй, и ладонь её со смачным шлепком врезалась в щёку Арцци. — Она жива, и точка! Не смей хоронить её раньше времени! Жители обыскали все близлежащие тоннели — и не нашли её тела. А это значит, что она могла сбежать!

— А я слышала, как дядя Червид говорил, что Бритт выстрелил как минимум дважды. И оба раза — мимо. — добавила Айла, отбрасывая волосы назад, будто готовясь к битве.

— Великолепно. Думаешь, пули — единственное, что может убить? — фыркнул Арцци, потирая щеку, и усмехнулся так, будто хотел спрятать боль за привычной иронией.

— Нет! — вскрикнула Лэй. — Но я знаю, что, если бы она была на твоём месте — она бы тебя не оставила. Никогда!

Он хотел что-то ответить, язвительное, саркастичное — как всегда. Но вышло лишь:

— Ага… Она бы и не успела. Я бы уже был покойником.

— Арцци! — в унисон воскликнули близняшки, и в этом возгласе было не столько осуждение, сколько... страх. Тот самый страх, что прячется под кроватью, пока ты растёшь, и однажды вылезает, обратившись в реальность.

— Что?! Что, Арцци?! — сорвался он, и голос его разлетелся по площади, как разбитое стекло. — Я знаю! Знаю! Но шансы, девочки! Шансы, что она жива, — практически равны нулю! Я… я бы отдал всё, чтобы это было не так. Чтобы Миа была здесь. Чтобы она снова дразнила меня, как всегда, с этой своей ехидной ухмылкой… А не оставалась где-то там. В темноте. Одна. Бездыханная...

И тут что-то надломилось. Слёзы хлынули — не как у младенца, нет. Как у того, кто слишком долго держался. Он опустился вдоль стены, безвольно соскальзывая вниз, пока не остался сидеть, уткнувшись лбом в колени, растерянный, и разбитый от горя.

— Я не хочу… — выдохнул он, как заклинание, потерявшее силу. — Не хочу снова терять тех, кто мне дорог.

Сёстры больше не спорили. Они сели рядом, сбившись в маленький, дрожащий треугольник боли. Даже слёзы у них были тихими — как если бы кто-то вырезал кусок из мира, и осталась лишь пустота.

Тем временем, у подножия ратуши, гул нарастал. Толпа уже не просто говорила — она рычала, требовала, билась словами, как палками по щитам. Народ звал Бургомистра, требовал объяснений, справедливости, хоть какого-то огня в ответ на тьму.

И вот… из дверей вышли они. Кромешники. В чёрных мундирах, с дубинами в руках и широкими улыбками на лицах. Они встали цепью, молча, хищно. Толпа притихла — не от страха, но от предчувствия. Словно воздух вокруг стал плотнее.

И тогда появилась она. Вивзиан.

Бледная, как ткань савана, но с глазами, полными огня, что был не светом, но приговором. Она шла сквозь толпу, не замечая никого. Словно призрак — нет, воплощение возмездия. И народ сам расступался перед ней. Её взгляд мог испепелить — и не потому, что был гневен. А потому, что был прав.

За ней — чуть прихрамывая, как театральная кукла, вышел сам Господин Бургомистр.

Губы его растянулись в нечто, что могло быть улыбкой, если бы не капли чёрной пены в уголках рта. Голос его был маслянист, как испорченная похлёбка:

— Как вам известно, — начал он, — этой ночью пропала Миандра Таульдорф. Одиннадцатилетняя девочка, внучка недавно почившего Кёльверта Таульдорфа. По словам отдельных, не слишком надёжных свидетелей, в этом может быть замешан её дядя — Бриттус Таульдорф. Да, он же элитон. Да, служит мне.

Он выдержал паузу, словно играл в спектакле.

— Вчера он исполнял свой долг, и, возможно, стрелял. Дважды. Однако, никакие улики не были обнаружены. Никаких тел. Никакой вины. И всё же… госпожа Брантгерд позволила себе дерзость — напасть на него. На стража! На представителя закона! Это недопустимо. Но я… я проявил милость. И велел отпустить её с миром.

Он вновь ухмыльнулся. Пена теперь стекала по подбородку, оставляя едва заметную чёрную дорожку, как будто тьма решила сбежать изнутри.

— Однако впредь… — он поднял палец, и воздух, казалось, задрожал. — Любое препятствие, любое насилие по отношению к элитонам — будет караться. До года заключения.

Толпа молчала. Не смиренно — нет. Как перед бурей.

— А пока… я лично побеседую с господином Таульдорфом. И выясню… все детали. На этом всё! Комендантский час до полудня!

Он склонил голову, словно в поклоне. И исчез, будто его туда втянула сама ратуша, как живое существо, насытившееся ложью.

— Лживый... лицемерный ублюдок... — прошипел Арцци, и голос его был как у ножа, скребущего по стеклу. — Да он, небось, медаль этому подонку вручит. С гербом, с лентой… и с кровью на обороте.

— Пойдём, Арцци, — начала Лэй, кутаясь в плащ, — если не успеем разойтись, нас…

— Плевать! — рявкнул он, отмахнувшись, как от назойливого насекомого. — Плевать мне теперь на всё! Пусть хоть глотки грызут, хоть в кандалы закуют — я не дам им просто так это похоронить! Не дам! — Его голос, сорвавшись, ударил в воздух, как выстрел.

Он вскочил, полный гнева, что дымился у него под кожей, как угли в очаге. Поднял руку и указал на ратушу, как будто собирался заклясть её.

— Я добьюсь справедливости! Пусть они там хоть стены цементируют из лжи — я всё расковыряю до костей!

И вот тогда он её увидел.

Вивзиан. Стояла неподалёку, в тени фонаря, словно её вырезали из холода. Она не двигалась. Только смотрела на расходящуюся толпу — так, как смотрят на корабль, уносящий единственную надежду.

Но её взгляд встретился с Арцци — и в нём, на один вздох, вспыхнула такая боль, что она будто резанула и его самого. Он знал этот взгляд. Он сам только что носил его на лице.

Она, поняв, что её увидели, отвела глаза и растворилась во мраке переулка.

— Но, Арцци… — Айла схватила его за руку, её пальцы были холодны. — Ты же сам говорил… мы ничего не можем.

Тогда, он взглянул на неё. Глаза его больше не блестели от слёз. Они были пустыми, как безлунная ночь.

— Можем. — сказал он тихим, но твёрдым, как гвоздь в гроб голосом. — Мию не вернёшь… может быть. Но справедливость? Мы можем её выкопать. Даже из-под бетона. Найдём виновных. Кто-то должен заплатить за наши слёзы...

Он подал руку сестрам. Помог встать — не просто с земли, а с колен боли.

— С меня довольно. Ни одного ребёнка больше не исчезнет. Ни даже единой тени. Бургомистр… его приторная свита… — Арцци сплюнул в сторону ратуши. — Они ответят. Клянусь памятью моей сестры. Клянусь всем, что у нас осталось. Они заплатят нам за всё.

И мир, кажется, в тот момент задержал дыхание. Как будто сам город слушал. Сам Лабиринт. Мир, скрытый под вуалью Тьмы.

«Каждый уголок мира может оказаться ловушкой, если ты веришь, что ты в безопасности»

Миа не останавливалась.

Её шаги, некогда лёгкие, теперь звучали, как удары часов в опустевшей башне — глухо и безысходно. Мрачница вилась впереди, как тень от далёкого света, виляя от стены к стене, от одной каменной складки к другой, но не останавливалась ни на миг. И Миа шла. Куда бы ни вело её это насекомое — туда вела и последняя ниточка веры.

Она не знала, сколько времени прошло. В Лабиринте не было часов, только усталость в костях и сухой зуд во рту, словно её глотку выстлали пылью старых книг. Каждый шаг отзывался в ногах колючей болью, как будто сама земля пыталась остановить её, нашёптывая: «Останься. Приляг. Здесь будет тихо...». Но бабочка всё летела, и девочка — за ней, с отчаянной надеждой, что за очередным поворотом блеснёт знакомый проход, знакомый свет, и будет слышно, как ветер гуляет под арками Кострища.

Когда её ноги почти подогнулись, Миа рухнула у стены и прижалась к ней лбом, как к тёплому плечу. Но камень был холоден и равнодушен. Всё внутри неё жгло от жажды. И хоть память её подсказывала, что вода в том затопленном тоннеле могла быть отравлена — теперь ей было всё равно. Её тело было пустым сосудом, полным одного желания: пить.

Мрачница, между тем, устроилась на арке соседнего тоннеля. Её крылья медленно раскрывались и сжимались, словно она дышала. Или ждала. Миа сняла сапоги, промассировала ступни, которые ныли и зудели, словно жили отдельной жизнью. Она сглатывала слюну, что вырабатывалась с усилием, как капли масла из старой лампы. Смотрела на стены, на пол, ища хотя бы влажное пятнышко, хотя бы тень влаги. Ничего.

В какой-то миг Миа украдкой посмотрела на рукава своего платья. Они всё ещё были сырыми — мокрый след чужого тоннеля, чужой воды, чужого страха. И мысль вспыхнула в голове, как спичка в темноте: а вдруг там ещё осталась хоть капля?

Она закатала рукав, поднесла к губам, готовая выжать из ткани хоть что-то, хоть призрак влаги. Но стоило ей выдавить немного, как волна тошноты накрыла её с головой. Пот, пыль, тёплая сырость и то, что в ней жило — всё это грозило закончить её путь прямо здесь, скорчившейся от боли.

Миа зажала рот рукой и отпрянула. Нет. Лучше жажда. Лучше пустота внутри, чем та тухлая влага, которую и паразиты бы обошли стороной.

Она отвернулась, сжав кулаки, и закрыла глаза, проглатывая сухой ком. Даже отчаяние иногда должно знать меру.

Миа снова обулась. Подошла к Мрачнице. Та вспорхнула, и девочка двинулась за ней.

Чтобы не сойти с ума от пересохшего горла, Миа начала представлять. Нет, строить. Она вылепливала из мыслей сцены, как скульптор — из глины. Вот — она возвращается домой. Ворота распахнуты. Вивзиан стоит на пороге, глаза полны слёз. Айла и Лэй кричат её имя. Даже Арцци улыбается — впервые за много дней.

Миа разрыдалась. Слёзы шли легко, как предательство. Одна скатилась по щеке, и девочка слизнула её. Соль. Солёная, живая вода. Но слишком мало. Этого было обидно мало. Она больше не могла.

Шли часы. Или дни. Время в Лабиринте — как вода в решете: течёт, но не остаётся.

Наконец, тоннель привёл её в нечто новое. Ряды круглых залов, соединённых узкими ходами, напоминали каменное сердце подземелья. По стенам тянулась лоза — высохшая, безжизненная, будто и сама некогда пила воду, а теперь умерла в ожидании.

Центральный зал был пуст. Лишь в его середине высилась кольцевая платформа — из белого, как прах, камня. В её центре зияла чёрная дыра. Не просто яма — провал, в котором можно было потерять не только тело, но и разум.

Миа подошла ближе. И посмотрела вниз. Ничего не видно.

Миа осторожно подвела огонёк к краю бездонной ямы. Свет дрожал в её пальцах, будто сам боялся заглянуть туда, куда смотрела девочка. Глубоко, так глубоко, что сам воздух казался вязким и старым, как паутина на чердаке, внизу отразился ответный отблеск. Точно такое же пламя, но не её. Оно колыхалось и светилось — и в этом тусклом блике дрожала вода.

Вода.

Миа затаила дыхание. Всё внутри неё застыло — будто мир, наконец, отозвался на её мольбу. Там, внизу, где живут эхо и заброшенные молитвы, плещется вода. Настоящая. Живая. Холодная, как объятие спасения.

Но.

Между ней и спасением — десятки метров пустоты. Ни ведра, ни верёвки, ни даже старого каната, что когда-то мог висеть здесь, оставляя следы на каменном ободе. Только гладкий край и шершавый камень под ладонями.

С отчаянием, стиснув кулачки, она ударила по краю колодца. Глухой звук разнёсся по залу, как стон существа, давно забывшего своё имя. Руки дрожали. Горло саднило. Всё, что в ней было детского, мягкого и наивного — сжалось в болезненный ком.

Она опустилась на колени, медленно, как будто под тяжестью всего мира. Спина её казалась хрупкой, словно могла треснуть, если к ней прикоснуться.

Мрачница сделала круг над её головой — тихий, вежливый, почти сочувственный. Потом уселась поодаль, на кусок камня, и замерцала крылышками. Они были похожи на витражи, в которых отражалось всё: и надежда, и усталость, и что-то древнее, что не знало ни времени, ни боли.

Миа сидела молча. Не плакала. Даже не вздыхала. Просто смотрела вглубь колодца, будто пыталась заглянуть за грань самой себя.

Становилось холодно. Не той сырой прохладой, к которой Миа уже успела притупить чувства, а настоящим, ползучим холодом, проникающим под кожу, в кости, в мысли. Казалось, сам тоннель начал выдыхать ледяные испарения, шепча ей на ухо: «Скоро. Скоро ты станешь моей».

Она дрожала в сырой одежде, как застрявшая во времени кукла. Но, как всегда, выживать — значило действовать.

Миа поднялась, собрала несколько лоз, облупленных и хрупких, и бросила их в кучу. Потом, чуть дрожащим жестом, поманила огонёк — тот, что сопровождал её, как привидение надежды. Он подчинился, скользнул вниз и коснулся груды лоз. Сухое пламя вспыхнуло жадно, точно зверь, вырвавшийся на волю, и тоннель наполнился хрупким светом — живым, золотистым, как детская мечта на фоне кошмара.

Миа сняла с себя мокрую пелерину, стянула тяжёлые, липкие сапожки и аккуратно разложила всё рядом с огнём. Сама села на колени, выставив ладони к пламени, и впервые за долгое время — позволила себе немного тепла.

«Вот уже и не так страшно. И не так холодно», — подумала она, глядя, как на пелерине медленно сохнут капли, превращаясь в пар. «Если бы ещё воды глоток… Можно было бы представить, что я просто на дежурстве. Сижу с дядей Червидом. Он ворчит, я киваю. Всё как обычно».

Она улыбнулась — устало, криво, но всё же искренне. Здесь, в сердце Лабиринта, среди гнили, темноты и безысходности, она продолжала строить в голове свой маленький костёр из иллюзий. Дом, где ждала тётя Вивзиан. Кровать, пахнущая старым пергаментом и ниссой. И дедушка, который всегда был рядом, всегда обнимал так, будто мог прогнать всю тьму этого мира одним только прикосновением.

Она знала, что всё это — в прошлом. Но именно это прошлое сейчас согревало сильнее огня.

Её взгляд скользнул по пелерине, по сапожкам — и внезапно, будто кто-то щёлкнул тлеющим угольком у неё в голове, её осенило. Ну конечно! Как она сразу не додумалась?!

Сапог.

Схватив один из них, Миа аккуратно водрузила его на край колодца. Выставив руку вперёд, произнесла заклинание Кинэции. Сапожок вздрогнул, словно от испуга, и взмыл в воздух, лёгкий, будто был набит пухом, а не памятью о сотнях пройденных шагов. Он плавно закружился, и Миа начала медленно опускать его в чёрное жерло колодца, будто спуская в преисподнюю саму надежду.

Тишина. Глубина проглотила сапог. Несколько мучительных секунд. Потом — всплеск. Простой, отчётливый, как удар сердца. Миа выдохнула с таким облегчением, что у неё закружилась голова.

Она подержала сапог в воде, считая до десяти, до двадцати... потом медленно, почти благоговейно, начала вытягивать его обратно. Из колодца доносилось эхо — капли, падающие обратно, как драгоценные ноты симфонии выживания. Вот показался край сапога. Он покачивался, чуть накренившись, проливая часть воды обратно в бездну, и это зрелище заставило Мию затаить дыхание. Она боялась — то ли потерять воду, то ли сам сапог, а может быть, и ту зыбкую веру, что всё это не зря.

Наконец, сапог оказался у неё в руках. Тяжёлый, промокший, но полный жизни. Осторожно, дрожащими пальцами, Миа поднесла его ко рту и глотнула.

Блаженство.

Вода была ледяная, такая, что скулы сводило, но это только делало её вкуснее. Она будто проходила сквозь Мию, воскрешая каждый уголок её иссушенного тела. Настолько чистая, что она видела дно сапога сквозь неё — и это казалось настоящим чудом.

Рухнув обратно к огню, довольная, промокшая, согретая и спасённая, девочка продолжила пить. Не спеша, с достоинством королевы, которой достался её первый трофей в битве за жизнь.

«Ещё не всё потеряно», — подумала она.

И огонь в её глазах разгорелся вновь.

Наконец согревшись и утолив жажду, Миа поднялась на ноги. Тело оттаивало, голова прояснялась — а вот живот, наоборот, всё громче напоминал о себе. Голод подбирался медленно, как хищник, но уже был рядом. Девочка принялась тщательнее осматривать залы — мрачные, пустые, холодные. Надежда на еду была слабой, но упрямство — крепче стали.

Впрочем, как и следовало ожидать, кроме старой лозы здесь ничего не водилось. Миа сорвала кусок, обмакнула его в воду и попробовала откусить. Результат был незамедлительным — мерзкий, липкий, горький ком тут же полетел обратно на каменный пол. Она поморщилась, вытерла язык рукавом и решила пока поголодать.

Мрачница всё ещё сидела на своём камне. Безмолвный страж. Или, может, зритель? Её тонкие, полупрозрачные антенны покачивались в такт ветру, которого не было. Она никуда не торопилась. И Миа — тоже. Ей не хотелось потерять бабочку снова, не сейчас, когда внутри начала зарождаться хрупкая уверенность: «я справлюсь».

Не найдя ничего полезного, Миа вернулась к костру. Он догорал — огонь ещё дышал, но уже утомлённо. Согрев руки, девочка вынула свой Самоучитель по Чарам. И почему бы не использовать этот затишье с пользой? Если уж судьба решила закалить её в этом подземелье, лучше быть вооружённой не только волей, но и знаниями.

Кинэция и Огонёк были уже освоены. Но дальше шли новые слова — чужие, резкие, как осколки древнего языка. Иттарэция — починка. Фиммиция — исцеление. Миа остановилась на последнем, инстинктивно коснувшись затылка. Там всё ещё ныло — след от падения. Она нахмурилась, провела пальцами по больному месту, как подсказывала книга, и произнесла вслух:

— Фиммиция.

Слово будто осело в воздухе. Мягкий алый свет окрасил страницы книги и пальцы Мии. Под кожей что-то шевельнулось, затрепетало. Было неприятно, почти щекотно, как будто маленькие иголки пробегали по ране. Но боль уходила. Быстро. Уверенно.

Миа стиснула зубы, чтобы не зашипеть, и довела заклинание до конца. Когда она провела рукой по затылку — кожа там была гладкой. Как новой. Ни боли, ни рубца.

Девочка выпрямилась. Да, голод всё ещё терзал живот. Да, Лабиринт всё ещё тянулся бесконечно. Но она стояла. Одна. Живая. Умная. Сильная.

А теперь — и вооружённая чарами.

Поигравшись с Иттарэцией — раз за разом штопая чарами ею же надорванный подол — Миа подошла к догорающему костру. Языки пламени ещё цеплялись за лозу, но сил у них почти не осталось. Рядом, как ни в чём небывало, сидела Мрачница. Её крылышки подрагивали от жара, и казалось, что бабочка ждала именно этого момента.

Когда Миа приблизилась, та взлетела — и, не теряя ни секунды, устремилась вглубь тоннеля. Миа последовала за ней, решительно по камню, который становился всё мягче с каждым шагом.

Она почти сразу заметила: лоза уже не выглядела мёртвой. Наоборот — она словно оживала, наполняясь цветом и соками. По углам пробивались мох и хрупкие, светло-зелёные травинки. Подземелье дышало иначе — не пылью и сыростью, а чем-то свежим, как утренний бриз. Миа почувствовала, как внутри неё зашевелилась надежда. Неуверенная, робкая, но такая, что хотелось идти быстрее.

Тоннель продолжал меняться. Лозы стали глянцевыми, гладкими, усыпанными крошечными жёлтыми цветами — такими яркими, будто кто-то распылил на них солнечный порошок. Камень под ногами почти исчез под ковром мха. И тут появились светлячки — десятки, сотни, тихо вспыхивающих искорок, что кружились в воздухе и освещали дорогу впереди.

И вот тоннель закончился.

Миа остановилась. Её рот приоткрылся, а сердце сделало лёгкий, удивлённый кульбит.

Перед ней простирался лес. Настоящий. Не тот, что вырастают на поверхности, и не тот, что рисуют в книжках для детей. Лес этот был старым — настолько, что мог помнить песни, которые уже никто не поёт. Его деревья были высокими и худыми, с корой цвета тени. Между стволами вился туман — не плотный, но настойчивый, как мысль, которую никак не можешь забыть.

По прудикам, раскиданным среди опушек и тропинок, плавали листья и лепестки — неподвижные, как будто время здесь решило сделать паузу. Насекомые порхали над водой, а светлячки продолжали свою танцующую вахту.

И несмотря на всё это — древность, сумрак, тишину — Миа не испугалась.

Наоборот. Впервые за долгое время ей показалось, что она пришла туда, куда действительно нужно было попасть.

Миа почти сразу забыла о том, как недавно мёрзла, как щемил голод, и как туго пульсировала боль под кожей. Всё это осталось позади — словно принадлежало другой девочке, в другой жизни. А здесь, в этом затерянном, как сон, лесу, всё было иначе.

Шелковистая трава под ногами мягко пружинила, источая влажный, тёплый аромат земли — такой, каким пахнут только первые весенние дожди. Туман, что раньше клубился меж деревьев, теперь послушно расступился, как будто хотел пригласить её пройти, показать, похвастаться: «Смотри, смотри, что у меня есть».

Миа, не раздумывая, бросилась вперёд. Взвизгнула от радости, распласталась в траве, раскинув руки и вдыхая запах леса так глубоко, будто могла вдохнуть саму тишину. Ей казалось — стоит чуть-чуть пролежать, и откуда-нибудь за деревом выйдет кто-то с корзиной — может, старичок с бородой, может, девочка в фартуке, и позовёт её в дом пить горячий отвар с печеньем. И Миа бы пошла.

Потому что здесь, среди мха, тумана и тихо парящих светлячков, было безопасно.

Как в сказке. Как дома.

Повалявшись вдоволь, Миа поднялась и отправилась дальше, вглубь леса. Он был не похож на атриум Кострища — не каменный и не строгий, а живой, органичный, тянущийся ввысь и вглубь, точно у него были свои мысли и свои тропы, по которым могли ходить только избранные. Тропинки тут были узкие, покрытые мхом, будто давно никто не ходил по ним — или наоборот, будто они только-только выросли, специально для неё.

Туман сгущался. Он обвивал стволы деревьев, прятался в складках воздуха. Но светлячки были рядом. Мрачница парила чуть поодаль, и её тонкие крылышки время от времени ловили свет, словно иголки звёзд.

Миа не боялась. Это был не тот туман, что скрывает — а тот, что хранит.

И тут — визг, совершенно неподдельный, полный детской радости и почти звериной жадности — Миа заметила их. Прямо посреди тропинки, в мягкой, чуть влажной низине, теснились знакомые серые грибочки, с тонкими жгутиками под шляпкой, похожими на щупальца. Пепельники!

— Свят мой... — выдохнула она, и бросилась к ним.

На коленях, в мгновение ока, она собрала всё, что смогла найти, бросая грибы в сумку как драгоценности в мешочек. Голод — тот самый, липкий, упрямый — отступил вглубь сознания. С Пепельниками она могла продержаться не один день, а если повезёт — и высушить часть на потом.

Миа уселась на пятки и довольно усмехнулась. Мир, похоже, наконец-то перестал быть против неё. И это ощущение — что хоть что-то идёт по плану — казалось почти неприличным в этом странном, зыбком лесу. Но она позволила себе поверить.

Однако взгляд её зацепился за саму полянку. Было в ней что-то... неправильное. Что-то, чего не хватало, или наоборот, было лишним.

Пепельники всегда росли там, где был пепел. В Кострище — понятно: весь воздух там был пропитан древним, почти осязаемым пеплом, словно город вечно курил трубку. А тут?

Она нахмурилась и наклонилась ближе. Пальцы мягко раздвинули мох, и земля под ним оказалась тёплой и рыхлой. Под слоем дерна обнаружилась зола. И не просто зола — тут явно был костёр. Кусочки обугленного дерева, тлеющий пепел, и что-то похожее на почти истлевшее кольцо от кружки.

— Значит, здесь кто-то был... И совсем недавно. — пробормотала она.

Взгляд стал цепким, движения — точными. Она уже не просто шла по лесу. Она выслеживала. Кого-то. Или что-то. И этот кто-то, возможно, знал дорогу наружу.

Мрачница кружила уже далеко впереди, её силуэт терялся в серебристом тумане, но Миа поспешила за ней, подгоняемая внезапным чувством срочности. И вдруг — стук, приглушённый, как удар по груди, и девочка чуть не упала назад.

Стена.

Каменная. Огромная. Не тоннельная, не выточенная временем и каплями, а построенная — ровная, гладкая, чуть влажная от тумана. Она тянулась влево и вправо, скрываясь за деревьями, будто кто-то захотел провести чёткую черту и разрезать лес надвое.

Миа провела ладонью по камню. Холодный. Молчаливый. Словно стена знала, зачем она здесь, но не собиралась делиться этим знанием.

И лес, будто почуяв её вопрос, притих.

Миа никогда бы не подумала, что в Лабиринте, полном каменных стен, кто-то решит построить ещё одну. Причём в сокрытом, глухом лесу.

Мрачница, не замедляя полёта, перелетела через каменную преграду, и исчезла в тумане, как таинственная тень. Миа шагнула вперёд, пытаясь следовать за ней, но стена оказалась выше, чем могла показаться на первый взгляд, да и подходящего пути наверх не было. Не желая терять путеводителя, девочка остановилась, поразмышляла и направилась вдоль стены, решив найти проход.

Туман сгущался вокруг, но светлячки, как и прежде, весело порхали, иногда касаясь её плеча и шепча что-то невидимое. Это было странно успокаивающе. Миа даже позволила себе тихо напевать, стараясь отвлечься от мрачных мыслей. Но вдруг, из туманной пустоты, раздался голос. Слабый, едва уловимый:

— Ты тут?

Миа замерла, не веря своим ушам. Она была уверена, что ей это не показалось. Ветер лёгким дыханием коснулся её лица, и повторился тот же голос:

— Ты тут?

Теперь он был отчетливее, совсем рядом, со стороны стены. Миа подошла ближе, положила руку на холодную каменную поверхность и прислушалась. Тишина. Только светлячки продолжали танцевать в воздухе.

Она постучала по камню, но ответа не последовало. Е ведь не могло показаться. Или...

Девочка уже собралась отступить, как вдруг снова — звук, тот же, но теперь с тревогой в голосе:

— Тут недалеко.

Миа затаила дыхание. Но едва она повернулась, чтобы вернуться к стене, раздался тот же голос, с отчаянным оттенком:

— Тут холодно и страшно.

А следом за этим прозвучал новый голос, более сухой, хриплый:

— Это наша работа, нам за это платят.

Миа попыталась собраться с силами, подойдя ближе, она крикнула:

— Извините! Вы можете мне помочь?

Шорох за стеной. Затем — шаги. Тяжёлые шаги, отдаляющиеся, как будто что-то мешало.

— Постойте, я заблудилась! Вы не могли бы взять меня с собой?

Миа побежала вдоль стены, настороженно вслушиваясь в шаги, что уже начали удаляться. Не успела она пробежать и несколько метров, как шаги снова затихли, и появился новый — уже женский голос, на сей раз с ноткой страха:

— Кто здесь?

Миа остановилась, но от чего-то не решилась отвечать.

Через мгновение снова раздался голос второго — и его слова были полны успокоения, но с явной тревогой в звучании:

— Спокойно, всё хорошо.

За ним последний голос, тот, что звучал скорее, как вопль, нежели крик:

— Куда ты делась?!

Ответа не последовало. Миа почувствовала, как холодок пробежал по спине, когда шаги вновь прозвучали, мягко, но уверенно, словно что-то неизбежное. Она ощутила знакомое беспокойство, от которого сердце сжалось. Миа сдержала дыхание и взглянула вперёд — там, за деревьями, уже виднелся проход за стену.

— Постойте! — крикнула она, но тут же ощутила, как её голос попал в пустоту, глотая его с собой. Отчаянно постучав по стене, она добавила: — Я правда нуждаюсь в помощи! Я одна! Не уходите!

Шаги ускорились, и её руки сжались в кулаки от разочарования. Паника быстро нарастала. Миа бросилась вдогонку, надеясь уговорить их вернуться, но те уже не откликались.

Шаги снова прекратились. Миа остановилась.

— Ты тут? — снова раздался тот же, знакомый голос, и он звучал точно так же, как в первый раз.

Миа замерла. Этого не может быть. Он был с остальными. Она слышала, как он говорил с ними. Почему теперь он ищет их, и почему с той же интонацией?

И тут третий голос — женский, вскрикивающий от ужаса:

— Нет! Прочь от меня! Помогите!

Затем второй, теперь полный страха и паники:

— О нет... Эхитрисы...

Миа отпрянула от стены, её тело наполнилось ужасом, и глаза расширились от осознания. Это были Эхо-Звери. И все эти голоса… они не были настоящими. Они были просто эхом тех, кто давно погиб.

И она прямо сейчас вела их к себе.

Страх сжал её грудь. Вновь раздались тяжёлый шаги. Миа бросилась вперёд, чтобы опередить чудовище, скрыться неподалёку от прохода за стену, и убежать прочь... Но подсознательно она понимала — шансы на то, что ей это удастся, стремительно приближаются к нулю.

Миа уже почти достигла прохода — он был здесь, совсем рядом, утопал в плотном, недвижимом тумане, как будто сам воздух за стеной был другим, вязким, и скрывал что-то древнее. Всего пара шагов — и она исчезнет за холмом, оставив кошмар позади. Но мир, как назло, замер, и следом за этим раздался вой.

Но то был не обычный вой. Это был гул, способный остановить сердце. Как если бы сама ночь в ужасе отпрянула в стороны.

Вой ворвался в её грудную клетку, и ноги Мии ослабли. Она оступилась и полетела вперёд, приземлившись на сухой, жёсткий грунт, содрав колени и ладони. Под другим небом она бы зарыдала, как ребёнок, которым и была — но не сейчас. Страх был таким плотным, что тело отказалось чувствовать боль. Миа лишь зажала рот, сдерживая стон, и осталась лежать.

Шорох её падения был почти неслышным, но для леса этого хватило. Всё стихло. Даже светлячки разлетелись, будто кто-то сорвал маску с праздника.

Тишина давила. И Миа, не дыша, уставилась на проход. Эхитрис появится в любую секунду. Они всегда появляются. Они слышат, он чуют.

Но — нет.

Мгновения растягивались, как воск. Проход оставался пуст. Монстр не показывался.

Это было до ужаса неправильно.

Такой хищник не упустил бы добычу, особенно такую беспомощную. А значит... он ждал. Но почему?

Миа поднялась — осторожно, как если бы боялась задеть собой воздух, и сделала крошечный шаг в сторону.

И тут — движение.

Из-за стены, из самого купола тумана, опустилось нечто: длинное, извивающееся, усеянное крошечными чёрными шипами, с крюком на конце, будто гигантский багор. Оно покачивалось в воздухе, слепо нащупывая мир.

Миа застыла.

Следом показалась лапа: сухая, словно ссохшийся тростник, трёхпалая, с когтями, будто заточенными месяцами ожидания. Она царапнула по стене, и звук этот пронзил тишину.

Миа подавила рвущийся вскрик. Она не хотела умирать.

Следом показались глаза. Белые. Огромные. И пустые, как дно высохшего пруда. Они смотрели на неё. Нет — сквозь неё. И это было куда хуже.

Существо сделало несколько шагов, земля содрогнулась под ним. Из его пасти вырвался гнилой запах болота и чего-то... неуместно мерзкого. Он пах, как пролитые молитвы и несбывшиеся желания, которые сливались с дыханием смерти.

Вся его кожа, старая, серая, облепленная тиной, была покрыта шрамами и язвами. Он был древним. И он был голодным.

Его хвост извивался, будто змея, усыпанная стеклом, не касаясь ни земли, ни стен. Он ждал сигнала. Он знал, что добыча рядом, но где?

Он сделал вдох. Затем раскрыл пасть — и произнёс:

— Спокойно, всё хорошо.

Этот голос... Миа слышала его. Совсем недавно.

От неожиданности она вздрогнула — и этого хватило.

Чудовище бросилось вперёд.

Девочку спасла не отвага. Её спас инстинкт. Она рухнула на землю и, царапая локти и живот, проползла под брюхом зверя, пока его челюсти смыкались там, где она только что стояла.

Воздух задрожал. Эхитрис взревел, развернулся, и хвост его ударил по стене. Звук, как раскат грома, разнёсся по лесу.

Миа сорвалась с места, вбежала в проход. Но страх был сильнее тела, и вскрик вырвался из её груди — почти неосознанно.

Тотчас существо метнулось следом.

Но лес был её союзником. Здесь деревья росли близко, кусты цеплялись за всё живое, и каждый поворот становился шансом. Шансом на выживание.

Миа петляла, падала, вскакивала, исчезала за корнями, за корягами. А позади — скрежет. Шипы чудовища скребли по древесной плоти, и где-то вдалеке листья сыпались, как слёзы.

Он был слишком большим. Но он продолжал преследовать её во что бы то ни стало.

Рёв чудовища напоминал сорванные голосовые связки хора. Он перекликался сам с собой — голосами тех, кого оно когда-то проглотило.

Они шептали и кричали, пели и бормотали, уговаривали Мию не бояться, останавливали её, просили о помощи, бранили — всё разом, будто полчище теней, запертых в глотке тумана.

И всё это — её уху. Только ей. Только сейчас.

Миа, дрожа, прижалась к стволу дерева. И тогда решилась. Потому что страх либо пожирает, либо превращает в отчаянного гения.

Под ногами лежал камень. Самый обычный, покрытый землёй и старым лишайником. Она схватила его и, не целясь, метнула в сторону — туда, где лес казался чуть-чуть тише. Камень упал с глухим стуком.

Эхитрис, уже почти настигший её, дёрнулся, точно марионетка, чьи нити резко потянули вбок. Он метнулся к звуку. Тяжело, как обвал камня. На миг — всего на один миг — он исчез из поля зрения.

Миа не стала ждать второго шанса. Она юркнула за холм и начала отступать — шаг за шагом, тихо-тихо, почти не касаясь земли.

Она знала, что ему не навредить. У Эхитриса была шкура, словно сшитая из старых, толстых якорных цепей и гранита — ни меч, ни нож, ни даже пламя не брали её. Да и анхсум маленькой, неопытной девочки, был слишком слаб для такого кошмара.

Значит, только бегство. Только прятки.

Он зарычал. И в этом звуке было нечто новое. Разочарование. Злость. Понимание.

Он понял, что его перехитрили.

Затем — тишина. На короткое мгновение, в лесу стало так тихо, будто само время замерло в нерешительности.

А потом — снова шаги. Медленные. Осмысленные.

Он начал искать.

Безмолвно.

Миа остановилась и затаилась под кряжистыми корнями, цепляясь пальцами за влажную землю. Сердце её билось, как испуганная птица.

И тут, совсем рядом, раздалось:

— Вы можете мне помочь?

Она обмерла.

Это был её голос. Точный. Без единой фальши.

Он вырвался из пасти зверя, как если бы её тень ожила и попыталась заманить саму себя.

Мурашки хлынули по спине. Она сама стала мурашкой. Её голос — теперь его. И он использовал его, как наживку.

Эхитрис не видел её. Но чувствовал. Обнюхивал воздух. Ловил след. Не потому что хотел — потому что это было его природой. Он не уставал. Он не терял.

И в этот момент Миа поняла простую, холодную правду:

ему всё равно, будет ли она звать, молчать, бежать или замирать. Он доберётся.

Потому что он — не просто зверь.

Он — эхо, ставшее плотью. А от эха не убежишь.

Чудовище всё шло. Неуклонно, как полночь.

Миа, пятясь, не отрывала глаз от дерева — того самого, из-за которого вот-вот должна была показаться его пасть, вся в слизистой дрожи и зубах, как побитый молнией орган. Каждый шаг отзывался в её груди вибрацией, как будто воздух сам боялся колыхнуться.

И вдруг — скольжение. Возглас.

Земля исчезла. Мир вывернулся наизнанку.

Падение было слишком медленным, слишком плавным — как сон, который не успеваешь осознать.

И тут она поняла: не яма. Вода.

Она упала в пруд, чёрный, как заплесневелое зеркало.

Влага сомкнулась над ней с безмолвной радостью, холодная и голодная. Звук исчез. Только её сердце било набатом.

Мрак пруда просачивался в лёгкие, и когда те начали заполняться водой, древний инстинкт встрепенулся в Мии, как спичка в шторм. Она взбрыкнула, рванулась вверх — и, по чьей-то отчаянной милости, всплыла именно в тот миг, когда лапа Эхитриса с хлюпом рассекла воду рядом.

Она вдохнула. Один-единственный глоток воздуха — и снова вниз.

Вода больше не казалась ей врагом. Она была плащом. Убежищем.

Проплыв по дну, Миа осторожно поползла к берегу, влекомая тусклым очертанием тоннеля во мгле. Её тело дрожало, вновь мокрое, облепленное чем-то скользким, вонючим, что и не назвать тиной — скорее, это была память воды о смерти.

Она выбралась на берег, дрожа, как стрела, не сломанная, но согнутая. Обернулась — зверя не было видно. И тогда, почти не дыша, она побрела к тоннелю, и стоило только ступить в его устье — сорвалась с места, как комета, что наконец вырвалась с орбиты страха.

Но сзади вновь раздался рёв — густой, перекатывающийся, как обвал костей.

Эхитрис вернулся. И теперь он не подражал голосам. Не воровал её звуки.

Он ревел сам, без чужих масок, как дикое нутро леса.

Миа слышала, как он щёлкает пастью, как скребётся, как его чудовищное тело гулко бьётся о стены, потому что он не притормаживал, не планировал — только гнался. Ему была нужна она. Живая. Бьющаяся. Свежая.

Миа продолжала бежать. Ноги были тяжёлыми, как будто они были не ногами, а цепями. И всё же она мчалась вперёд, вон из тумана, сквозь коридоры, в которых каждый поворот мог стать последним. Она влетела в узкие тоннели, где даже её хрупкое тело едва протискивалось, а Эхитрису приходилось буквально вгрызаться в камень.

И это спасло её.

Это и случай.

И, может быть, маленькое чудо.

Он замедлился. Где-то сзади.

Звук когтей затих. Пелена тьмы сомкнулась между ними.

Миа остановилась. Она стояла, не веря. Она… жива.

Одиннадцатилетняя девочка — не воин, не чародейка, просто Миа — смогла уйти от чудовища, от Эхитриса, которого боялись даже те, кто больше не боялся ничего.

Она не сдержала радость. Смех — полувсхлип, полупобеда — сорвался с губ. Она позволила себе выпрямиться. Позволила себе мечту. Позволила себе —

И вот тут судьба напомнила:

в этих местах радость — это капкан.

А преждевременное ликование — хуже крика в ночи.

Позади раздалось что-то такое, от чего у самой земли наверняка пошли трещины. Будто кто-то скинул с неба целый холм. Следом — рёв. Такой, что у любого нормального леса деревья бы сами выдернули корни и ушли подальше.

Он шёл. Эхитрис. Вспенённый яростью, ослеплённый обманом, голодный.

И теперь — по следу. По запаху.

За ней.

Миа неслась как могла, как ветер, которому пообещали быть свободным только если он убежит от смерти. Но в какой-то момент она замерла.

Тупик.

Бежать больше некуда.

В темноте что-то колыхнулось — и тяжёлый, неотвратимый хрип начал приближаться. Воздух стал густым, как густой суп на костях страха.

Она вжалась в стену, как могла, словно желала уменьшиться до размеров крошечной искры.

Эхитрис вышел из тьмы.

Громадная тень с телом, обмотанным илом и травой, как злая болотная легенда. Его шипы сгибались при каждом движении. Пасть была приоткрыта, и оттуда пахло смертью, что давно уже не знает стыда. Он шёл...

И остановился.

Навис.

Дышал. Медленно, с хрипом. Воздух вокруг Мии стал ледяным.

Она сидела, зажмурившись, как будто если не смотреть — то и он не увидит.

Это не помогло.

Он принюхался.

Медленно, скользко, как слизь, вдохнул запах её страха.

Но — ничего не сделал.

Миа открыла глаза. Его собственные были в нескольких дюймах от её — молочно-белые, слепые, как у древнего рыбака, который слишком долго глядел в шторм. Они не видели её. Он знал, что она где-то здесь... но не знал — где именно.

Он упёрся головой в стену, снова раскрыл пасть, и сказал:

— Вы можете мне помочь...

Снова её голосом. Мягко, с ноткой отчаяния.

Миа похолодела. Внутри неё что-то откололось и упало. Страх перерос в то, что даже назвать нельзя. Это был не ужас — это было знание.

Он отвернулся.

Медленно, будто разочарованный пайт, Эхитрис побрёл прочь. Звук его шагов гас в тоннеле, пока не осталась лишь тишина. Та самая, которую слышат лишь выжившие. Тишина, полная эха не случившейся смерти.

Миа медленно поднялась с пола. Оглянулась. И пошла. Пошла, как будто тело её больше не принадлежало ей. Как будто душа успела умереть и вернуться, потратив на это вечность.

Будто заглянула в глаза самой смерти — и смерть, хмыкнув, решила на этот раз её отпустить.

Впервые за долгое время — за всё это бесконечное, бессвязное «время» Лабиринта — она почувствовала себя легче. Не так, как бывает от счастья, нет... А как бывает у тех, кто выжил. Тех, кого почти не стало.

Словно её отпустила чья-то хватка. Словно кто-то снял с плеч невидимый мешок, набитый ужасами.

Она почти летела — не по воздуху, конечно, а по трещащим, древним ступеням. Вверх, вниз, снова вверх. Как мотылёк, взбудораженный светом, который он никак не может найти. Тоннели сменяли друг друга, как лихорадочные сны: неровные, узкие, с выбоинами и следами времени, которое здесь, казалось, не шло, а скреблось когтями по камню.

Она остановилась. Сердце ещё билось часто, но уже без паники.

Вот появилось три пути. Миа принялась разглядывать их. Один за другим.

Они стояли перед ней, будто ждали, будто призывали её — выбирай.

И она выбрала.

Самый дальний. Самый чуть-чуть живой. Как будто кто-то недавно прошёл по нему... или ещё не ушёл совсем.

И она вошла в него.

Сколько она шла — неизвестно.

Пока вдруг...

— Твоё непробиваемое упрямство... забавляет меня, милочка, — проговорил голос, ровный и ледяной, как вода, что стоит веками в тени. — Но любой камень, рано или поздно, сточит вода.

Миа обернулась. Он стоял прямо за ней — Мастер Лабиринта. Не шагов, не звука — он просто был. Воздух вокруг почернел, будто сам свет боялся его. С каждым вдохом в лёгкие проникал запах гари и чего-то... древнего.

Из его разодранного, словно вывернутого наизнанку, рта сочился дым — тягучий, с зелёными искрами, как если бы в его рту жил рой светлячков.

Позади Мастера сгущалась тьма, а пол под ногами начинал дрожать, как кожа зверя перед прыжком.

— Ты оказалась куда крепче, чем большинство тебе подобных, — продолжал он тем же безжизненным тоном. — Почти достойной. Но не обольщайся. Ты всё ещё в ловушке. Место это — часть тебя. Но я здесь хозяин. А ты — узник. Выжить было только началом. Дальше я покажу тебе, что значит пройтись босиком по залам собственных страхов.

Миа не двигалась. В груди стучало не сердце, а целый барабан. Не от паники — от чистого, древнего ужаса.

Голос Мастера пугал больше, чем вопли Эхитриса или шорохи того, чью форму она едва уловила в затопленном тоннеле.

Это был голос, в котором не было ни гнева, ни радости, ни сочувствия. Только пустота. Холодная и бесконечная.

Он приблизился. Скользил, будто его вела сама тьма. Пальцы, длинные, обожжённые, трескались при каждом движении. Они потянулись к девочке, как корни к воде.

— Но ты можешь всё закончить, — произнёс он. — Просто... отдай мне книгу. И ты проснёшься. Вернёшься домой.

Словно в подтверждение, стена рядом с Мией содрогнулась, как если бы внутри неё билось сердце, и распахнулась. Там был тоннель — ровный, прямой, как стрелка компаса. Заманчивый, как ложь.

— Н-нет, — прошептала Миа. Даже она не была уверена, что сказала это вслух.

— Глупышка. — Он наклонил голову. — Я предлагаю тебе выход. Возвращение. Ты могла бы снова смеяться с друзьями, есть горячую еду, не бояться теней. Ты заслужила это. Но ты выбираешь холод, страх и одиночество. Почему?

Миа стиснула кулаки.

— Потому что той жизни больше нет, — сказала она. Голос дрожал, но не ломался. — Потому что я уже изменилась. И я не стану торговать тем, что мне дорого.

Ты хочешь книгу? Но она — не для тебя! Я найду дорогу сама! Пусть даже ползком!

Мастер наклонил голову на другой бок. Его вечная улыбка стала ещё страшнее чем ранее.

— Тогда удачи, — сухо бросил он. В словах не было ни капли искренности. Только презрение, тщательно завернутое в вежливость. — Интересно будет посмотреть, сколько дней ты продержишься. Сегодня ты отвергла последний шанс на спасение.

Тоннель за рядом с ней исчез, с хрустом сомкнувшись в камень. Мастер начал отступать в темноту, словно растворяясь в ней построчно, как чернила в воде.

— Ты начала этот бой, милочка. Но ты уже проиграла.

Он исчез. Исчез полностью. Осталась только гарь. И тишина, такая плотная, что, казалось, она давила на барабанные перепонки.

Миа осталась одна.

Она стояла, пока дыхание не стало ровным. Хотела бы кричать. Хотела бы плакать. Но вместо этого просто пошла вперёд — потому что, если бы остановилась, упала бы.

Шаг за шагом, думая — о том, что могло бы быть, если бы…

Но "если бы" — слабое топливо. И только когда перед ней выросли врата.

Громадные. Чёрные, будто вырезанные из самой тени.

На них — символ Лабиринта. Старый. Глубокий. Словно кто-то царапал его когтями вечности.

Миа застыла. Сердце пропустило удар. Эти врата... она знала их. Нет, не лично — лишь упоминанием. Тётя Вивзиан говорила:

Двенадцать врат. Границы Лабиринта. Некоторые разрушены. Но если найдёшь уцелевшие — считай, что почти дома.

А если дом рядом — значит, можно снова надеяться.

С усилием, с мокрыми рукавами и остатками злости на судьбу, Миа встала перед вратами.

И навалилась на них всем весом, что остался от её уставшего тела и несгибаемой воли.

За вратами открылся тоннель — но не такой, к каким уже успела привыкнуть Миа. Это было… настоящее чудо. Прямо из книги, которую дедушка, бывало, читал на ночь.

Он был невероятно широким, с высокими сводами, в которые с лёгким треском били отблески факелов. Те, к огромному изумлению, Мии, крепились к стенам на аккуратных стальных скобах, будто кто-то совсем недавно прошёлся по этому коридору, поправляя каждую деталь.

Каждые три шага по обе стороны — огонь. Тёплый, ровный, настоящий. Между ними — тяжёлые колонны, испещрённые надписями на языке, которого Миа не знала, но ощущала в них... ритм. Будто буквы хотели ей что-то сказать, нашептать, напомнить.

Свет ослепил её, и она на мгновение зажмурилась — и лишь потом позволила себе улыбнуться. Да, глаза щипало, да, всё тело болело, но от жара факелов ей стало немного легче. Тело проснулось.

А вот душа — нет. Она ещё не успела поверить, что кошмар закончился.

И именно тогда, без предупреждения, будто кто-то нажал на внутреннюю кнопку, Миа расплакалась. Не капризно, не истерично — тихо и горько. Так плачут те, кто выжил.

Слёзы катились по лицу, как дождь по стеклу, и несли с собой всё: образ Эхитриса и Мастера Лабиринта, зловещий туман, вопли, липкую сырость, одиночество. Всё, что в ней копилось, вышло наружу.

Но даже слёзы, как известно, когда-то заканчиваются.

Она отдышалась, вытерла лицо и пошла дальше — по тоннелю, что теперь шёл по спирали, будто закручивался вглубь. Каменные стены были всё такими же ровными, будто их шлифовали века.

Миа нащупала сумку и, только дотронувшись до неё, поняла: вся мокрая насквозь. Сердце кольнуло тревогой.

Дрожащими руками она стала вытаскивать всё, что было внутри: грибы, зеркальце, самоучитель, шкатулка... и, конечно, книга. Та самая книга. Дедушкина.

Самоучитель раскис. Грибы покрылись слизью. Но вот книга...

Книга была суха. Ну, почти. Обожжённые страницы хрустели, как высушенные листья, но чернила не потекли, символы не расплылись. Вода, будто бы не решилась коснуться её содержания.

Миа вглядывалась в неё долго, как будто та вот-вот раскроет свой секрет. Но книга молчала. Она просто была. И этого — уже было достаточно.

Она разложила всё на полу, отжала одежду — мокрая ткань шлёпнулась у её ног, оставляя тёмные пятна.

Пелерина хоть и сырая, но всё же спасала от холода, и Миа, повесив всё остальное на ближайшие факельные скобы, принялась за ревизию.

Из еды уцелело немного — пара грибов, и то не самых аппетитных. На один раз перекусить. Потом — неизвестность.

Самоучитель ещё можно было спасти, а потому, девочка распахнула его и поставила на пол рядом с собой. Шкатулка и зеркальце отправились обратно в сумку.

Миа всё ещё хотела есть но сейчас, согретая, уставшая и сытая надеждой, она прислонилась к стене, укрылась пелериной — и заснула.

И на этот раз, тьма к ней не пришла.

Во сне она вернулась в сад. Не в Лабиринт. Не к Эхитрису. А в тот самый ниссовый сад — тот, что у дома, где пахнет ветками и хлебом, где можно ходить босиком по мху.

Тёплый камин мерцал в окне. За окном — кострищенский вечер: спокойный, почти сказочный.

Пели. Кто-то пел. Так нежно, так тихо, что сердце оборачивалось ушами.

Но никто не замечал этого пения. Все вокруг — улыбались, разговаривали, как будто всё хорошо.

И было хорошо. Кострище изменилось.

Стены стали чище. Дома — полны света и жизни. Между крышами — пёстрые верёвочки с бумажными фонариками.

Ни одного кромешника. Ни клочка тьмы. Даже тени — будто растворились в свечах.

К Мии подошёл дедушка. А с ним — тётя Вивзиан, дядя Червид, друзья.

Они смеялись. Окружили её. Вели за руки в центр города.

И там — не было Мемориала.

Была лестница. Витая, круговая, такая высокая, что голова запрокидывалась.

— Наверх, — шептали они. — Ты должна идти наверх.

И она пошла. Под шум толпы. Всё выше. И выше.

И вот — серебряная скоба. Ручка. Она взялась за неё. Потянула.

И тут свет. Белый, яркий, ласковый.

Толпа ликовала.

Руки — десятки рук — тянулись к ней, не хватая, а помогая. Не рвали — поддерживали.

И она поддалась. Потянулась. И всё вокруг вспыхнуло светом.

Тот голос, тот, что пел — теперь был у самого её уха. Он звал её.

И Миа пошла к нему.

«Когда надежда почти иссякла, а вера сошла на нет — Явился он, и тихо произнёс: «Идём»

Миа проснулась от покалывающего холода. Приоткрыв глаза, она обнаружила, что тоннель, когда-то озарённый ровным светом, теперь утратил почти все свои огни. Лишь несколько усталых факелов догорали вдалеке, словно звёзды, которые вот-вот падут. Тьма уже подползала ближе, мягкая, сырая, хищная.

Не желая быть проглоченной этой тьмой, Миа щёлкнула пальцами, и между ними с дрожью зажёгся крохотный огонёк. Он осветил мир вокруг неё — всего на метр, не больше, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя живой.

Вещи на ободе всё ещё были сырыми, но уже не такими тяжёлыми от влаги. Она поспешно натянула на себя одежду — не столько из-за приличия, сколько из-за всё нарастающего холода, впивающегося в позвоночник.

Самоучитель по чарам выглядел так, словно его смачно пожевал какой-то библиотечный монстр: корешок расползся, листы сморщились, потрескались, и хранили запах сырости, будто воспоминание о затопленном тоннеле. С надеждой, какой обладают только дети и безумцы, Миа аккуратно вложила его в сумку, прижав дедушкиной книгой, словно тем самым надеясь передать ей немного защиты.

Затем — грибы. Отсортировав их с такой серьёзностью, с какой алхимики отбирают ингредиенты для эликсиров, Миа приступила к импровизированной готовке. Держа грибы над своим огоньком, она обжаривала их по одному, терпеливо, осторожно. Огонь жёг пальцы, и ей приходилось выжидать, пока гриб немного остынет, прежде чем продолжать. Пахло чем-то землистым, и, едва-едва — сырой древесиной. Но когда первый кусочек оказался у неё на языке — он показался пищей богов. Тепло, текстура, вкус — всё это воскресло в ней, как воспоминание о доме.

Её желудок был недоволен скромным угощением, но сердце и разум — насытились. Пусть и ненадолго.

Съев последний гриб, Миа поднялась. Её ноги всё ещё были немного ватными, но девочка ступала ровно. Она двинулась по спиральному тоннелю, стараясь не смотреть назад. Только вперёд, на угасающие головки факелов, которые, как маяки, отмеряли путь.

Тоннель извивался, как живое существо — не просто дорога, а нечто, что думало, дышало, выбирало, куда направить и кого впустить. Он закручивался спиралью, петлял, вился к самым глубинным глубинам. Камни под ногами становились гладкими, отполированными временем или чьими-то слишком частыми шагами.

И свет… Он вернулся.

Сначала — осторожно. Тусклые язычки пламени дрожали в нишах стен, словно боялись быть замеченными. Потом — ярче. Факела горели ровно, как по линейке. И тут девочка поняла: огонь двигался не с ней, а навстречу. Как будто кто-то шёл отсюда и зажигал каждый факел по пути, двигаясь назад.

Последовательность была обратной.

Это значило только одно: в тоннеле кто-то бывает. Часто. Достаточно часто, чтобы не дать свету угаснуть.

И эта мысль зажгла в груди Мии крошечную надежду, пускай ещё не пламя — но уже искру. Может, где-то впереди есть кто-то живой. Путешественник. Или — целое поселение. А если очень повезёт — путеводец. Тот, что сможет сказать: «Ты хочешь домой? Иди за мной».

Она почти побежала, не чувствуя усталости. Живое пламя надежды гнало её вперёд быстрее, чем голод или страх могли удержать.

Когда тоннель наконец перестал петлять и выпрямился, факелы засветились с новой силой — так ярко, будто встречали гостью. И вот — поворот. Резкий, как щелчок кнута. И сразу за ним — валун. Большой, отполированный, почти как кострищенский мемориал. На нём — белоснежные письмена. Не просто каракули, а знаки. Живые. Пульсирующие.

Миа пискнула от радости. Указательный Камень.

Камни эти были редкостью, почти реликвиями. Они стояли лишь на значимых путях — тех, что вели не в никуда, а в определённые области, без намёка на обман или фальш. Каждый путник, что проходил мимо, оставлял послание: направление, предупреждение, совет, шутку. Но во всех них был опыт, боль, и надежда сотен ног.

Она припала к камню, почти уткнувшись носом в белые черты. Почерк был немного торопливый, кривой, но читаемый. Левый тоннель — день пути — и перед тобой «Серые Шахты». Два дня дальше — что-то ещё. Название было затёрто, и заменено звездой, окружённой знаками вопроса, как загадка, которая пока что не хочет быть разгаданной.

Были и другие метки — схроны, лазейки, короткие пути, подозрительно заманчивые. Но Миа не сильно доверяла им. Мало того, что там может быть ни души, так более того, там может быть что-то настолько живое, что она пожалеет о своём решении.

А потому, она сделала выбор.

Серые Шахты. Прямо. Без отклонений. Белый треугольник, над каждой аркой — вот её путеводная звезда. Всё просто.

И девочка пошла. Не спеша. Не бегом. Как идут те, кто знает, что в конце дороги — не просто конец, а что-то значительное. Что-то, ради чего стоит идти.

Но едва шаги Мии затихли в сгущающемся мраке прямого тоннеля, как за Указательным Камнем что-то пошевелилось.

Словно сама тень от камня обрела чужую тень — вытянувшуюся, неестественно высокую, облачённую в мантию с капюшоном. Свет от ближайшего факела дрогнул, стал зыбким, будто осознал чьё-то присутствие.

Фигура возникла из воздуха — не с треском, не с шорохом, а с бесшумностью, которая страшнее любого шума. Как будто она всегда была здесь. Просто никто не смотрел в нужную сторону.

Вот тень подняла руку. Изломанные пальцы прошли над письменами, не касаясь камня, и слова послушно поползли, стираясь, переливаясь и перетекая в другие. Теперь путь, что вёл к «Серым Шахтам», заканчивался словом, в котором угадывались ноты безысходности: «Тупик».

На мгновение воздух наполнился удушающим запахом гари. Зелёные искры вспыхнули, вырвавшись из-под капюшона, закружились и упали, будто погибшие светлячки.

А тень… тень исчезла. Не ушла. Не убежала. Просто — перестала быть. Как стирается пыль с могильной плиты.

Указательный Камень остался недвижим. Молчалив. Верен. Но уже не для Мии.

И вот бедняжка — полная решимости, с наивной верой в порядок мира — всё шагала и шагала вперёд. Белые треугольники, выцарапанные на камне, мерцали у неё перед глазами, будто фонарики, прокладывающие дорогу домой. Она не знала, что идёт в пустоту. Не знала, что каждый её шаг — в никуда. Она верила. Этого пока было достаточно.

Но вскоре тишина стала слишком густой. Слишком вязкой. Её собственные шаги начинали звучать подозрительно чужими. Тогда, Миа покопалась в сумке и достала шкатулку. Завела её, щёлкнув ключиком, и опустила обратно в сумку. Колесико внутри запело, и по тоннелям разнеслась тоненькая, едва слышная мелодия.

Эхо не торопилось повторять ноты. Оно переваривало их, глотало, выплёвывало обратно, как будто музыка рождалась в чьём-то чужом горле. Но Миа улыбалась. Она начала слегка покачиваться, напевая в такт шкатулке, как будто танцевала с собственными страхами. На время она совсем забыла о знаках.

И вот, когда последние ноты со вздохом растворились в воздухе, девочка уткнулась лбом в стену.

— Ой, — сказала она и потёрла лоб. — Совсем задумалась...

Она вернулась, оглянулась на арку. Треугольника не было. Прищурившись, она пошла чуть дальше назад… и вот он — белый знак, гордый и невозмутимый, как будто никуда не исчезал. Но был он уже над другой аркой.

— Вот я глупая! — хихикнула Миа, хлопнула себя по лбу и свернула в нужный тоннель. — Подумать только, если бы пошла не туда и заблудилась? Вот смеху-то было.

И лишь её мысль едва успела оформиться — как девочка снова оказалась у тупика.

Но смешно ей не было.

Сначала пришло недоумение. Потом — сомнение. Потом — тревога.

Она вернулась назад. Треугольник был. Знак был. Но путь — нет. Только глухая, безликая стена. И тогда в ней что-то сдвинулось.

Миа побежала — от арки к арке, от коридора к коридору. Все они обещали выход, и все вели в никуда. Знаки исчезли. Белые треугольники стерлись, будто кто-то прошёл следом и выскоблил их ножом. Тупик. Тупик. Тупик.

Она кружила, как пойманная в банку бабочка, ища хотя бы щёлку. Дыхание сбивалось, грудь сжималась. Девочка рухнула к одной из стен, пытаясь отдышаться, но воздух казался тяжёлым, как камень, и таким же холодным. Она всхлипывала, и каждый вздох звучал, как крик помощи, которому некому было ответить.

И вот — она сорвалась. Закричала. Сильно. Пронзительно. Отчаянно.

Крик пронёсся по тоннелям, метнулся в ответ, и, не найдя выхода, начал возвращаться. Стены, казалось, подались вперёд. Тоннель сжался, как нора, в которую не влезть, как пасть, готовая сомкнуться.

Огонёк Мии мигнул… и потух. Просто исчез, словно устал надеяться. Без него тьма была тотальной, осязаемой. Чёрная вуаль сползла с потолка, сдавила её плечи, заползла под веки.

Миа замерла в темноте. Один на один с пустотой. Без выхода. Без света.

Она дрожала — изнутри, снаружи, целиком. Глаза лихорадочно бегали по темноте, как будто пытались ухватиться хоть за что-то. И в то же время смотрели прямо в никуда. Горячие слёзы блестели на щеках, но вместо привычного страха в ней вспыхнуло что-то иное. Гораздо древнее. Гораздо сильнее.

Злость.

— Ты думаешь, я не поняла, что это ты? — прошептала Миа, стиснув кулаки.

Но когда ей никто не ответил, она закричала — в темноту, в безмолвие, в саму глотку Лабиринта:

— Чего ты добиваешься?! Всё равно ведь ничего не получишь!

Тишина замерла.

А потом — треснула.

— Неужели? — произнёс голос, и он был не просто холоден — он был лишён тепла как понятия. — Мне ничего не стоит подождать, пока ты умрёшь. Грибочки — детский перекус, одёжка — мокрая тряпка. Вот она, юная путешественница Четвёртой Эпохи.

Из воздуха, как будто вытекший из дыма, сложился лик. Бледный. Высокий. Неестественно вытянутый, как отражение в треснувшем зеркале. Он источал гарь и мрак.

Мастер Лабиринта.

Миа отшатнулась, закашлялась — воздух вокруг него был ядовит.

— А как плясала, как кружилась, бедняжка, — голос Мастера искажался, как будто кто-то пытался спародировать ребёнка, но получалось только пугающе неуместно. — Такая мелодия… такая глупенькая вера. Как мило.

— Но я всё ещё здесь! — выкрикнула Миа, и голос её сорвался — с треском, как сухая ветка. — Я жива! Если бы ты хотел убить меня — ты бы это уже сделал!

— Да. — Мастер начал двигаться вперёд, и каждый шаг был будто скольжение когтя по стеклу. — И ты не представляешь, как я этого хочу. Сжать своими сломанными пальцами твою тонкую, хрупкую шею. Растереть в пыль меж стен. Увидеть, как свет гаснет в твоих теряющих надежду глазах… — Он на издал хрип, будто смакуя образ. — Но нет. Я люблю поиграть. Люблю смотреть, как дети, дерзкие и глупые, сами себя ломают. Как ты, Миандра. Как ты, влекомая самой смертью на погибель.

Миа отступала назад, пока спиной не упёрлась во что-то. Камень? Стена? Что-то подалось. Из трещины — тонкий, упрямый лучик света. Мастер не заметил. Он всё приближался, словно вытягивался из собственной тени, и тянул к ней бледную руку.

— Ты… ты просто трус… — прошептала Миа. — Я же ребёнок. Почему ты так жесток?

Мастер усмехнулся. Беззвучно. Бесстрастно.

— Потому что мне всё равно. Возраст — это цифры. Слабость — это шанс. В этом мире не важен твой пол. Твой возраст. Есть только жизнь и смерть. И если жить не каждый заслуживает, то вот умереть — заслуживают все.

Он выдохнул залп искр, и в этот миг Миа изо всех сил оттолкнулась. Стена за её спиной рухнула, впуская свет. И как только он коснулся тьмы — Мастер исчез. Растворился, как мираж. Осыпался пеплом.

Миа упала вперёд, больно ударившись подбородком о камень, едва не выбив зубы. Но — была жива.

Она подняла глаза… и поняла, что снова находится у Указательного Камня. Только теперь письмена на нём изменились. Угрозы. Предупреждения. Мольбы о пощаде, нацарапанные кровью.

Кровь. Багровая, густая, как сироп, она сочилась из-под основания камня. И шептала. Отчётливо, вслух, дрожащим голосом безо рта. Эти же слова. Те же угрозы. Те же мольбы.

Миа вскрикнула и отпрянула, кровь тянулась за ней, бурля и стеная. Она делала поглотить девочку. Добавить её к сонму голосов. Но Миа не делала этого. Она развернулась и побежала. В соседний тоннель. Без плана. Без мысли. Просто — прочь.

И тут — удар. Мягкий, но сдержанный. Как будто она врезалась в движущийся шкаф. Пальцы сами вцепились в ткань — тяжёлую, чуть шероховатую, как шубу. Миа не думала о последствиях. Просто прижалась. И закричала:

— Пожалуйста… помогите! Он убьёт меня! Мастер Лабиринта! Я хочу домой… я просто хочу домой…

Но тут же приготовилась к худшему. К жёсткой хватке. К острому лезвию ножа. К равнодушному взгляду, который безмолвно скажет: «Слишком поздно, девочка».

Но вместо этого… тишина. А потом — прикосновение. Тёплое. Нежное. Осторожное.

Ладонь легла ей на макушку, и мягко провела по ней. И это было достаточно, чтобы на секунду поверить: ещё не всё потеряно.

Подняв заплаканные глаза, Миа с удивлением поняла: она уткнулась вовсе не в шубу, как подумала сперва, а в бороду. Не просто бороду, а самую длинную, самую растрёпанную седую бороду, какую только можно представить. Она струилась вниз, словно поток времени, теряясь где-то в складках серо-синей мантии, пахнущей костром, курительной смесью и старой бумагой.

Это определённо был майлир. Над его бородой торчали пышные усы, такие же седые и капризные, из-под которых едва проглядывала тонкая, чуть изогнутая улыбка — как будто кто-то пририсовал её угольком. Голову венчала шляпа: широкополая, помятая, с прогибом на макушке, будто кто-то частенько использовал её вместо мешка для зёрен.

Незнакомец чуть приподнял поля, и Миа увидела глаза — золотые, как янтарные огни. Они светились мудростью, весельем и каплей шалости, которой не смогли вытравить ни годы, ни сам Лабиринт. Лицо было древним, но не старым: тем лицом, которое давно должно было осесть в покое, но всё никак не желало сдаваться.

Он опустился на одно колено — при этом всё равно был выше Мии почти на две головы — и тихо, ласково произнёс:

— Не бойся, дитя. Он не тронет тебя. Здесь ты в безопасности.

Миа моргнула. Сердце стучало в груди, как пойманная птица, но вдруг ей стало немного… спокойнее внутри. Она робко обернулась за его спину — и ахнула. Там, посреди тьмы тоннеля, стоял воз, высокий, скрипучий, заставленный мешками, сундуками, кипами пожелтевшей бумаги и подвязанными колокольчиками. Один из мешков даже шевельнулся. Или ей так показалось.

— Вы… вы торговец? — спросила она, с трудом переводя дыхание.

— Я — фольклорист, — ответил он с достоинством. — Меня зовут Карстиас. Но все зовут меня просто дедушка.

— Де-душ-ка? — переспросила Миа, разложив слово по слогам, словно новое заклинание.

— Да-да. Дедушка Карстиас. То ли из-за бороды, то ли потому, что рассказываю всем сказки, даже когда не просят. — Он усмехнулся, поднялся с колена, и макушка его шляпы едва не задела потолок. — Полагаю, ты заблудилась, юная…

— Миа. «Миа Таульдорф», —быстро произнесла она. — Всё началось с одной книги… Я должна была её спрятать, но мой дядя…

— Понимаю, понимаю, — добродушно прервал её Карстиас, как будто уже слышал тысячи таких историй, но каждая всё равно была для него новой. — Видно, путь у тебя был не из лёгких. Пойдём, расскажешь по дороге домой.

— Домой? Вы… вы действительно можете отвести меня домой?

— А чего бы мне и не отвести? — Он пожал плечами. — Конечно, если ты хочешь продолжить своё приключение — я не стану вмешиваться. Я, в конце концов, не вор историй. Только собиратель.

Он подмигнул и взялся за повозку, которая, казалось, начала двигаться сама, как только он к ней прикоснулся.

Миа стояла на месте, пытаясь понять, шутил он или говорил серьёзно. Всё это казалось слишком… добрым, чтобы быть правдой.

Карстиас, заметив, что девочка замерла, снова обернулся.

— Кстати, ходят слухи, что где-то в этих тоннелях завёлся огненный савверн. Я бы не стал проверять, правда это или нет… особенно если не хочется отыграть роль поленьев. Понимаешь, о чём я?

И Миа, пусть и немного неуверенно, сделала шаг к нему. А потом — ещё один.

И свет за их спинами чуть окреп.

— Огненный савверн, господин? — переспросила Миа, стараясь идти в ногу со стариком.

— Просто дедушка, Миа, — мягко поправил Карстиас, не оборачиваясь. — Не люблю формальности. Формальности — это для протоколов, а не для разговоров.

— Простите, — пробормотала она.

— Ничего страшного, — сказал он, одарив её улыбкой, тёплой, как плед у камина. — Да, огненный савверн. Это стихиал — существо, сотканное из чистого элемента. Было время, когда их было неисчислимое количество, но ровно четыре вида — по числу стихий, и все они заглядывали в Астум с того конца плана, который мы называем Саввернумом. Ах, какие же они были шалуны, эти стихиалы. Пакостники знатные. То из фонтанов оросят честной народ, то заставят запустят такого ветра, что можно было лично познакомиться с высотой птичьего полёта…

Он вздохнул с ласковой ностальгией, будто вспоминал не стихийных духов, а непоседливых внуков.

— Но и пользы от них — видимо-невидимо. Особенно от земляных. Прекрасно ищут редкие руды, любят возиться с цветами и овощами. Уж как алхимики их обожают — песенки слагают.

— А огненные? — заинтересованно спросила Миа. — Они кому-то помогают?

— Ну, если их запереть в камине или фонаре — пожалуй. — Карстиас хмыкнул. — Но в остальном… Это существа не столько полезные, сколько непредсказуемые. Стоит только отвернуться — и вуаля, вместо дома пепел. Особенно они неравнодушны к бородам.

Он осторожно пригладил свою, словно проверяя, цела ли ещё, и посмотрел на девочку так, будто доверил ей великую тайну.

Миа прыснула со смеху.

— А что он тогда делает в этом тоннеле? Здесь же и жечь-то нечего. Ни дерева, ни соломы...

— Как это нечего? — удивился Карстиас. — А факелы? Видела их в спиральном проходе? Его огненных рук работа.

Миа вздрогнула. Её улыбка исчезла с лица так же быстро, как свет гаснет при сквозняке.

— Я думала, это кто-то… ну, кто-то добрый зажигает их, чтобы путники не сбивались с дороги.

— О, было бы весьма благородно, не спорю. — Старик весело кивнул. — Даже написал бы о таком легенду. Представь: Безымянный Герой, пробирается сквозь глубины, чтобы день за днём зажигать факелы в забытом лабиринте. А сколько тут символизма! Немного типичного — но в этом вся суть легенд.

Он подмигнул и тихонько рассмеялся — так, будто весь мир был не больше, чем одна его старая шкатулка с историями. Миа почувствовала, как внутри снова становится немного теплее.

И тут раздался очень-очень неловкий звук. Такой, который, казалось, эхом отразился даже от самых смущённых мыслей.

Живот Мии жалобно заурчал.

Девочка покраснела и уставилась в сторону, притворяясь, будто изучает архитектуру тоннеля.

Карстиас, конечно же, всё услышал. И не то, чтобы он что-то сказал, но его бровь повела себя весьма красноречиво. Он остановился, кивнул девочке и молча направился к повозке.

— Нет-нет, правда, не стоит, я бы... — забормотала Миа, но Карстиас уже извлёк из кожаного мешка полоску вяленого мяса. Она блестела тонкой соляной корочкой, и Миа, как бы ей ни хотелось выглядеть достойно, едва не захлебнулась слюной.

— Если бы ты изголодалась чуть сильнее, я бы тебя тащить должен был, — рассудил Карстиас, протягивая ей еду. — А я стар, хрящеват и склонен к нытью. Так что ешь, и не спорь. Конечно, могу отвезти тебя прямо до ближайшего селения, но представь, что скажут жители, когда увидят, как старик везёт исхудавшую девочку с полной телегой провизии. Ещё подумают, что я голодом тебя морил.

— Справедливо, — признала Миа, жуя с таким рвением, что звук эхом разнёсся по тоннелю. — О, как же это вкусно... В сто раз лучше, чем слегка поджаренные грибы.

— Грибы, говоришь? — Карстиас приподнял бровь. — Ты что-то упоминала о дяде.

Миа проглотила очередной кусочек и заговорила поспешно, будто слова сами вырывались из неё, пока рот ещё не занят едой:

— Он... он кромешник. Злой и бессердечный. После смерти моего дедушки, он стал помыкать мной как служанкой. Я должна была приготовить ему ужин, но не успела, и он... — девочка сглотнула слюну — он попытался пристрелить меня прямо у городских врат. Ну, я и побежала... а потом всё завертелось. Я потерялась. А там этот Мастер Лабиринта...

На этих словах Миа нахмурилась, и в её глазах снова мелькнул тот самый страх — глубинный, холодный, оставляющий после себя пустоту.

— И как давно ты тут? — мягко спросил Карстиас.

— День. Или два. Хотя кажется... что год. Или больше.

— А откуда ты родом, говоришь?

— Из Кострища.

Карстиас резко натянул поводья, так что телега едва не всхрапнула от возмущения.

— Упаси меня Трилунье... — прошептал он. — Эвона куда тебя занесло. Мы ведь сейчас почти у самой южной кромки Западного Лабиринта.

— Это всё он, — прошептала Миа. — Мастер Лабиринта. Он сбросил меня на нижние ярусы тоннелей. Я встретила там склизкое чудовище, а потом… потом эхи... ну, эхо-зверя. Не хочу произносить другое название.

Карстиас понимающе кивнул. Некоторых имён и вправду лучше не называть — не потому, что они страшные, а потому что их обладатели слушают.

— И ты в одиночку пережила всё это? Позволь спросить, сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — чуть слышно ответила Миа, отводя взгляд.

Карстиас прищурился, как будто смотрел на нечто драгоценное, но давно потерянное.

— Одиннадцать, — повторил он. — Тогда ты самая храбрая и везучая девочка, которую я когда-либо встречал.

Миа скривилась:

— Да что вы... Вы не слышали, как я вопила и умоляла о помощи. Я в панике носилась, как трусливая пташка. Какая тут храбрость?

— Ах, дитя моё, — вздохнул Карстиас, — храбрость не в том, чтобы не бояться. Настоящая храбрость — это делать шаг вперёд, когда всё внутри кричит «прячься». Великие герои — те, кто дрожали, как листья, и всё равно продолжали идти. А то, что ты избежала лап чудищ... хм. Это, знаешь ли, талант. Или великая, очень своевременная удача. А может быть, и то и другое.

Он протянул ей ещё кусочек мяса. Девочка покорно приняла его.

— А что за книга, собственно? — вдруг спросил Карстиас, как бы между делом, поправляя полы своей мантии. — Ты ведь говорила, что она принадлежала твоему дедушке, да?

— Да, я… — Миа запнулась. Она ведь этого не говорила. Только о том, что хотела книгу спрятать. — Простите, но… откуда вы знаете, что она дедушкина?

Карстиас чуть склонил голову набок, и его широкополая шляпа съехала так, что глаза спрятались в тени. Он постучал себя по груди, словно проверяя, где там карман с отговорками.

— Догадался, — с ленивой улыбкой ответил он. — Сомневаюсь, что такая юная особа, как ты, могла бы носить с собой знания, которые нужно прятать.

— Ну, а вдруг это книга моей бабушки? Или родителей? — не сдавалась Миа.

Карстиас глубоко вздохнул, как это делают те, кто знают больше, чем говорят, но пока что не спешат рассказывать всё.

— Я заглянул тебе в глаза, девочка. А в них — пустота, в которой могли бы храниться иные любимые лица, но она до последнего держится за одно единственное. Дедушкино. Всё остальное — давно кануло в забвение.

Миа потупила взгляд. Это было… удивительно точно.

— Вы правы. Он был всем. Родителей я совсем не помню… разве что голос мамы иногда вспоминается, будто эхом. О бабушке дедушка почти не говорил. А он сам — растил меня с пелёнок. Всё, что я знаю и умею, — всё от него. — Девочка сняла сумку и осторожно достала из неё книгу, с той бережностью, с какой вынимают драгоценности, что умеют шептать. — В день своей смерти… он отдал её мне. Сказал, что в ней спрятаны великие знания. Но книга зашифрована, и я не знаю, как мне с ней быть.

К этому моменту они вошли в высокий тоннель, потолок которого терялся в чернильной темноте. Пространство здесь было иным — не давящим, а почти священным. Карстиас остановил повозку, обвёл всё взглядом, и, довольный, опустился на край.

— Здесь мы остановимся на ночь, — сказал он, и снова похлопал себя по груди. — Надеюсь, ты не возражаешь.

— Конечно, нет, — быстро ответила Миа.

— Могу взглянуть на книгу?

Она молча протянула её. Карстиас провёл пальцем по потёртой обложке, пролистал страницы сначала небрежно, потом внимательнее. Он пару раз хмыкнул, как знаток, что не в первый раз видит подобные книги, но который притворяется что это не так.

Наконец, он вернул книгу девочке и с лукавым блеском в глазах заявил:

— Тебе дорога в Верховное Книгохранилище.

Миа вскинула голову, как будто он предложил ей отправиться на луну.

— Ой, да это же сказки! Тётя Вивзиан всегда говорила, что такого места не существует.

— А тётя Вивзиан там бывала? — Карстиас поднял бровь.

— Ну… не уверена.

— Вот и я не уверен. А я там был. Не раз. — Он извлёк из-под плаща тонкую трубку, насыпал в неё смеси, поджёг щелчком пальцев — и пустил вверх дымное колечко. — Когда Тьма поглотила Астум, и Лабиринт начал расти, были те, кто не растерялся. Они перенесли на глубинные уровни всё, что осталось от поверхности. Самую суть. Знания. Книги. Истории. Легенды. Всё это теперь охраняет Госпожа Сианэль Эссэрид. Её предки были в числе тех, кто спас культуру от забвения.

— Значит… дедушка не выдумывал? Он тоже рассказывал, что был там, — Миа растерянно почесала затылок. — А там… там правда есть кто-то, кто сможет расшифровать эту книгу?

Карстиас затянулся глубже и выпустил в воздух целую спираль дыма.

— Нет. Но там есть книги, которые помогут тебе научиться делать это самой. — он подмигнул, — А такие знания куда ценнее любых готовых ответов.

Миа задумалась.

Сердце её рвалось домой — туда, где всегда тепло, где ждут верные друзья и любящие тётя Вивзиан и дядя Червид. Но книга… Книга была больше, чем просто предметом. Она была обещанием, головоломкой, наследием. Ответом.

А Карстиас… Он знал дорогу. И к Кострищу, и к Верховному Книгохранилищу. Может, он сможет сопроводить её и туда, и туда? Или хотя бы не даст затеряться снова.

Пока Миа переваривала свои мысли, Карстиас не терял времени даром. С ловкостью старого торговца чудесами он извлёк из повозки небольшой свёрток, раскрыл его и вынул несколько ухоженных, ровных поленьев — как будто они были специально подобраны для самого комфортного горения в тоннелях. Он уложил их в костёр, вытянул вперёд руку и громко, с удивительной для такого усталого на вид старика чёткостью произнёс:

— Ёронция!

Поленья вспыхнули так ярко и охотно, будто только и ждали своего часа. Тьма, в которой прятались мрачные углы тоннеля, отпрянула, и всё вокруг сразу стало теплее — и на ощупь, и на душе.

— Ого! — выдохнула Миа, моргая, как сова, впервые увидевшая фонарь. — А я всё «огоньком» пользовалась…

— Понимаю. Но чары пламени — штука куда капризнее. Да и не всякий маг за них возьмётся, — ответил Карстиас, качнув рукой, на пальце которой поблёскивало кольцо с вкраплением рубина. Оно явно нагрелось, и старик невольно встряхнул пальцами. — Вот, видишь.

— А у меня получится так же? — с надеждой спросила девочка, глядя на него снизу вверх, как смотрят воздыхатели на своих кумиров.

Карстиас задумался. По-настоящему задумался — не из вежливости, не ради паузы. Его взгляд затерялся где-то в пляшущем огне, будто он перебирал в уме все те варианты, где её путь может свернуть не туда.

Наконец, он слегка улыбнулся, и кивнул.

— Конечно. Если будешь тренироваться. И если не пожалеешь пальцев.

Миа вспыхнула от радости, хлопнула в ладоши и тут же полезла в сумку. Из неё, словно сокровище, выглянул, рассохшийся Самоучитель по Чарам.

— Смотрите! Мне дядя Червид его подарил. Я уже выучила Кинэцию и Иттарэцию. Представьте себе — я подняла чарами свой сапог и умудрилась зачерпнуть воду из колодца!

— Вот это находчивость! — хмыкнул Карстиас. — Я бы, пожалуй, просто обул его. А ты — со вкусом.

Миа смущённо заёрзала, но улыбка не сходила с её лица. Быть похваленной настоящим чародеем — всё равно что получить в дар перо Кисмэры.

— Посмотри-ка, твой Самоучитель совсем развалился, — заметил Карстиас, постучав по корешку. — Ну-ка, покажи мне Иттарэцию в действии.

Девочка замялась. Хотела — сильно. Но где-то в животе затаилось сомнение: а вдруг заклинание не сработает? А вдруг он подумает, что она невежда?

Но, откашлявшись, она решительно натянула свой кольцо-проводник на палец, подняла его вверх и чётко произнесла заклинание.

Самоучитель, словно услышав знакомый голос, задрожал, затрепетал и вдруг сам собрался в единый, плотный том — с новым швом, с гладким корешком, и даже с чуть более яркой обложкой, чем была раньше.

— Отлично. Просто великолепно, Миа, — сказал Карстиас, вернув ей книгу. — Вижу, ты не просто выживала в Лабиринте — ты училась.

Он бросил в костёр ещё одно полено, из которого вырвался ещё более яркий, почти праздничный огонь.

— А теперь — еда. Завтра нас ждёт долгая дорога. До Серых Шахт ещё полдня пути, и я предпочитаю не встречать тамошнюю стражу сонным и на голодный желудок. У них и так с чувством юмора напряжённо.

Миа не совсем поняла, что именно имел в виду Карстиас, но спрашивать не стала. Она уже усвоила: старик редко говорит прямо. А кроме того, он вдруг так увлечённо взялся за готовку, что спорить с ним было бы просто невежливо. И совершенно лишено смысла.

Сначала был сыр: крошечный кусочек, будто срезанный прямо с луны. После, мёд — густой, липкий, как сон, оставшийся на губах после пробуждения. Их вкусовое сочетание, приятно удивило девочку. Но самым удивительным оказался суп. Настоящий. Не из сушёных грибов и кипятка, а суп, в котором смешались ароматы забытого детства, дремлющих в корнях деревьев тайн, и тех заклинаний, что передавались из поколения в поколение, пока не стали просто «рецептами».

Он был одновременно домашним и диким, как будто его когда-то варили в котелке, что висел над костром у самого края света. Вкус супа обнимал изнутри, грел сильнее, чем заклинания. И когда Миа доела последнюю ложку, она совершенно забыла о своих страхах, о грибах, растущих на пепле, и даже о тревожных снах.

Ничто так не убаюкивает, как сытый желудок и тёплая компания.

После ужина Карстиас соорудил для неё лежанку прямо на повозке, среди мягких тюков и шерстяных накидок, пахнущих дымом, травами и временем. Сам он устроился на полу, завернувшись в старый палас.

Миа не спешила засыпать. Впервые за многие часы — или дни? — она чувствовала себя в безопасности. Не среди стен. Не среди чудовищ. А среди искр, пляшущих над костром, и старика, что продолжал потягивать трубку, лёжа на полу.

Искорки над огнём трещали, крутились, падали в угли — и звали её. Пели огненную колыбельную. Кружили в танце, в котором не было ни начала, ни конца. И Миа, наконец, позволила себе просто… уснуть.

А во сне...

Она стояла среди букв. Не на ковре или полу, а на страницах — мягких, шелестящих под ногами страницах книги. Дедушкиной книги. Та, наконец, раскрыла перед ней свой секрет. Она впустила её в себя, и Миа шагала по строкам, между абзацами, сквозь метафоры и тире. Мир был сделан из слов — причудливый, полный смысла, но живой.

И там правил Дедушка Карстиас. Тот же, но другой. Немного выше. Немного светлее. С глазами, полными чернил и лунного света. Всё, что он писал на жёлтых полях пергамента, тут же оживало: бабочки с дымчатыми крыльями, мосты из стеклянных дождей, часы, идущие в не вперёд, не назад, а вверх, — всё появлялось, шевелилось, дышало.

Он увидел Мию и улыбнулся. И в ту же секунду в одной её руке возникла точно такая же книга, а в другой — чернильница с пером. Перо было не простое: лёгкое, как сон, но резкое, как истина. Миа открыла книгу, и её ослепил свет — не жгучий, а добрый. Тот свет, что бывает в мире, где Тьма никогда не ступала, даже на цыпочках.

Она поднесла перо к странице...

…а дальше — туман. Приятный, обволакивающий, как одеяло, в которое тебя завернули в детстве, чтобы унести на руках в кровать.

Миа спала, свернувшись калачиком на повозке, а рядом Карстиас, тот, настоящий, лежал у костра и тихо выводил на пергаменте строчку за строчкой. Иногда он посматривал на спящую девочку и улыбался, будто знал: что ей снится приятный сон, явлению которого он лично поспособствовал.

* * *

Последние несколько дней в Кострище повеяло холодом — не тем, что пробирается под куртку, а тем, что живёт в затылке, шепчет в ухо и заставляет родителей запирать двери на два замка, а детей — держать ближе к себе.

Городок, и без того мрачный, будто вылепленный из старых снов и дождевых вечеров, стал ещё тише. Ещё настороженней. После пропажи Миандры Таульдорф, нервы были у всех на пределе.

Со дня её исчезновения, костричане окончательно перестали позволять детям гулять без сопровождения. Взрослые, обычно занятые своими лавками, мастерскими и делами, теперь сами провожали сыновей и дочерей до школы и встречали их у ворот. Даже самые строгие и рассеянные отцы, те, что говорили: «Пусть учатся быть самостоятельными», теперь молчали. Потому что всё дело было не только в тоннелях — темных, заросших плющом и слухами — и не в неосторожной детской игре.

Дело было в кромешниках.

Они стали... вездесущими.

Два дня назад, Господин Бургомистр ввёл комендантский час. С тех пор улицы города начали заполняться странной, холодной тенью. Его элитоны рассыпалась по Кострищу, как сажа по полу. И пусть после того дня, комендантских часов больше не было, кромешники никуда не исчезли.

Они стояли у входов в булочные, у аптек и лавок. Они высились у дверей домов, как жуткие приведения. Некоторые даже поселились внутри храма и школьных коридоров — молчаливые, недвижные, словно статуи, но за их неподвижностью скрывалось что-то зловещее. Не злое — нет, никто не мог доказать, что кромешники сделали что-то плохое. Но всё в их присутствии внушало беспокойство: от странного подрагивания тощих пальцев до того, как их сияющие чужеродным светом взгляды будто царапали воздух.

Дети чувствовали это сильнее всех. Они ощущали это спинным мозгом, в кончиках пальцев и в пересохших горлах, когда пытались заговорить — и тут же замолкали, заметив чёрную тень в углу класса. Отныне играть на улицах было запрещено. Можно было выйти только до ближайшего дома — и только с разрешения родителей. А многие друзья жили далеко. На других улицах. В противоположных частях Кострища.

Теперь дружба жила через окна. Через письма. Через тайные, написанные мелом знаки, оставленные на краях парт и углах домов.

И, как это часто бывает, даже самых серых и забытых городах, подобным Кострищу, страх рос не от того, что случилось — а от того, что могло случиться.

Арцци прекрасно это понимал. Но теперь это не имело для него никакого значения.

Ранним утром, пока ещё все спали, мальчишка тихо выскользнул из окна своей комнаты, вцепился пальцами в старый, потрескавшийся фасад и, как тень, скользнул вниз по выступам. Он делал это не впервые — но теперь на его лице не было ни озорства, ни желания приключений. Только тревога. И решимость.

Вчера вечером он получил письмо от Данома. Бумага была смята, чернила местами размазаны — видно, писал в спешке, с дрожащими руками. Гнев застревал между строчек.

И Арцци его понимал. Потому что чувствовал то же самое. Исчезновение Мии выбило всех из колеи, но Даном, её друг с тех самых времён, когда они вместе гоняли пустые банки по дворам, с трудом мог сдерживать ярость. Он был уверен, как и Арцци, что дело тут нечисто. И если кто и мог устроить всё это с такой точностью и без следов — то это были элитоны Бургомистра. Эти молчаливые, пугающие тени, что с каждым днём всё плотнее облепляли город, как сорняки растущее в трещинах кирпича.

«Вивзиан бы не стала нападать на Бритта с пустого места», — написал Даном. — «По крайней мере, не первой. Не так. Не жёстко. Она явно что-то поняла».

Даже несмотря на то, что Даном никогда лично не встречал дядю Мии, он был уверен — без этого негодяя в истории что-то не складывается. Слишком много загадок. Слишком мало ответов.

И всё же — Арцци знал: ни он, ни Даном, ни даже Айла с Лэй, не могли открыто бросить вызов всей системе. Им никто бы не поверил. Их бы просто отправили по домам — в лучшем случае. А в худшем...

В худшем случае они присоединились бы к исчезнувшим.

Но это не означало, что они не могли искать. Искать правду. Искать следы. И сегодня Арцци собирался сделать именно это.

Он мягко спрыгнул на булыжную мостовую, замер в тени переулка и огляделся. Кромешники всё ещё рыскали меж домов, словно насекомые, отгоняющие свет. Их тусклые фонари не освещали улицы — скорее, окрашивали их в серый, липкий мрак. Плащи элитонов были натянуты до самых ботинок, скрывая лица, руки, да и вообще всё, что могло бы напоминать о их живом естестве. Но Арцци знал — под этими плащами иные сущности. Или уже не сущности совсем. Нечто между живым и мёртвым.

Затаившись в ожидании, он выждал, пока ближайший Кромешник не скользнёт за угол, и только тогда рванул дальше — короткими перебежками, как ловкая каса с ветки на ветку, — останавливаясь в нишах, за ящиками, под лестницами. Сердце стучало где-то в горле, но он держался. Потому что кто-то должен был это сделать.

И если взрослые боятся — значит, пора действовать детям.

Наконец, лавируя между кривыми переулками, Арцци выбрался на тихую улочку, где стояла та самая таверна — «Пылкий Камин». Её двери были заперты с того самого вечера, как исчезла Миа. Словно вместе с девочкой из города ушёл и весь смех.

С тех пор Арцци ни разу не видел тётю Вивзиан. И неудивительно — она потеряла гораздо больше, чем можно было выразить словами. А теперь «Пылкий Камин» стоял немой и пустой, будто выдохшийся. Только одно выдавало, что внутри ещё теплится жизнь: мутный свет в окне второго этажа, будто свеча в закопчённом фонаре. И сейчас он всё так же мерцал — за плотными шторами, словно стыдился быть замеченным.

Арцци мысленно пожалел бедную женщину — и пересёк улицу. Свернул за аптеку, где всегда пахло замоченными травами и чем-то чуть горьковатым, и вышел к знакомому дому близняшек.

Оглядевшись и убедившись, что кромешников поблизости нет, он нагнулся, поднял с земли кругленький камешек и метнул его в раму второго окна справа. Звук получился глухой, будто швырнул в подушку. Арцци поморщился, нашёл ту же гальку, и запустил ей ещё раз — с чуть большей решимостью.

Глухой «тук!» — за ним тишина. А потом — какое-то раздражённое бурчание, и окно со скрипом отворилось. На подоконнике показалась растрёпанная голова с лохматой копной и сонными глазами. Айла. Или Лэй. Поди разбери кто есть кто в темноте.

— Ты чокнулся, что ли? Или пылай-цветов надышался? — прошипела она сквозь зевоту. — Хочешь, чтоб тебя эти, с фонарями, утащили?

— Мне письмо пришло. От Данома. Он тоже верит, что исчезновение Мии не случайно. — выпалил Арцци, размахивая листком. — И у меня есть идея. Только мне нужна помощь.

При упоминании письма девочка исчезла, как тень в ночи, и через миг появилась снова — теперь держа за плечи своего заспанного двойника.

— Ну, что там у тебя, выкладывай. Быстро! — шепнула первая, явно Айла.

— Я хочу кое-что проверить. Это важно. Очень. Без вас не справлюсь.

— А я вообще-то спать хотела… — пробурчала Лэй, уже клонясь вперёд с закрытыми глазами. Айла едва успела подхватить её.

— Хватит скулить, Лэй! Дело касается Мии! — процедила она, потряхивая сестру.

— Миа бы тоже легла спать… — вздохнула Лэй, но встряска отрезвила её настолько, что она наконец открыла глаза по-настоящему.

— Просыпайся, чучело лохматое! — прошипела Айла и сжала плечо сестры так, что та вздрогнула. — Если сейчас ничего не сделаем, из дома нас уже никогда не выпустят. Ни на шаг.

Слова повисли в воздухе, как предупреждение. Или пророчество.

И в этот момент, в узком проулке за домом, что-то поскреблось — может, нархцэр. А может, и нет.

Время уходило.

— Давайте, девчонки, одевайтесь и выходите. Жду в переулке за булочной. — Арцци выглянул из-за угла, словно разведчик в стане врага. — И, пожалуйста, без всяких там ленточек, завитков и прочих парадов. Не тот случай, ага?

С этими словами он исчез в темноте, шмыгнув за угол.

Айла и Лэй переглянулись — с тем самым выражением, которое бывает только у близнецов, привыкших говорить без слов. И без лишних возражений бросились переодеваться. В шкафах для таких случаев всегда хранились неприметные наряды — скромные, дешёвые, не выдающие ни телосложения, ни возраста, ни социального положения. Серые холщовые сарафаны, потертые штаны, да чёрные башмачки, которые не блестят в свете фонарей. Взлохмаченные волосы тоже не остались в стороне — ни расчёски, ни ленты, только узел на затылке, затянутый наспех, вот и всё.

Родители спали буквально за стеной. Ещё чуть-чуть скрипа, и всё — провал. Но близняшки двигались с выверенной, почти волшебной осторожностью. Они будто сами стали частью дома — его шагами, его тенями, его тишиной. Доски пола под ногами не пикнули ни разу.

Ключ в замке повернулся с натянутым, хрустящим звуком, как будто и он сам не хотел, чтобы его крутили в такой час. И вот — одна, вторая, тень за порог. Словно их выплюнула темнота.

Дверь затворилась — и дом снова уснул, как будто ничего не произошло.

А две девочки уже скользили вдоль стены, сжавшись в единый силуэт, — туда, где в переулке их ждал Арцци. Где начиналась та часть сонного утра, что была им по зубам.

Воссоединившись в тени, трое заговорщиков двинулись вперёд.

— Куда мы вообще идём? — прошипела Айла, едва не запнувшись о что-то, что напоминало засохшую метёлку. Или ветку.

— В дом Мии, — коротко бросил Арцци, не оборачиваясь.

— Что?! — ахнула Лэй, уже представляя себе зловещую улыбку Бритта за дверью. — А вдруг её дядя ещё там?

— Надеюсь, что нет. — выдохнул Арцци и жестом остановил девочек. — Я хочу найти Доми. Поговорить с ним.

Он осторожно выглянул из-за угла. У Храма Веретена Мироздания маячил кромешник. Он стоял без движения, словно древний идол, охраняющий вход в мир иной. Фонарь в руке его едва теплился, и мрак вокруг будто слушал.

— В обход, — прошептал Арцци, и повёл девочек другим путём, петляя между домами, как маленький бунт против городского сна.

Они снова укрылись в переулке.

— Откуда ты знаешь, что Доми всё ещё там? — спросила Лэй, дыша чуть громче, чем хотелось бы.

— Не знаю, — честно признался Арцци. — Но я видел Ёри у порога. А если Ёри там, может, и Доми тоже. Пайты не всегда уходя вслед за хозяевами, знаешь ли.

Когда они добрались до дома Мии, улица вокруг дышала затаённым страхом. Дверь была заперта на массивный замок из калёной стали — вещь, способная разрушить многие планы. Особенно детские.

— Ну… Бритт явно не дома, — выдохнул он, и девочки синхронно вздрогнули.

Арцци, не теряя времени, подскочил к окну. Ставни были не заперты — как будто кто-то ждал визита. Или надеялся на него.

— Слушайте. Сейчас я подсажу одну из вас. Ты откроешь окно, залезешь. Поможешь второй. Потом я. Поняли? Быстро, тихо и без глупостей. — Голос его был сдержанным, но внутри дрожал нерв напряжения, как струна, перетянутая слишком туго.

Они кивнули — всерьёз, по-настоящему, как взрослые, у которых нет права на ошибку.

Айла первой ступила на его спину, такая лёгкая, как будто сделана не из костей, а из ветра и решимости. Поднявшись, она подцепила оконную раму ногтями, чуть приподняла — и вползла внутрь, как будто проделывала это каждый день. Лэй последовала за ней, а Арцци, коротко фыркнув, сделал то, что мальчишки делают, когда думают, что за ними наблюдают сами боги: пригнулся, подпрыгнул, вцепился в подоконник и силами двух сестёр был втащен в дом.

Они оказались в тёмной гостиной, где всё, кажется, было таким же, как несколькими месяцами ранее. Однако, тишина в ней была не пустой, а настороженной. Как будто дом ждал. Как будто что-то внутри не хотело, чтобы они шли дальше…

— Проводники с собой? — шепнул Арцци, глядя на девочек с таким видом, будто спрашивал о том, умеют ли они дышать.

Те лишь покачали головами.

Арцци вздохнул, полез в карманы и, покопавшись, извлёк оттуда маленькое медное кольцо — такое, что могло бы сойти за игрушку. Надев его на палец, он щёлкнул — и в комнате вспыхнул багряный свет, неровный, как дыхание усталого фонаря.

Пепел в камине шевельнулся.

Нафкины. Они протянули свои тоненькие лапки к теплу, жалобно пища. Арцци, не сказав ни слова, направил огонёк к очагу и бросил туда полено. Нафкины, как хорошо воспитанные пайты, поклонились, шмыгнули обратно в камин и затаились под сажей.

Подняться на второй этаж всем троим показалось делом столь же бессмысленным, как учить рыбу петь. Всем известно, что Доми заходят в жилые комнаты лишь с позволения хозяина. Вместо этого ребята принялись осматривать кухню и кладовую — в поисках Доми. По грязной посуде и полу было ясно: домовик уже давно не вмешивался в дела дома. Девочки сначала звали его, потом начали стучать по стенам, как это делали их бабушки в детстве — не из-за приметы, а из уважения к древним традициям. Но без толку. Арцци, несмотря на их усталость, не сдавался.

И вдруг...

Словно из воздуха, в кресле гостиной возник съёжившийся силуэт. Доми. Закутанный в лохмотья, с глазами, как две синие луны в колодце. Он медленно тянул руки к огню, и тень от него казалась больше, чем он сам. Арцци подошёл, присел рядом, и они обменялись кивками.

— Миа пропала, — тихо сказал Арцци, подбросив ещё одно полено в огонь, чем вызвал радостный писк у Нафкинов. — Два дня назад. В тоннелях. Мы думаем, ты что-то знаешь. Почему она вышла из дома ночью?

Домовик поёжился.

— Хозяйка несла книгу, — прошептал он, и голос его был тонким, как трещина в фарфоре. — Книгу Господина Таульдорфа. Её нужно было спрятать. Доми знал, что не стоит идти сейчас. Но Хозяйка настояла. Доми не стал мешать.

Он закутался плотнее.

— Когда Хозяйка ушла, в дверь постучали…

— Постучали? Кто? — в один голос ахнули девочки.

— Господин Бургомистр, — ответил Доми и громко вздохнул.

Молчание стало вязким. Арцци вцепился в подлокотник когтями, будто собирался оторвать от него кусок.

— И зачем он приходил? — процедил он сквозь зубы.

— Доми не знает. Бриттус спустился к нему. Бургомистр дал ему какую-то бумагу. Бритт прочитал её. Ушёл. Вернулся с пистолем и порохом. Они вышли, и Доми не видел никого около получаса. Когда Бриттус вернулся — Хозяйки с ним не было. Потом пришла Госпожа Брантгерд. Бритт сказал: Хозяйки больше нет.

Домовик всхлипнул, и неловко вытер глаза краем своего полосатого шарфа.

— Но Доми ждёт. Доми надеется. Хозяйка вернётся. Дом не забыл её.

— Проклятье… — прошипел Арцци сквозь зубы, будто это слово могло укусить. — Знал ведь, нутром чуял — тут всё не чисто!

— Неужели он… он её… — Айла побледнела, будто её только что вымазали в лунном свете.

— Нет-нет, не говори! — одёрнула её Лэй, как будто само слово могло что-то сломать.

— Нет, — отрезал Арцци, расхаживая по комнате, как хищник, запертый в клетке. — Тела нет. А значит — сбежала. Жива. Но дело не в этом. Нет. Бургомистр... Он здесь не просто так. Бритт — его элитон. А все элитоны — моральные уроды. Клянусь ушами, он бы и за шепот тени вышел охотиться на собственную племянницу.

— И что же нам теперь делать? — Айла взглянула на него, прикусив губу. — Рассказать взрослым?

— Сейчас — нельзя. Доказательств ноль, а слова домового в суде весят не больше пылинки. Нам нужна бумага. — Он резко повернулся к Доми. — Где она? Видел, куда Бритт её дел?

Домовик опустил голову, как свеча перед ветром.

— Господин Бургомистр забрал.

Арцци застонал, схватившись за уши, и ткнулся спиной в стену.

— Вот же... снаг'ха!

— Арцци, не ругайся! — пискнула Лэй, но её голос дрогнул. Всё вокруг дрожало — даже воздух, казалось, ждал развязки.

— А как тут не ругаться? — рявкнул он. — Если хотим докопаться до истины, нам придётся лезть в самое пекло.

— В-в пекло? — Айла побелела. — В ратушу?!

Арцци не ответил. Он отвернулся — не из трусости, а из нежелания делить беду.

— Я не зову вас. Слишком опасно.

— А тебя никто и не спрашивает! — рявкнула Лэй и шагнула вперёд.

— Верно, — подтвердила Айла. — Мы с тобой или без тебя, но сидеть и ждать — не наш стиль.

— Девчонки, ну как вы не по… — начал Арцци, но фраза сломалась у него во рту, как палочка при неумелом заклинании.

Щелчок. Ещё один. Замок. Кто-то возился с дверью.

Арцци отпрянул, как будто стены могли его спрятать.

— Под стол! Быстро! — прошипел он.

Сёстры метнулись туда без единого лишнего звука. Арцци одним движением погасил камин — огонь всосался в кольцо, и Доми растворился в воздухе, будто его здесь и не было. В комнате стало так темно, что воздух казался бархатом. Бархатом, в котором кто-то уже оставил когтистые следы.

Скрип. Дверь распахнулась.

На пороге стояло что-то невысокое, с вогнутыми рогами, меж которых расположилась большущая кепка. Арцци прищурился, распластался по полу — и узнал фигуру.

Тот газетчик. Молодой импри с городской площади, что вопил «СЕНСАЦИЯ!» так, будто сам был сенсацией. Пожалуй, одной из наименее желательных.

Газетчик крался через гостиную, ступая с грацией нархцэра, выросшей на библиотечных полках. Он осмотрелся. Повернул голову к кладовой. Потянулся к ручке… и тут из тьмы вынырнул комок взъерошенной шерсти с горящими злобой глазами.

Ёри. Отважный дворовик запыхтел, захрипел и, издав оглушительный вой, бросился на импри. Тот со вздохом неожиданности повалился на пол.

Арцци не стал ждать — метнулся вперёд, схватил газетчика за рога и впечатал в пол.

— Ай! Авлинит твою... — заорал импри, ударившись челюстью о пол. — Спокойно, спокойно! Не бей! Я журналист!

Он попытался пнуть Арцци. Плохая идея. Девочки выскочили из-под стола, как фурии в пижамах, и навалились на нарушителя. Ёри вцепился в хвост нарушителя, и теперь импри извивался, как тонущий червяк.

— Ты ошибся адресом, рогатый! — рыкнул Арцци.

— Эй, не кипятись! Я тут по работе, честно! В редакции сказали — нарыть что-нибудь про эту исчезнувшую девчонку! Я же не вор, я…

— Про взлом тебе тоже редакция подсказала? — Арцци натянул газетчику кепку на глаза. — Или это ты сам додумался?

— Да говорю же, работка такая, пацан! Сенсации сами себя не пишут! Хочешь эстэрций? Отсыплю немного... Мелочь, а приятно. Только отпусти…

Рога импри начали подвывать от натяжения.

— Слушай сюда, паршивец... — Арцци осёкся. — Как тебя хоть звать-то?

— Кафриэль! — взвизгнул тот.

— Отлично. Теперь слушай, Кафриэль. С этого момента ты работаешь на нас.

Импри взглянул из-под кепки на Арцци, будто тот рассказал ему глупую шутку.

— А чё это? — хмыкнул он. — С какой это стати я должен работать на каких-то тупых детишек!

— Эта пропавшая девочка — Миа. Есть шанс, что она потерялась в тоннелях. Нам нужен кто-то, кто владеет чарами перемещения. А тебе они явно знакомы. Редакция твоей газеты находится в Синем Светоче. А ты бываешь тут каждое утро. Никто не смог бы за один день сбегать туда и обратно!

— А это уже не мои проблемы! Я даже не знаю, как она выглядела!

— А кто ей продавал газету с портретами Калидуса? — Арцци сжал губы в полоску. — Вспоминай! Янтарные глаза! Два месяца назад!

Мальчишка снова надавил на рога. Кафриэль стиснул зубы.

— Два месяца назад? Девочка с янтарными глазами... Так это она? «А-а.…» —он протянул, как будто кто-то начал медленно выворачивать его изнутри наружу.

— Вспомнил? Отлично. Теперь ты будешь искать о ней любую информацию за пределами Кострища, ясно?

— Ну, Трилунье меня побери. Вот это вляпался. Ушастый мальчишка даёт мне приказы! А я ещё на зарплату жаловался…

Сёстры синхронно врезали ему локтями в бока.

— И про нас не забудь, лопух рогатый, — прошипела Лэй.

— Мы тоже умеем давать приказы, — добавила Айла, и в её голосе прозвенело эхо тёмных подвалов, где пропадают те, кто недооценивает сестёр.

— Ух-х, ладно, ладно. Я попытаюсь что-нибудь разнюхать о ней в ближайших поселениях. Но я ничего не обещаю, детишки…

— Так-то лучше, — улыбнулся Арцци. — Значит так, мы не сдаём твою вороватую рожу элитонам, а ты делаешь, что скажем. Понял? И не смей юлить!

— Справедливо, — кивнул импри, с энтузиазмом обречённого, которому предложили выбрать между виселицей и мытьём земли. — Смерть как справедливо.

Арцци отпустил рога Кафриэля. Сёстры тоже разжали захват. Ёри, правда, цапнул Кафриэля за хвост напоследок — но не то, чтобы из злости, просто для порядка.

Газетчик отполз к двери, похожий на побитого, но невероятно изворотливого зверька. На пороге он выпрямился, поправил кепку и, сквозь смятую гордость, пробормотал:

— Доседанья...

И — бух-бух-бух — унёсся в темноту, оставив за собой аромат газетной бумаги и бессовестности. Взъярённый Ёри рванул за ним, громко цокая когтями по брусчатке, как ночной кошмар с короткими ногами. Так он и гнал Кафриэля до самых врат, успев лишь вырвать клок шерсти с хвоста воришки.

Комната вновь замерла. Только воздух ещё держал запах чужака. Доми вновь возник в кресле, и взглянул на друзей. Те приблизились к нему.

— Спасибо, Доми, — тихо сказала Лэй.

— Ты нам очень помог. — добавила Айла и погладила домовика. Тот вспыхнул от смущения, словно благодарная искра.

— Берегите себя... и найдите Хозяйку, — прошептал он, и вновь исчез, как исчезают сказки, которые никто не записал.

Трое вышли на улицу — тихо, как заговорщики, как дети, что знают о взрослых чуть больше, чем должны. Их шаги тонули в утренней сырости, и только тоннельный ветер слышал, как сёстры и Арцци переговаривались шёпотом, планируя невозможное.

Им нужно было попасть туда, куда не проникают даже самые голодные нархцэры — в кошмар детства, выдолбленный из камня и власти, в сердце городского чудовища: ратушу.

«Доверие не ждёт доказательств, лишь внутреннего согласия — как прыжок во тьму с верой, что земля поймает»

Пробуждение в этот раз было и светлым, и горьким.

Светлым — потому что Миа проснулась не в сыром тоннеле среди ужасов, пыли и эха, а у тлеющего костра, где кто-то, а именно всё тот же Дедушка Карстиас, уже колдовал над завтраком, подпевая себе под нос древнюю, явно забывшую слова, мелодию.

А горьким — потому что сон, из которого она вынырнула, был волшебным. Настолько волшебным, что мир вокруг по сравнению с ним казался нарочно поблекшим, как старое письмо под дождём. Там, в том сне, страницы были звёздными, герои — живыми, а язык снов знал её по имени.

Она зевнула во весь рот, растёрла глаза кулаками, как будто могла стереть остатки реальности сна, и спрыгнула с повозки.

— С пробуждением, Миа, — произнёс Карстиас, даже не обернувшись. — Как тебе спалось, дитя?

— Прекрасно... Мне приснилось... — она запнулась, словно не хотела выдать слишком много. — Сон. Чудной. Словно сказка наизнанку.

— Ага. Бывают такие. Редко, но попадаются. Куда лучше тех, что ползают по лицам спящих в северных шахтах или в домах без окон. Садись ближе. Утро без горячего сладкого — вовсе не утро.

Миа опустилась рядом, и тут же заметила: в котелке что-то булькало и благоухало. Запах был... медовым. Но не совсем обычным. Более диким. Как будто мёд собрали с цветов, которые росли на луне.

Когда Карстиас снял крышку, стало понятно почему. Жидкость в котелке была цвета сапфира — густая, почти живая. Синий мёд. Настоящий.

Миа ахнула. Не потому, что никогда его не видела — просто, обычно он продавался за цену, на которую можно купить дорогое украшение, или добротный музыкальный инструмент.

— Откуда... у вас? — не удержалась она, и тут же, как только слова вылетели, смутилась. Вопрос прозвучал так, будто она его в чём-то подозревала.

Карстиас, к счастью, не обиделся. Он лишь наполнил две деревянные кружки синим мёдом, посыпал сверху пряностью, похожей на красную пыльцу, и подал одну ей.

— Странствую я много, — сказал он, будто рассказывая сказку себе. — Помогаю тем, кто нуждается. Иногда мне говорят «спасибо» — и этого, знаешь, более чем достаточно. Но бывают те, кто оставляет что-то взамен. Ложку. Маску. Или банку синего мёда, собранного с редких, в наше время, цветов лазурницы. Я всё принимаю, ничего не требую.

Он протянул ей мягкую булочку — та выглядела так, будто её испёк кто-то, кто в жизни знал только тёплые руки и добрые заклинания.

— Ем я мало, а нуждающихся много. Так что всё равно делюсь. Считай, ты — в числе счастливчиков.

Миа кивнула, и на глаза навернулись слёзы. Такие, которые стыдно показывать, особенно, когда в руках булочка с цветочным добром. Она выдавила:

— Спасибо...

Карстиас кивнул, будто это «спасибо» было заклинанием.

Потом уселся, скрестил ноги, разгладил бороду так, словно проверял, не заползли ли туда насекомые, и с аппетитом откусил булочку. Сладкий синий мёд стекал по его усам. Он выглядел так, будто на свете нет ни бед, ни кошмаров, ни бесконечных тоннелей.

Только костёр.

Только завтрак.

Только утро, которое они сладко встретили.

Позавтракав, Миа и Карстиас затушили костёр, и снова пустились в путь по бесконечному тоннелю.

Путь, вопреки всему, оказался не мрачным. Своды над головой пели каплями, стены шептались между собой, а шаги отдавались ровно настолько, чтобы не пугать. И, как это часто бывает в странствиях, начался разговор — сначала тихий, потом — захватывающий, как огонь, нашедший сухую щепку.

Миа рассказала, что с малых лет обожала древние мифы. Богов и героев. Проклятия, подвиги и превращения. Карстиас, у которого борода наверняка знала больше сказок, чем он сам, оживился. И тогда он поделился своими знаниями.

Мифы катились за мифами — с выражением, с паузами, с шорохами, будто они шли не по тоннелю, а по театральной сцене. Были среди них и чудеса, и ужасы. Миа услышала про Бумажное Дитя, сложенную из заклятых страниц. Про Деву-Туман, что в своей печали растворилась в объятиях предавшего её мужчины. Про Войну Колоссов, где каждый удар эхом шёл по всему миру.

Но больше всего ей запомнился рассказ о царе Этриопе.

— Это был правитель с сердцем из камня, — начал Карстиас, и голос его стал чуть ниже. — Он завоёвывал земли, города, царства, и не щадил ни врагов, ни тех, кто оказался между. Его знали как правителя без милости и сострадания.

С годами, Этриоп остыл. Отложил меч, отстроил дворцы, завёл сад с ночными цветами, и стал пить травяной чай под звёздами. И вот, когда он уже привык к тишине, пришла болезнь — такая, что не лечится даже заклятиями и целебными эликсирами.

И в одну ночь, когда огонь в камине погас сам по себе, а прислуга сделала вид, что не знают о болезни царя, в его покои явились тени. Лица — забытые. Голоса — знакомые. Это были мертвецы, павшие от его меча. Они спрашивали:

— Помнишь ли ты нас?

Они стояли вокруг его постели, как немое войско. А над ними — Морокс, богиня смерти, с венцом, снятым с его головы и возложенным на свою. Она не говорила ни слова. Она смотрела.

— Он умолял, — прошептал Карстиас. — Плакал. Кричал. Хотел всё вернуть. Но Морокс не торговалась. Она вознесла свой кристальный серп, и склонилась над Этриопом.

И тогда — в распахнутую дверь вошли его дочь... и маленький внук. Они не видели ни Морокс, ни теней. Только — старика, у которого болело сердце. И они не упрекали. Они просто взяли его за руки и остались с ним.

И тогда всё исчезло.

Морокс растаяла, как иней. Тени ушли в безмолвие. И царь Этриоп вздохнул — не как больной, а как прощённый.

— Он жил ещё десять лет, — закончил Карстиас. — Он не поднял больше меча. Он заключал союзы, учил внука, сажал деревья и восстанавливал разрушенные города. А когда пришёл его час, он вышел сам, навстречу Морокс. Они кивнули друг другу — как старые враги, ставшие друзьями. И шагнули вместе в Мирклуат — страну Последнего Света.

Миа долго молчала.

А потом сказала:

— Я бы хотела, чтобы больше историй так заканчивались.

— Все истории заканчиваются по-разному, — ответил Карстиас. — Но у каждой есть шанс. Пока есть те, кто верит в искупление.

— Дедушка Карстиас, — Миа сделала вид, будто ей просто любопытно, хотя сердце у неё колотилось, — вы упоминали Верховное Книгохранилище. А как далеко оно от Серых Шахт?

Карстиас приподнял бровь, будто вопрос прозвучал откуда-то из воздуха, и с тем же деловитым спокойствием, с каким профессор достаёт фолиант из полки, полез под свою вытертую, но величественную мантию.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, и достал свёрток, чёрный, как угольная ночь, перевязанный лентой цвета застывшей крови.

Лента развязалась с удивительным уважением к моменту, и свёрток мягко, почти торжественно, развернулся сам собой, превратившись в карту — карту настолько великую, что сама она будто знала больше, чем положено пергаменту. На ней тянулись и изгибались ходы и уровни Лабиринта: Западный, где сейчас шли они, Северный, где по слухам, была настоящая железная дорога, Восточный, самый дальний и таинственный, и Центральный — самый важный, и почти недостижимый. Всё это чертилось тончайшими линиями в красных чернилах, среди которых Миа различила странные значки, символы, даже миниатюрные аннотации, написанные будто другим временем.

Карстиас водил пальцем по карте, прищурившись. Миа ждала. Она чувствовала, что ответ будет важнее, чем просто «сколько шагов от точки А до Б».

— Если не отвлекаться и шагать уверенно, — сказал наконец он, — то можно добраться часа за три. Если очень поспешить — за полтора. Но придётся бежать, и долго.

— А вы не могли бы… — начала Миа, но голос подвёл её, запнулся и сорвался.

— Не мог бы что, Миа? — Карстиас взглянул на неё без укора, только с вежливым вниманием.

— Ну… сначала сопроводить меня в Книгохранилище… а уже потом домой?

И вот — то, чего она боялась. В глазах старика мелькнуло что-то тяжёлое, как запоздалый дождь. Может, грусть. Может, сожаление.

— Я держу путь немного дальше Кострища, дитя, — мягко, почти извиняющимся голосом сказал он. — И не просто иду. Мне нужно быть там вовремя. Я могу сопроводить тебя туда, или туда. Но не в оба места.

— Понимаю… Простите мою наглость, — пробормотала Миа, отводя взгляд и морщась от собственных слов.

— Наглость? — Карстиас усмехнулся, но без насмешки. — Миа, это не наглость. Это просьба сердца. А за такое не просят прощения.

Он снова взглянул на карту, как будто сверялся не с маршрутом, а с судьбой. Затем свернул её, лента вновь обвилась сама собой, и протянул свёрток девочке.

— Я не могу пойти с тобой. Но карта — может. Это Карта-Путеводитель. Она стара, капризна, и немного надменна. Но верна. Следуй её указаниям — и дойдёшь куда хочешь, без встречи с тем, чего боишься.

— С-со мной? Но... — Миа начала отступать, будто он пытался вручить ей корону. — А как же вы? — пробормотала она. — Без неё вы заблудитесь. Я не могу...

— Милое дитя, — прервал он её с нежной, усталой улыбкой. — Я её создатель. Я могу нарисовать такую карту с закрытыми глазами, если мне дать палец и немного грязи. Она больше тебе пригодится. А мне достаточно памяти и привычки.

Миа приняла свёрток, как принимают клятву. Осторожно. Почти со страхом. Почти с благодарностью.

— Спасибо... я не забуду.

— Надеюсь, забудешь, — улыбнулся он. — Значит, не придётся снова идти по тем же дорогам. — Я побуду с тобой, пока мы не достигнем Серых Шахт. А дальше наши пути разойдутся. Но кто знает… быть может, однажды, ты снова закинешь на плечо сумку и найдёшь меня где-нибудь у костра, с кружкой пряного мёда, бормочущим под нос древние мифы.

— Это было бы… прекрасно, — Миа выдавила улыбку, в которой было слишком много грусти для её лет.

— А вот и поворот, — внезапно заявил Карстиас, ткнув пальцем в заросший лозой проход сбоку. — Каждый раз забываю срезать эту штуку. Надо бы сейчас заняться этим…

Он просто отодвинул лозу, с усилием протянул повозку сквозь узкий проход, и.… оставил всё как есть.

Миа рассмеялась. Не громко — тихо, как смеются те, кто боится, что после смеха снова накатит тоска.

Но в этот момент — пока лоза раскачивалась за их спинами, а дорога вела дальше — ей стало чуть-чуть легче. Потому что доброе сердце Карстиаса светилось не слабее его старого фонаря.

Меж тем, стены начали меняться.

Сначала едва заметно — как если бы кто-то протёр камень чистой тряпкой. Затем явнее. Тёмная, с годами потрескавшаяся кладка Лабиринта уступила место новой — серой, почти мраморной, тщательно отшлифованной, хотя и криво. Как будто тот, кто её точил, имел в запасе много энтузиазма, но мало терпения и ровно одну рабочую руку.

Пол, стены, потолок — всё преобразилось, как по мановению чьей-то невидимой воли. И тут впереди мелькнул свет.

Миа остановилась резко, будто кто-то схватил её за плечо. Но Карстиас — нет. Он продолжал идти, не изменяя шага, словно свет был старым знакомым, к которому он давно собирался в гости.

Доверие — странная штука. Оно не нуждается в словах. Миа вдохнула и пошла следом.

Свет дрожал. Пульсировал. А затем, где-то из глубины тоннеля, донёсся глухой стук.

Тук-тук.

Тук-тук.

Тук... тук.

Он то приближался, то отступал, как дыхание спящего гиганта.

Когда они подошли ближе, выяснилось, что источником света был фонарь. Старый, качающийся на ржавой цепи, словно маятник, потерявший терпение. Под ним — на каменном блоке, — дремал энлин. Молодой, чумазый и решительно неопрятный, он был сложен как тот, кто вырос в узких шахтах и не знает, что такое скука.

Рядом с ним на клочке пергамента лежала неведомая закуска, на вид опасная, как и большинство блюд, которые делают в темноте из подножного корма. Это была либо корка хлеба с чем-то намазанным, либо что-то намазанное с хлебной коркой внутри.

Энлин, проснувшись с той скоростью, на которую способны только те, кто спит из чувства долга, а не усталости, потянулся, вскочил, и снял фонарь. Посмотрел на путников как на очередную головную боль и встал в позу.

— Куда путь держим? — спросил он, и голос его звучал так, будто он не выспался... с рождения.

— Мимоходом. — Карстиас улыбнулся, как улыбается тот, который знает, что спорить с привратником бесполезно, но может сделать это вежливо. — На пару часов заглянем в поселение. Не больше. Не меньше.

— Мимоходом они... Что везёте? — подозрение в голосе энлина можно было бы положить в мешок и унести с собой.

— Пергамент, еду, одежду. Всё обычное. Никаких сюрпризов, — Карстиас поднял бровь. — В этот раз.

Энлин, казалось, начал сверяться со списком подозрений в голове. Взгляд его скользнул к Мии, и в нём появилось нечто вроде вопроса. Или аллергии.

— Мы торопимся, господин, — Карстиас уже не улыбался. — Было бы благородно пропустить нас.

— Ну, ладно, ладно... — буркнул энлин и, видимо, решив, что зевать сейчас безопаснее, чем быть убитым за медлительность, начал отодвигать блок. — Только ведите себя прилично. У нас тут после прошлых гостей был такой бедлам, что до сих пор вычищаем углы. А меня — меня! — вытянули из уютной шахты и велели тут на сквозняке сидеть! «Они же гости, Адвир!», «Не забывай Закон Гостеприимства, Адвир!» … Закон... А кругом одно беззаконие. Плевать я хотел...

Он всё ещё бубнил, когда блок отъехал с глухим протестующим звуком. В проёме появилась тропа, и Карстиас с Мией шагнули вперёд.

— И держитесь подальше от копий! — выкрикнул им вслед Адвир. — И к краям не лезьте! Если упадёте, я вас поднимать не буду — у меня своих проблем полно!

С этими словами он снова закатил блок, повесил фонарь, уселся как был, скрестив руки, и, кажется, вернулся к дремоте, не потеряв ни капли раздражения.

Миа, всё ещё улыбаясь, шепнула:

— Он как азмогг, только вместо сокровищ у него — жалобы.

Карстиас кивнул, довольный её наблюдательностью.

— И азмогг заслуживает уважения. Даже если он дремлет под фонарём с подозрительной булкой у ног.

И они пошли дальше, туда, где стук становился уже не шорохом, а дыханием города.

С каждым поворотом Миа то замирала, то оживала. Она ждала, что вот сейчас — вот за этим изгибом — появится долгожданное поселение, вспыхнет светом, раскроется, как цветок в ночи. Но каждый раз её встречал лишь очередной тоннель — прямой, как мысль стража, или извилистый, как кошмар накануне важного события.

И всё же… наконец, тоннель прервался. Внезапно. Почти как вдох, который забыл выдохнуться.

Перед Мией распахнулась гигантская пещера. Серая, как старое серебро. Живая, как шепчущий камень. И большая часть её уходила вглубь — вниз, в бездну, откуда поднимались всё те же ритмичные удары.

Тук-тук.

Тук… тук-тук.

Тук.

А вдали, в двух сотнях шагов от места, где они стояли, раскинулось поселение. Не мрачное, не унылое, не зловещее — как могла бы ожидать Миа. Нет. Оно сияло. Словно кто-то рассыпал звёзды и сказал: «Живите здесь».

— Так вот вы какие… — выдохнула она, затаив дыхание. — Серые Шахты. Я и не думала, что всё это будет... вот так...

Она сделала шаг к краю, чтобы заглянуть вглубь. Любопытство — штука упрямая. Но Карстиас мягко, но решительно преградил ей путь рукой.

— Сначала — с безопасной стороны, хорошо? — сказал он с той самой улыбкой, что греет не хуже кружки горячего пряного чая.

— Верно, — Миа кивнула. — Я потерплю. Хотя здесь и так... всё чудо как есть.

Пещера сверкала сотнями фонарей — некоторые были подвешены, как светлячки, другие — вделаны прямо в стены. Каменные отверстия мерцали теплым светом, как будто сама пещера смотрела на них тысячами глаз.

Под ногами простирался странный ковёр из каменной кладки, то и дело пересечённый рельсами. По ним время от времени тарахтели вагонетки, наспех сколоченные и нагруженные до отказа серым камнем, углём и рудой, словно кто-то пытался перевезти целую гору за один раз.

Из глубин копий долетали голоса, смех, крики, отдалённый грохот. Это был ритм труда. Живой, упрямый, честный.

На встречу путникам вышли рабочие. Высокие, жилистые, с лицами, вылепленными из копоти и опыта. Они несли кирки так, будто те были частью их рук. Их разговор оборвался при виде Мии и Карстиаса — сначала в их взгляде мелькнуло подозрение. Но мигом оно растаяло, заменившись короткими, но добродушными кивками. Путники ответили им тем же, и шаги их снова разошлись в разные стороны.

И вот — вход.

Арка, будто выточенная самим временем. Камень, серый, как туман из тайных грёз. На нём — надпись: «Серые Шахты», выведенная резьбой, похожей на старинные письмена, что видят лишь те, кто знает, как смотреть.

По бокам арки — две фигуры: хитинец и энлин. Каменные, но не безжизненные. Их позы были полны достоинства, будто бы они не просто охраняли вход, а приветствовали каждого, кто переступает порог. Они стояли, опершись на кирки, лицом друг к другу, и каждая из них держала над головой руку. В каждой руке пылал фонарь.

— Как будто ночь и день встретились, — прошептала Миа.

Карстиас кивнул. Он это место знал. И всё же каждый раз смотрел на него, как будто впервые. Именно в этом, пожалуй, и заключалась настоящая любовь к прекрасному.

А за аркой открылась площадь — круглая, как монета, выброшенная судьбой. Со всех сторон её обступали дома, вырезанные будто бы не из камня, а из воспоминаний о чём-то тёплом и трудолюбивом. Их фасады были испещрены резьбой: тут — ветви, там — птицы, выше — звёзды, ниже — горы. Каждый узор — как молитва ремеслу.

Здесь же дымились кузни, изрыгали искры горны, вились звенящие мастерские камнетёсов, где резец пел по камню, как скрипка по стеклу. Из главного горна неторопливо струилась нить раскалённого металла, будто само сердце земли решило напомнить о себе.

Народ был тих, почти незаметен. Но каждый шаг, каждый вздох, каждый звук труда складывался в невидимую музыку, оживляя воздух, превращая камень в живое. Миа стояла, разинув рот, не зная, за что зацепиться взглядом. Всё здесь хотелось запомнить сразу, целиком.

— А вот теперь, Миа, — с мягкой торжественностью сказал Карстиас, — можешь взглянуть туда.

Он подвёл её к краю площадки, откуда вела вниз лестница — извилистая, будто сама пещера чертила её в полусне. Она спускалась вглубь шахт, и с этого места всё, что было ниже, открывалось, как на ладони.

Миа ахнула.

Перед ней раскинулась огромная чаша камня и света. Пространство, испещрённое рудниками, где копошилось множество фигур — маленьких и ловких, снующих, как муравьи, но вовсе не безликих. Каждый рудокоп — будто винтик в большом механизме, который не скрипел, а пел.

Отсюда, с высоты, Миа казалась себе огромной, чуть ли не колоссом из сказаний, заглянувшей в шахтёрскую страну. Внизу, кто-то долбил камень, кто-то отдыхал, кто-то тянул вагонетку с камнем или углём, кто-то пил воду, облокотившись на кирку. Всё дышало. Всё двигалось. Всё жило.

— Друзья мне никогда не поверят... — выдохнула она. — У нас в Кострище и кузни-то нет. А здесь... здесь будто весь город — одна огромная кузня, у которой под ногами шахта.

Карстиас кивнул.

— И не говори. Эти места кормят пол Лабиринта. Всё, что не растёт, что не прячется, что не поёт — здесь выкапывают, выплавляют, вырезают. Всё по делу. Всё, по правде.

Он взглянул назад, на арку, где застыло каменное приветствие:

— Видишь статуи? Это основатели. Хитинец Оцвиц, и энлин Варий. Триста лет назад, шли в Северный Лабиринт. Заблудились. Но вместо выхода нашли… медь. Сперва — немного. Достаточно, чтобы остаться и обсудить это. Разбили лагерь. На утро начали копать. А по прибытию домой — продавать. И завертелось. Походы в эти места стали происходить чаще. Рабочих становилось всё больше. А потом... вот всё это. — Он развёл руками. — И теперь, гляди. Камень и металл кормят тысячи. А всё началось с пары заблудившихся путников и одной медной жилы.

Миа слушала. И смотрела. И сердце её вторило ударам кирок, молотов и кувалд.

Когда чудеса Серых Шахт слегка притупили свой блеск, Миа с Карстиасом остановились в местной таверне. Заведение, хоть и скромное, сияло тёплым светом ламп и пахло жареными корнями, металлом и хлебом.

В таверне уже обедали местные — рудокопы с натруженными руками, домохозяйки с залепленными мукой передниками, дети с угольными пятнами на щеках и живыми глазами.

В дальнем углу, на высоком деревянном стуле, сидел кенари-менестрель, сутулый и изящный, как высохшая ива. Он наигрывал весёлую, подвижную мелодию на своей медной флейте, звуки которой прыгали по воздуху, как птичьи перья на ветру.

Рядом с ним, в такт качаясь, распевал бородатый майлир — тяжёлый как скала, голосом — как пещерный обвал. Его бас заполнил таверну до самого потолка, обволакивая слушателей звуками одной из сотен шахтёрских песен, родившихся здесь, глубоко под землёй. Мелодия была проста, но в ней — стучало сердце этого места: руда, пот, камень, огонь и братство.

И на какой-то момент Миа почувствовала, будто вся пещера поёт. Что она часть этого места.

Что она, пусть и чужая, но тут — своя.

Миа и Карстиас заняли столки в центре. Их подошла обслужить мешантти — немолодая, но необыкновенно выразительная. Кожа её была чернее смоли. Выразительный нос, точно клюв, выделялся на лице, особенно в профиль. На голове же у неё не волосы, а шелестящие, гибкие иглы, будто сотканные из перламутра и паутины. Они мягко колыхались, и переливались — от жемчужного до тускло-серебристого, в зависимости от её настроения. Сейчас они отливали пурпуром.

Но Миа смотрела не на них. Она потерялась в её глазах.

Они были, как калейдоскоп, наполненный драгоценностями: золотой плавно переходил в лазурь, искры танцевали где-то в глубине. Говорили, мешантти могут гипнотизировать. Миа теперь знала — не врали.

Карстиас, тем временем, успел заказать горячий обед — вопреки мрачному протесту девочки, заявившей, что не голодна. Он попросил у неё карту, и она с некоторым трепетом отдала её, словно решив, что теперь прощается с ней насовсем.

Но старик просто развернул её на столе.

— Сейчас мы здесь, — он коснулся места с надписью «Серые Шахты», — а вот тут... — палец прошёл сквозь череду извилистых линий, — Верховное Книгохранилище. Как я говорил, идти три часа. Если не потеряешься.

Он скользнул пальцем чуть левее:

— Здесь — котлован. Когда-то через него шёл мост, но давно обвалился. Тоннель за ним больше не используют. Эта область — чёрная, как забытая чернильница. Не перепутай поворот. Если что — карта напомнит тебе.

— Карта сама может напомнить? — удивилась Миа.

Карстиас усмехнулся:

— Эта коварная штуковина и не такое умеет. Но что бы она ни умела — сверяйся с ней. Всегда. Это твой билет до дома. Береги её, как зеницу ока.

Он аккуратно свернул карту, вернул Мии — как раз в тот момент, когда мешантти принесла их заказ. Каменные чаши, украшенные резьбой, парили супом. В кружках плескался густой, ароматный ягодный настой. Карстиас щедро отсыпал несколько эстэрциев в ладонь хозяйки и вновь повернулся к Мии.

— Чтобы выйти из поселения, иди по деревянному помосту. Он протянется вдоль шахты, и приведёт тебя к лестнице. Поднимешься — и окажешься у следующего тоннеля. Он и приведёт тебя к Книгохранилищу.

— А вы?.. «Вы останетесь тут?» —спросила Миа, не пряча тревогу. Не хотелось расставаться. Не хотелось идти одной.

Карстиас поставил чашу, вытер губы и кивнул:

— Мой путь лежит через другой тоннель. Он в конце поселения. Ты туда ещё придёшь. Когда вернёшься из Книгохранилища — иди туда. Если не будешь тянуть, через два дня будешь дома, в Кострище.

Миа молча кивнула. Она ещё не знала, сможет ли вернуться домой. Но знала точно — дорога уже зовёт её дальше.

После сытного и тихого обеда, наполненного паром и мягкими словами, пришло время прощаться.

У дверей таверны, среди теплого каменного света и глухих звуков кузни, Карстиас остановился и посмотрел на Мию с такой теплотой, что у неё защипало в носу. Он аккуратно приобнял её, будто боялся, что девочка рассыплется от прикосновения, и тихо пожелал:

— Счастливого пути, малышка.

Миа не сдержалась.

Она обняла его крепко, уткнувшись в его плащ, который пах сухими травами, пылью и чем-то очень родным. Слёзы на глаза не бросались — они просто были, как роса поутру.

— Обещайте, что навестите меня... в Кострище. Хотя бы на минутку. — сдавленным голосом попросила она.

Карстиас улыбнулся, с той самой своей озорной мягкостью:

— Обещаю. И даже, быть может, с гостинцем.

Он ещё раз погладил её по плечу, затем взялся за поводья своей повозки, на которой пестрели сумки, ящики и кусочки незаконченных историй. И, напевая себе под нос что-то бессвязное, но доброе, старик медленно побрёл вдоль площади. Ещё миг — и его поглотили каменные дома, как тихие волны уходящего сна.

Песня его, лёгкая как перо, растворилась в гуле повседневных разговоров, в звоне кузницы, в шуме рельсов.

Миа осталась одна.

Но впервые — не потерянной, а просто… одинокой. Это было другое чувство. Словно перед тем, как шагнуть в следующее чудо, нужно было задержаться на пороге, глубоко вдохнуть и отпустить.

Миа шагнула на площадь.

Некоторые рудокопы уже возвращались из шахт, оживлённо переговариваясь между собой, стирая пот со лба чумазыми ладонями. Кто-то направлялся в таверну — отдохнуть, согреться, забыться в пиве и песнях. Кто-то — к себе домой, в глубь высеченных в камне комнат, где тускло горели фонари и пахло горячим камнем. Кто-то — в мастерские, где искры всё ещё летели из-под молотов.

Из тоннеля, откуда ранее пришли Миа и Карстиас, появился Адвир, тяжело шагавший, но с тем странным облегчением, которое приходит только после долгой вахты. Видимо, настала пересменка. Где-то далеко внизу ещё звенели одинокие удары кирок, но они становились всё реже, всё ленивее — будто сама пещера засыпала.

Миа, не зная, куда себя деть, села на краешек порога таверны, стараясь не мешать проходу. Здесь, под приглушённой как будто звуками горным сумраком, она вновь развернула карту.

Это был странный пергамент. Он переливался в полумраке, словно был натёрт маслом или росой, но на ощупь оказался тёплым и сухим, чуть бархатистым. Чёрный как уголь фон, алые линии — всё казалось частью живого организма, не просто чертёж, а… память лабиринта, выжженная веками.

Миа провела пальцем по тонким венам тоннелей, отыскала своё «сейчас» — Серые Шахты — и повела линию до Верховного Книгохранилища. Но, в отличие от Карстиаса, не напрямую, а по правилам игры, вдоль коридоров и узлов. Путь выглядел простым — всего пара развилок, одна из которых уже мёртвая, другая — предупреждённая. Почти что прямая дорога. Почти что вызов.

Если Карстиас был прав, через три часа она окажется там. А если всё пойдёт по плану — то уже через два с половиной дня, она вернётся домой.

Дом…

Её взгляд скользнул вниз по карте к месту под названием Кострище. Вместо привычного для атриумов треугольника, здесь был выведен символ костра — как вызов, как напоминание, как символ того, что даже внизу, даже во тьме, огонь можно сохранить.

Даже если все вокруг забыли, как это — быть теплом.

Миа вздохнула и подняла глаза на остальную карту.

Северный Лабиринт. Символ фонаря, сияющего синим светом. Подпись: Синий Светоч.

Восточный Лабиринт. Там — нечто… пугающее. То ли насекомое, то ли две безликие лапы, расставленные в стороны. Подпись: Крохоборец.

Центральный Лабиринт. Его она знала с детства. Символ — треугольный узор, с мрачницей в центре. Подпись гласила: Бледный Дворец.

— Бледный Дворец... — прошептала Миа, будто само имя могло её услышать. В голосе — и благоговение, и неуверенность.

Она всегда представляла его как застывший в цветовой пустоте город, где даже воздух казался бледным. Где народ безмолвный, а камни поют от воспоминаний. И в центре, на белом троне, сидит он — Среброликий Государь.

Она попыталась представить его, но образ вышел карикатурным — дядя Бритт, поддатый, с кривыми зубами и облупленной короной набекрень, с ржавым пистолем в руке. Миа поморщилась. Нет. Государь — не такое пугало.

Даже если он суров, даже если страшен и молчалив, он спас их всех. Всех, кто бродит теперь по этим тоннелям. Всех, кто остался, когда наверху всё исчезло. Он стал последней спичкой во тьме, и, может, именно поэтому его трон — белый.

Белый, как пепел.

Белый, как забвение.

Белый, как надежда.

Внезапный хлопок. Не громкий, даже не пугающий — скорее, как будто вздохнула ткань мира, распарывая сама себя. Миа, погружённая в карту и мысли, вздрогнула и подняла голову — прямо перед ней возник силуэт. Тот, кто появился, сразу начал озираться по сторонам, будто кого-то высматривал.

Импри.

Миа его сразу узнала. Тот самый продавец газет, имя которого она не помнила, что уже встречался ей в Кострище. Её рука уже поднялась, чтобы помахать ему, и губы готовы были выдать приветствие, как вдруг:

— Опять ты?! — раздался хриплый и злой голос. Из-под арки, словно вынырнув из самого камня, вышел Адвир, и весь его облик пылал раздражением.

— Я тебе что сказал, бандит рогатый? Больше. Здесь. Не. Появляться!

Импри, как всегда, не терял самообладания:

— Да погоди ты, я тут по делу!

— Мне нет дела до твоего дела! Из-за тебя я теперь сижу в промозглом тоннеле, снаг’ха ты неблагодарная! Моя сестра до сих пор дом вычистить не может!

— Да я просто ищу...

— Совесть свою поищи, задохлик мерзопакостный!

Слова сыпались, как уголь в перегрузке. Миа слушала, не вмешиваясь, и в голове собирался неожиданный паззл: выходит, этот болтливый газетчик когда-то остановился у Адвира? Судя по тону — оставил после себя немало воспоминаний и грязи. Это даже вызвало у девочки лёгкую улыбку, но она всё же решила подойти и поздороваться — пусть и осторожно.

Но не успела сделать и шаг, как из толпы, будто мелькающая тень, вышел кто-то высокий. В чёрном.

Миа остолбенела. Он снова сокрыл своё лицо во тьме, словно был её частью — лишь общее ощущение холода, будто его не обнимала тень, а он сам был её продолжением. Он молча смотрел на неё. Или в неё. Или сквозь неё.

У девочки подкатил ком к горлу. Она попыталась встретить взгляд, но в следующее мгновение, словно в каком-то зловещем фокусе, фигура Мастера оказалась ближе. Совсем близко.

Миа отшатнулась, попятилась назад и споткнулась о порог таверны, глухо вскрикнув. Ссора Адвира с газетчиком тут же прекратилась. Все взгляды обратились к ней. Рабочие, дети, менестрель с хозяйкой таверны — все.

Импри подскочил к ней, будто только ждал момента:

— Вот она! Её я ищу!

Но Миа не услышала. Она чётко ощутила запах гари. Он обвил её, как тёплый и зловонный пар. И затем — рука на плече. Тяжёлая. Живая.

Нет. Не живая. Что-то иное.

Паника вспыхнула, как сухой порох. С воплем, она вырвалась из круга зевак, бросилась бежать, сбивая с пути случайных рудокопов, не слыша ни их восклицаний, ни голосов. Только пульс в висках, и темнота впереди.

Она бросилась к деревянному помосту, ведущему к другой стороне пещеры. Ноги скользили, одежда цеплялась за скобы, дыхание сбивалось. Она перепрыгивала через ступени, почти летела вниз.

Но не успела она вздохнуть, как вновь увидела его.

Мастер.

Он стоял на её пути. Неподвижный, как чернильное пятно. Отсекая все дороги — вперёд, назад, в сторону.

Помост, казавшийся раньше простой конструкцией, теперь был похож на живую головоломку, на петляющий, сводящий с ума коридор, без конца и направления. Всё напоминало Лабиринт.

Миа не остановилась. Она не собиралась. Её ноги уже знали путь, её страх вёл её лучше, чем карта. Она бежала — через мост, через холодный ветер, через сердце копий, пока не добралась до противоположной стороны.

Только оглянувшись, она поняла, что толпа всё ещё смотрит ей вслед. Рабочие, зеваки, даже Адвир с газетчиком — стояли у спуска в копи, напряжённо вглядываясь в её силуэт.

И там, у самого края, фигура в чёрном.

Она двигалась — медленно, словно разливалась по полу, как горячее масло, неуклонно, неотвратимо.

Миа не стала ждать. Она развернулась, вбежала в тоннель, и исчезла в его сырой, холодной темноте.

Там, где страх — единственный светоч.

— Тебе не скрыться от меня, — прошептал голос, словно скребком по стеклу души. Он звучал не из одной точки, а отовсюду сразу: из каменных трещин, из тени, из воздуха, застрявшего между вздохами. — Каждая стена, каждый переход, каждая тень — это я. Сколько бы ты ни пыталась убежать, я всё равно тебя найду. Ты трогательно упряма, как птичка в клетке. Продолжай, милочка. Беги, лелей свою глупую мысль, будто тебе сойдёт это всё с рук. Но в конце концов ты ляжешь — аккуратно, почти с благодарностью — на каменный пол моей хладной обители. И я буду рядом. Безмолвный. Неизбежный.

Голос Мастера Лабиринта — сухой, шипящий, словно его произносила сама пыль времени, эхом разлетелся по узкому тоннелю, затерявшись в каменных ребрах.

Миа замерла. В груди застучало. Глаза метались. Но вокруг — только пустота. Ни лиц, ни фигур. Только... ощущение.

Он снова играл. Снова.

Снова пытался запугать. Запутать.

Осторожно, она вызвала огонёк, и свет его отразился в алых чернилах чёрной карты. Линии маршрута вновь заиграли, словно одушевлённые. Миа вздохнула, повернулась — и рванула дальше.

Но спустя несколько шагов, на повороте, её путь внезапно упёрся в стену. Камень, сухой, мёртвый. Но его там не было. Карта не врала. Не могла врать. Или?..

И тут она ощутила: карта потеплела, как будто задумалась. И в тот же миг — линии изменились. Путь теперь вёл назад. Назад.

— Ну уж нет, — буркнула Миа и решительно толкнула стену.

Ошибка.

Карта вспыхнула жаром и свернулась в тугой свиток, обожгла ей ладонь так, что девочка взвизгнула и выронила её.

— Это ещё что?! — воскликнула Миа, пытаясь её развернуть. Но карта сжималась всё сильнее, нагреваясь, как чайник перед свистком.

— Откройся! Ты мне нужна, слышишь?!

На мгновение, она послушалась. Чуть приоткрылась — словно приглядывалась, достойна ли её хозяйка.

И тут — потух огонёк. Темнота сгустилась, как чернила в воде. Стало холодно. Очень холодно. Стены вздрогнули. Камень, казалось, начал дышать.

— Пожалуйста... — прошептала Миа, почти не веря. — Пожалуйста, откройся...

Карта распахнулась, осветившись изнутри. И вновь указала назад. Слишком настойчиво, чтобы спорить.

Миа подчинилась. Её огонёк вспыхнул вновь, и она кинулась назад. На сей раз — тоннель был открыт. Всё тот же, но другой. Так бывает только во снах. Или в кошмарах.

Она бежала. Свет плясал на стенах. Карта жила — реагировала, менялась, подсказывала. Лабиринт двигался: его кости скрежетали, арки смыкались, проходы росли, стены рождались из воздуха.

Внезапно — пропасть. Настолько чёрная, что огонёк не касался её вовсе. Как если бы свет стыдился туда падать.

Карта изменилась вновь. Путь — в тупик слева.

Но когда она туда подошла... тупик оказался тоннелем. Мир, похоже, тоже умел притворяться.

Миа уже не спорила. Только шептала:

— Что ты со мной делаешь?..

Путь сменился. Ещё раз. И ещё. Стены двигались, как кубики в руках нервного игрока. Но в какой-то момент...

Дверь.

В конце закоулка. Как в сказке. Или в ловушке.

Миа рванулась к ней — и тут из её собственной тени вырос Мастер. Как будто он жил в ней всё это время. Его рука — разбитая, белая, будто собранная из фарфора — потянулась вперёд.

Девочка отпрянула, а карта вновь обожгла ей руку.

— Да сколько можно! — вскрикнула она. И, сжав карту, запихнула её в сумку, словно это была капризная каса. Она развернулась и побежала прочь, а позади послышался тихий, совсем не весёлый смешок. Холодный, как вода из-под ледника.

Тоннель сжимался. Арки закрывались перед её лицом. Камень расползался. Пол под ногами трещал. Бежать больше было некуда.

И тут, словно почувствовав отчаяние, карта вырвалась из сумки, распахнулась и зависла перед ней.

Указывала вниз. В пропасть.

— Ты с ума сошла?! — закричала Миа. — Я же погибну!

Но карта только прижалась к её лицу. Горячая. Упрямая. Пульсирующая.

— Ладно... Ладно, я.… я попробую... — захныкала Миа, дрожа от холода и страха.

Она закрыла глаза. Обняла карту. И шагнула.

В следующую секунду она стояла на ровном полу. Перед дверью. Той самой, которую видела прежде. Лабиринт вновь был недвижим.

Тоннель тих.

Мёртв.

Миа стояла в полной тишине, слыша только собственное дыхание.

Карта — мягко, почти нежно — опустилась в её руки. Больше не обжигала.

Теперь она была её союзником.

Девочка провела рукой по пергаменту так, будто гладит спящего питомца. Бережно, почти с извинением.

Карта зашелестела, словно вздохнула во сне, и её свет — мягкий, как сияние фонаря в тумане, — собрался в одной точке, прямо там, где должна была быть дверь.

Миа ничего не сказала. Слова были бы излишни.

Она лишь взялась за ржавое кольцо — такое старое, что казалось, оно помнило иные века — и потянула. Дверь скрипнула, как больное колено древнего великана, но послушно распахнулась, впуская её в пространство.

Зал был пуст и торжествен. Тишина в нём была настолько глубокой, что, казалось, даже воспоминания боялись говорить вслух. В самом центре возвышался каменный алтарь — ни пышный, ни зловещий, но почему-то тревожно важный.

Миа подошла ближе. Пыль легла на алтарь, как покрывало забвения. Но под её ладонью камень проговорил: высеченное изображение — искусное, тронутой заботой руки — раскрылось перед ней.

Предзакатная Звезда.

Под ней — три лунных серпа, будто сломанные улыбки. А над всем этим, дугой, словно тень улыбки самой Тайн, надпись:

«Искра разума может стать пожаром иллюзий».

Миа нахмурилась. Такие фразы никогда не оставляют просто так. Она явно что-то значит.

Она огляделась: зал переходил в полукруглые арки, а те — в тяжёлые решётки и двери. Массивные, как охранники чужих тайн. И только один проход был запечатан не железом, а камнем. Просто глухая, неловко выложенная стена. Слишком обычная, чтобы быть настоящей.

Любопытство — как голод. И девочка уже давно была голодна.

Она попробовала подёргать решётки. Без толку. Проверила несколько дверей. Глухо, как в колодце. И вновь её взгляд вернулся к той стене.

Почему она одна здесь — каменная? Почему без замков? Почему будто притворяется?

Миа шагнула к ней. Прикоснулась.

Камень. Просто камень.

Вздох. Разочарование. Возвращение.

Она села на край алтаря и снова вчиталась в надпись, теперь уже вслух:

— «Искра разума… может стать пожаром иллюзии». Какая нелепица… — проворчала она.

Сделала огонёк поярче — из упрямства. И именно в этот миг стена изменилась.

Миа замерла. Присмотрелась. Встала. Подошла ближе. Но стоило лишь её тени коснуться камня — и он вновь стал прежним. Снова камень. Снова глухо.

Она коснулась рукой. Всё так же твёрд. Постучала.

Звук дерева.

Отошла. Свет от огонька вырвал иллюзию на чистую воду: это не стена. Это — доски.

Старые. Плохо прибитые. За ними виднелся проход.

Миа вернулась к алтарю. Вновь прочла:

«Пожар иллюзии».

Теперь всё стало понятно. Её разум зажёг искру. Теперь — дело за пламенем.

Без колебаний, девочка направила свой огонёк к доскам.

Пламя принялось за дело жадно, как будто ждало этого веками. Оно пожирало доски с радостью пирующего, и вскоре чёрный пепел рассыпался у её ног.

Проход был открыт.

А в нём — длинная каменная лестница, ведущая вверх.

Миа замерла у подножия лестницы.

Сама по себе она не выглядела зловещей. Наоборот, даже казалась нарочито правильной — ступени были высечены точно и чисто, без единой трещинки, как будто кто-то очень заботился о её симметрии. Но в этом и было что-то тревожное. Лестница вела вверх — а значит, возможно, к выходу. А поверхность, как Миа уже знала, ничем хорошим не славилась. Только тьма, только ледяная пустота, только молчание, которое царапает слух.

Её пальцы дрогнули. Она развернула карту.

Свет с неё мягко стекал, будто она дышала. Путь указывал — именно сюда. Значит, выбора нет. Или, что ещё хуже, — выбор сделан за неё.

Миа вздохнула и начала подниматься.

Каждая ступень была пронумерована. Сейчас она стояла на девяносто шестой. Оглянулась. Позади было четыре.

Сто ступеней. Строго, символично. Как будто сама лестница чего-то ждала от неё.

Она ускорила шаг, но вскоре замедлилась, не по своей воле — стены по обеим сторонам начали оживать.

Сначала просто тени. Потом — образы. Сцены.

Каменные фрески, выточенные временем и чужой рукой, изображали строительство. Майлиры, энлины, хитинцы, кенари — все они что-то возводили. Башни, арки, колонны. Лица их были сосредоточены и молчаливы, как у тех, кто знает, что строит не ради себя.

И чем выше поднималась Миа, тем больше было рабочих. Их становилось сотни. А потом — тысячи. Последние изображения были хуже сохранившимися, но угадывался общий мотив: бездна. То ли яма, то ли могила.

А над ней, словно выцарапанное ногтями в отчаянии:

«Чего ты этим добился?!»

Миа остановилась.

Не как путник. Как свидетель.

Что это было?

Предупреждение? Упрёк?

Вопрос, заданный не ей — но почему-то адресованный именно ей?

Но она не стала искать ответ. Иногда вопросы — как ловушки.

На первой ступеньке она оказалась почти неожиданно.

А за ней — новый тоннель, в конце которого уже маячили врата. Высокие, гладкие, почти свежие. Такие не ставят просто так. За ними что-то либо прячут, либо охраняют.

Она сверилась с картой. Путь вёл туда. Разумеется.

Приблизившись, Миа приложила ладони к створкам. Те послушно, медленно, почти торжественно разошлись в стороны, пропуская её в новый зал.

Он был окутан фиолетовой вуалью. Тонкой, как вздох. Она колыхалась, будто дышала сама по себе — невидимый ветер касался её с нежностью старого друга.

За вуалью — свет. Мягкий, тёплый, почти зовущий.

Миа вошла. Шаг за шагом. Тишина вокруг была мягкой, как хлопок, и густой, как обещание.

Свет становился ближе, ярче. А она — всё нетерпеливей. Но вот вуаль...

Она не касалась её. Не смела. Не могла. Что-то в этом лёгком трепете ткани намекало: «Пока не тронь. Ещё не время.»

И всё же — она шла.

Потому что любопытство сильнее страха.

Потому что путь, даже тот, что ведёт в бездну, не терпит остановок.

И свет звал.

А за вуалью — было нечто.

Что-то важное. Что-то последнее.

И, может быть, именно её.

Миа преодолела последнюю вуаль — тонкую, как дым, и в то же время ощутимую, как вздох чего-то древнего. Она разошлась перед ней сама, не требуя прикосновения, и девочка шагнула вперёд, как будто переступала не порог, а грань.

И тогда она увидела его.

Помещение было — нет, не просто комнатой. Оно было заявлением.

Перед взором возникла дверь, по сторонам от которой простиралась стена, сложенная из идеально пригнанных плит бежевого камня. Таких больше нигде не встретишь в Лабиринте — этот камень был слишком чист, слишком непроницаем, будто сам отказывался стареть.

Два огромных, могучих фонаря, будто выкованные из костей павших звёзд, восседали по обеим сторонам. Они горели не обычным светом — их пламя было тяжёлым, как воск, и бесшумным, как память. Свет не просто освещал — он подчёркивал. Он указывал.

Прямо между фонарями, в камень были врезаны две колонны. Их стволы извивались, как если бы их росли не из земли, а из чьих-то снов. И они держали над собой фронтон, широкий и строгий, как взгляд древнего библиотекаря.

А в самом его сердце — надпись, вытесанная с таким упрямством, будто кто-то сражался с камнем, пока тот не сдался:

«ВЕРХОВНОЕ КНИГОХРАНИЛИЩЕ»

Слова не просто читались — они проникали.

Они звучали в голове, как голос безголосого — сухой, властный, и всё ещё терпеливо ожидающий. Ожидающий того, кто осмелится ступить внутрь. Не за книгой. За знанием, которое может сгореть от одного прикосновения и навсегда остаться в крови.

Миа сделала вдох.

Было тихо.

Слишком тихо для того, чтобы это место было забытым.

Слишком живо для того, чтобы оно не следило за каждым её шагом.

И всё же — она шагнула вперёд.

«Удовольствие от раскрытия тайн быстро сменяется болью от их последствий»

Тёплый воздух, пропитанный сладким, почти осязаемым ароматом масел и древних тайн, обволакивал кожу, словно шёлковое покрывало, будя в душе Мии смутное чувство узнавания, будто она уже бывала здесь — во сне или в какой-то другой жизни. Тоннели, чьи холодные, ветвистые объятия остались позади, сменились простором огромного нефа, залитого золотистым светом. Колонны, стройные, как стражи забытых времён, тянулись к потолку, где четырёхъярусные люстры, усыпанные свечами, мерцали, словно звёзды, пойманные в ловушку земного мира. Их пламя отбрасывало мягкие тени, которые танцевали на мозаичных стенах, где каждая плитка шептала истории о героях и богах, давно позабытых миром.

Меж колонн стояли статуи — древние, израненные временем, с отбитыми руками и лицами, но всё ещё хранящие в своих мраморных сердцах отголоски былого величия. Они смотрели на Мию пустыми глазами, и всё же в их молчании было что-то живое, почти настойчивое, будто они ждали, когда она сделает шаг, чтобы открыть им свою судьбу. За колоннами, в полумраке, мерцали крохотные масляные лампы, их свет был мягким, но упрямым, словно звёзды, что пробиваются сквозь ночной туман.

Миа шла, затаив дыхание, её шаги отдавались эхом, вплетаясь в приглушённый шорох, доносившийся из-за завесы впереди, скрывающей проход за каменной аркой. Завеса — тонкая, как паутина, сотканная из алых шёлковых нитей, — манила её, скрывая за собой тайну, что дрожала в воздухе, словно нота, застывшая на грани слышимости. Чем ближе Миа подходила, тем яснее становились тонкие струйки дыма, поднимавшиеся от невидимых курильниц, и их аромат — густой, пряный, полный обещаний — кружил голову. Ещё шаг, ещё одно биение сердца, и её пальцы почти коснулись края завесы, за которой, казалось, ждал не просто проход, а сама судьба, готовая развернуться перед ней, как книга, чьи страницы ещё не написаны.

Едва пальцы Мии коснулись завесы, как из-за неё, словно ураган, вылетел юноша, чуть не отправив девочку в полёт к ближайшей колонне. В его руках громоздилась кипа книг — старых, потрёпанных, с кожаными переплётами, которые, похоже, пережили не одно столетие и парочку не лучших хозяев. Книги были утыканы десятками, если не сотнями разноцветны закладок. Завидев Мию, юноша споткнулся о подол своей мантии — длинной, видавшей лучшие дни, с оборванными карманами и заляпанными рукавами. С грохотом, достойным падения рыцарских доспехов, он рухнул на мозаичный пол. Шум разнёсся по нефу, отскакивая от сводов, как эхо колокола, и ещё долго звенел, пока не растворился в тенях колонн.

Миа ахнула, бросившись к незадачливому незнакомцу.

— Вы целы? — спросила она, хватая его за руку, чтобы вытащить из кучи литературы.

Юноша-мешантти, лет на семь-восемь старше, с трудом поднялся, бормоча:

— Д-да, всё в порядке… спасибо. Просто я, знаешь, чемпион по спотыканию на ровном месте. — Его голос дрожал, а слова спотыкались, будто соревновались с его ногами в неуклюжести.

Его голова была увенчана копной нечёсаных волос-игл, которые прямо на глазах Мии устраивали цветное представление: от пепельно-серого к золотисто-жёлтому, а потом обратно, словно не могли решить, какой оттенок лучше подходит к его мантии. Он тряхнул головой, будто отгонял рой назойливых насекомых, и уставился на Мию глазами, в которых кружились розовые и фиолетовые вихри — настоящие звёзды, застрявшие в закатном тумане. Его улыбка была открытой, почти детской, но с лёгким намёком на «я, кажется, опять облажался».

— Прости, я… не вижу, кто ты, — сказал он, щурясь, пока его глаза не превратились в тонкие полоски на чёрной как сажа коже. — Не поможешь?

Миа нахмурилась, но тут её взгляд упал на пол. Среди разбросанных книг поблёскивали серебристые очки-половинки с прозрачными линзами, явно мечтавшие о более аккуратном хозяине. Осторожно, стараясь не наступить на книги, она подняла очки и протянула их юноше.

— Ох, спасибо… э-э, девочка, — пробормотал он, неловко водрузив очки на длинный нос. — Тебя как зовут?

— Миа Таульдорф, — ответила она, наклоняясь, чтобы собрать книги с пола. — А вас?

— Я? Ох, ну… я это… — Он замялся, словно его имя было крайне неразрешимой задачкой.

Миа не удержалась и хихикнула.

— Что, своё имя забыли?

— Н-нет, нет! Просто… перенервничал, знаешь ли. Не ожидал тут кого-то встретить. Этот проход ведь был запечатан, — он понизил голос до шёпота, будто стены могли сдать его с потрохами. — То есть… ну, понимаешь…

Миа удивлённо вскинула брови.

— Запечатан? Я думала, только тот, кто разгадает загадку, может попасть в Верховное Книгохранилище…

Юноша резко шикнул, будто она выкрикнула заклинание для вызова нечистого духа. Его калейдоскопические глаза забегали из стороны в сторону, а зубы нервно прикусили нижнюю губу, словно он пытался удержать панику на поводке.

— Тише! Так, спокойно… нам нужно… нужно поговорить с госпожой Эссэрид. Она, скажем так, будет… слегка в бешенстве. Опять.

Миа заметила, как у юноши подкосились колени. Он спрятал дрожащие руки в рукава мантии, и весь его вид — от потрёпанной одежды до встрёпанных волос — кричал: "Боги, отправьте меня на луну, только не оставляйте здесь!"

— Но ведь это не ваша вина, — возразила Миа, пытаясь подбодрить его. — Это я сюда проникла через запретный ход. Может, я смогу объясниться перед госпожой Эссэрид? Я умею делать невинные глаза.

Она протянула ему собранные книги, улыбнувшись так, как улыбаются рыцари перед битвой с азмоггом — смело, но с лёгкой мыслью: "А может, ну его, этот героизм?"

— Ты? — Он с сомнением посмотрел на неё. — Ну… может быть. Госпожа Эссэрид в последнее время не в лучшем настроении. А я ведь говорил, что этот кристалл надо было просто переставить… — Он осёкся, словно поймал себя на разглашении государственной тайны. — То есть, эм… Опрометис! Опрометис Сингорт, вот моё имя! Рад знакомству!

Он поклонился с такой поспешностью, что книги едва не устроили второе падение. Миа успела подхватить их, подавив смешок.

— Ладно, Опрометис, как скажешь, — ответила она, едва сдерживая улыбку. — Мне нужно знать, куда идти, или ты меня проводишь?

— Ох, я… мне… тут книги, понимаешь, — он затеребил край мантии, будто она могла дать ему подсказку. — Мне надо…

— Хорошо, я сама, — перебила Миа, махнув рукой. — Тогда, увидимся! Постарайся не споткнуться о воздух!

— Ага, до встречи! — крикнул Опрометис, уже уносясь прочь по нефу, прижимая книги к груди, словно они были его единственной защитой от гнева госпожи Эссэрид. Его голос, полный паники, эхом разнёсся по залу: — Ох, мне влетит, ох, мне влетит…

Миа, проводив юношу взглядом, осторожно отодвинула завесу. Та поддалась с мягким шорохом, будто шептала древние тайны, и открыла перед девочкой мир, от которого у неё перехватило дыхание. Кольцевые проходы, подобные венам исполинского сердца, вились вокруг каменных лестниц, что рассекали пространство, словно кости древнего амфитеатра. Взгляд Мии, жадный и трепетный, наткнулся на стеллажи, высеченные из самого камня, будто рождённые из недр земли. Они возвышались до потолка, храня в своих объятиях книги — старые, как само время, и юные, как утренний свет. Между стеллажами пролегали широкие коридоры, выложенные плитами, что мерцали в свете сотен свечей, чьи огоньки танцевали, словно звёзды, заблудившиеся в каменном небе.

Но не это заставило сердце Мии замереть. Стоило ей шагнуть за завесу, чтобы убедиться, что она не во сне, как из глубин среднего яруса, озаряемый таким же бесчисленным количеством свечей, возник хитинец. Его клешни бережно сжимали книгу, а глаза, блестящие, как чёрный янтарь, смотрели куда-то в неведомую даль. Только тогда Миа осознала, что эта библиотека — Верховное Книгохранилище — была не просто огромной. Она была многоярусной, бесконечной, словно спираль, созданная для тех, кто осмелится искать ответы. Аромат благовоний и масел, пропитавший воздух, окутывал её, словно заклинание, и девочка, едва сдерживая восторг, проглотила рвущийся наружу возглас. Это место не было сказкой. Оно было чем-то большим — живым, дышащим, полным историй, которые шептались в каждом уголке.

Миа, чьи шаги звучали как робкий стук сердца, поспешила вдоль правого кольцевого прохода. Каменный мостик, изящный, как нить паутины, вёл к верхнему ярусу. Здесь древние тома, пухлые фолианты, тонкие трактаты и свитки с манускриптами покоились на отполированных полках, что тянулись к потолку, словно колонны, воздвигнутые в честь знаний. Их были сотни — нет, тысячи, и Миа, очарованная ими, не могла их счесть. Она бродила меж стеллажами, чувствуя себя путником в лесу, где вместо деревьев росли истории.

Внезапно её взгляд поймал фигуру — старенький майлир, чья голова, увенчанная белоснежными, растрёпанными волосами, напоминала пушинку, готовой сорваться с места от лёгкого дуновения. Он сидел в кресле, грубом, словно вырезанном неумелой рукой, и читал, держа над книгой очки, чьи линзы ловили свет свечей. Его губы шептали слова на языке, которого Миа не знала, но который звучал, как песня давно забытых времён. Она замерла, боясь нарушить тишину.

И тут, словно из-под земли, на лестнице ведущей на нижний ярус, появилась кенари — молодая, с бурой шерстью, мягкой, как утренний туман. В её руках покоилась кипа свитков, перевязанных синей лентой, что казалась нитью судьбы. За углом послышался шёпот — два голоса, мужских, глубоких, обсуждали кризис Эпохи Ясного Зенита. Миа не успела разглядеть их, но слова, словно эхо древних легенд, повисли в воздухе.

Она стояла посреди коридора, заворожённая. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула аромат благовоний, пропитанный эа и тайнами. И в этот миг Верховное Книгохранилище вокруг неё — задышало собственной жизнью.

— Прошу прощения, юная госпожа, вам помочь? — голос, сухой, как пергамент, и тёплый, как угли в очаге, раздался прямо перед Мией, заставив её сердце дрогнуть.

Девочка распахнула глаза. Перед ней возвышалась майлирида, худая, словно тень старого, сухого дерева, но с осанкой, полной скрытой силы. Её фиолетовый наряд струился до пола, длинный синий плащ колыхался, будто под невидимым ветром, а на груди сверкала медная фибула в форме глаза, в центре которого пылал красный камень, словно пойманная звезда. Каштановые волосы, тронутые седой прядью, спадали в беспорядке, как листва, потревоженная осенним вихрем. Очки с красными линзами в серебряной оправе сидели на кончике её носа, и, хотя годы оставили следы на её лице, в её взгляде горела искра, которая, казалось, могла прожечь саму вечность.

Миа замерла, и женщина, заметив её замешательство, продолжила, мягко, но с лёгкой насмешкой:

— Надеюсь, ты не в прятки с родителями играешь?

— Н-нет, госпожа, — голос Мии дрогнул, но она выпрямилась, словно собирая всё своё мужество. — Я пришла одна.

Бровь майлириды взлетела вверх.

— Одна? — в её тоне скользнула тень удивления, смешанная с любопытством. Она опустилась на колени — слишком стремительно для своих лет, — и её усталое лицо оказалось так близко, что Миа разглядела в её глазах отблески древних тайн. — Не соблаговолит ли юная госпожа объяснить?

— Конечно, — Миа понизила голос до шёпота, чувствуя на себе любопытные взгляды других посетителей. — Но… можно подальше от чужих ушей?

Майлирида смерила девочку взглядом, в котором читался скептицизм, но кивнула. Она поднялась, словно тень, расправляющая крылья, и указала Мии на коридор, ведущий вглубь библиотеки. Они двинулись вперёд, шаги их эхом отдавались от каменных плит.

— Вы ведь госпожа Эссэрид, верно? — осмелилась спросить Миа, её голос дрожал, как лист на ветру.

— Верно. Сианэль Эссэрид, Хозяйка Верховного Книгохранилища, — ответила женщина, её тон был рассеянным, словно она мыслями была где-то далеко. — Кто-то нашептал тебе моё имя, не так ли?

— Ну… да, — призналась Миа. — Я встретила Опрометиса в нефе. Мы разговорились, и…

— В нефе?! — Сианэль замерла, её лицо вспыхнуло, а затем побледнело, словно кто-то выдернул из неё весь свет. — Вот же несносный мальчишка! Я с самого начала была против его фокусов с иллюзиями! Попадётся он мне…

— Нет-нет, не вините его! — Миа вскинула руки, едва не вцепившись в подол плаща госпожи. — Это я пробралась через защиту, я разгадала загадку! Мне… мне очень нужно было попасть сюда. Опрометис ни при чём, умоляю, не наказывайте его!

Лицо Сианэль на миг стало суровым, как гранит, но тут же смягчилось. Она глубоко вздохнула, словно прогоняя бурю внутри себя.

— Хорошо, — сказала она, её голос стал тише, но всё ещё звенел силой. — Что за нужда привела столь юную госпожу в это сакральное место? Не за сказками же ты пришла, верно?

— Нет, — Миа распахнула свою сумку и достала книгу, подаренную дедом. — Я пришла, чтобы разгадать тайну этой книги.

Едва Сианэль увидела корешок, её лицо побелело, как снег на вершине горы.

— Откуда… откуда у тебя эта книга?! — её голос дрогнул, но она сдержала крик, словно боялась разбудить нечто спящее в тенях.

— Мой дедушка… он подарил её мне перед смертью, — тихо ответила Миа. — Сказал, что она зашифрована. Я пыталась разгадать, но… не смогла. Поэтому я здесь.

— Постой, дитя, — Сианэль наклонилась ближе, её глаза сузились, словно она пыталась убедиться в существовании девочки. — Как твоё имя?

— Миа Таульдорф. Я.…я из Кострища.

Сианэль вздрогнула, словно имя ударило её, как молния. Она быстро огляделась, затем подтолкнула Мию к мостику, ведущему с верхнего яруса. Убедившись, что они одни, она завела девочку за стеллаж, где тени были гуще, а тишина — глубже.

— Кёльверт Таульдорф мёртв?! — её голос был полон ужаса, словно она услышала о конце света.

— Да… два месяца назад, — тихо ответила Миа.

— Не может быть, — Сианэль забормотала, словно забыв о присутствии девочки. — Они… нет, не могли. Или… Совет, нужен совет, немедленно!

— Простите, госпожа Эссэрид, — Миа шагнула ближе, её голос дрожал от надежды. — Вы знали моего деда?

— Знала. Слишком хорошо, — Сианэль посмотрела на девочку, её глаза блестели, как осколки звёзд. — Эта книга… кто ещё знает о ней?

— Только мои друзья. И тётя Вивзиан с дядей Червидом. Они заботились обо мне, пока я… пока не заблудилась в Лабиринте.

Услышав имена Вивзиан и Червида, Сианэль выдохнула, словно груз с её плеч упал. Она снова огляделась, проверяя, нет ли чужих глаз.

— Мы поможем тебе, дитя, — сказала она, её голос стал мягче, но в нём всё ещё звенела сталь. — Но умоляю, никому не говори об этой книге. Никогда. Понимаешь?

— Д-да, — Миа кивнула, её сердце билось, как барабан. — Но… это связано с Среброликим Государем, верно?

Сианэль замерла. Её взгляд стал острым, как клинок.

— Откуда тебе знать, что ищет Среброликий Государь? — в её голосе скользнуло подозрение, словно Миа невольно коснулась запретной тайны.

— Дедушка держал библиотеку, — начала Миа, её слова лились торопливо, как река. — За день до того, как я заблудилась, туда приходил господин Бургомистр. Они искали какую-то книгу. Но эта была у меня дома, и они её не нашли.

Сианэль выпрямилась, её лицо стало непроницаемым, как каменные стены Книгохранилища.

— Тогда не будем терять времени, — сказала она, и в её голосе зазвучала решимость, способная сокрушить горы. — Мы должны узнать всё первыми.

— Что узнать? — Миа посмотрела на неё, её глаза горели любопытством и страхом.

— Всё, — ответила Сианэль, и это слово повисло в воздухе, словно заклинание, от которого задрожали тени.

Они мчались меж стеллажами, словно тени, ускользающие от света, не обращая внимания на шиканье читателей, чьи лица мелькали в полумраке, как призраки забытых историй. Коридоры Верховного Книгохранилища, казалось, тянули их всё глубже, к самому сердцу этого места, где дышали тайны. Наконец, перед ними открылся круглый зал, куда стекались все пути, словно реки в озеро. В центре возвышался кольцевой стол, заваленный стопками пергаментов, книгами и свитками, будто кто-то пытался поймать хаос и уложить его в аккуратные ряды. Чернильницы, свечи, оплывающие воском, и печатки с вычурными узорами теснились на столе, словно стражи древних слов.

Не успела Миа вымолвить хоть слово, как Сианэль, с решительностью бури, подвела её к креслу с высокой спинкой, чья резьба напоминала переплетённые ветви. Усадив девочку, она схватила чернильницу, не заботясь о том, что чернила запачкали её пальцы, и принялась торопливо писать на ближайшем пергаменте, её рука двигалась так, словно она пыталась поймать ускользающую мысль.

— Мне нужно отлучиться, — сказала она, не отрывая глаз от письма. — Сиди здесь и никуда не уходи. Я отправлю это и вернусь. Ясно?

— Да, госпожа Эссэрид, — тихо ответила Миа, её голос был мягким, как шёпот свечи.

— Просто Сиа, прошу, — внезапно смягчилась женщина, и в её тоне мелькнула тёплая искра, словно луч солнца пробился сквозь тучи.

Миа кивнула, пряча улыбку. Сианэль, небрежно вытерев чернила о подкладку своего плаща, ещё раз пробежала глазами по написанному, свернула пергамент, перевязала его синей лентой и, не сказав больше ни слова, исчезла в тенях коридора, оставив Мию одну.

Решив, что Сианэль ушла по особо важному делу, Миа осторожно оглядела стол. Её пальцы скользнули по корешкам книг, покрытых пылью, словно саваном забвения. Она хихикнула, наткнувшись на отрывок древней комедии, написанный на пожелтевшем манускрипте, чьи строки, казалось, всё ещё звенели смехом давно ушедших голосов. Но её взгляд остановился на трёх медных дисках, вмонтированных в стол, — плане Верховного Книгохранилища, выгравированном с такой тщательностью, что он казался живым.

Каждый диск был отражением другого, но с собственными тайнами. Первый показывал, что Миа сидит на верхнем ярусе, за стойкой администрации — логично, ведь Сианэль была здесь хозяйкой. Коридоры вокруг расходились, как лучи звезды, ведущие к отделам поэзии, прозы, истории, лингвистики и философии. Второй диск раскрывал иные уголки: отделы научной и религиозной литературы, а также полки, посвящённые отдельным авторам, чьи имена звучали, как заклинания. Третий же диск хранил тайны мрачнее: чары, проклятия, нежить и нечисть — слова, от которых у Мии по спине пробежал холодок. Помимо этого, у каждого отдела, были собственные два яруса, нижний и верхний, разделяемый решётчатыми мостиками со спиральными лестницами.

Её мысли заплясали. В библиотеке деда было всего два отдела: история и разносортная литература, скромные, как деревенский сад. А здесь… здесь был целый мир. Взгляд Мии зацепился за одну надпись: Тайнопись и руны.

— Тайнопись … — прошептала она, и слово это отозвалось в ней, как далёкий колокол. — Ну конечно! Искусство сокрытия текста! Нужный шифр наверняка есть там. Надеюсь, Сиа сможет отвести меня туда, когда вернётся.

Миа хлопнула в ладоши от восторга, и эхо её радости разнеслось по залу. Проходящие мимо читатели снова громко зашикали. Девочка смущённо пробормотала извинения и вжалась в кресло, словно надеясь стать невидимкой.

Миа просидела в кресле полчаса. Затем час. Полтора. Сианэль всё не возвращалась, и время, словно старый учебник по правописанию, начало тяготить её. Устав сидеть, девочка соскользнула с кресла и принялась кружить вокруг стола, будто маленький вихрь, ищущий, за что бы зацепиться. Но стол, заваленный пыльными книгами и свитками, не поддавался её любопытству. Ничего нового, ничего, что могло бы отвлечь её от скучного времяпровождения.

Тогда, она задумалась. Если уйти ненадолго — скажем, в отдел истории или философии, — а затем вернуться, никто ведь не заметит? На всякий случай выждав ещё несколько минут, Миа, подстёгнутая искрами любопытства, что горели в её груди, двинулась к отделу истории.

Здесь кипела жизнь. Читатели, словно тени, скользили меж столов, освещённых дрожащими огоньками свечей. Кто-то сидел, уткнувшись в книги, кто-то стоял, перелистывая страницы с благоговением. Взгляд Мии скользнул по корешкам: «Летопись Первой Эпохи», «О Королевствах Сердцескола», а затем — три пухлых тома «Наш Удивительный Мир» Камадэра Орна, псевдоисторика, чьи выдумки о красных червях, пожирающих бороды еретиков на Востоке, заставили её деда смеяться в своё время.

Продолжая бродить, Миа наткнулась на манускрипт, испещрённый символами шифра. Сердце её ёкнуло. Она тут же сравнила их с шифром из книги деда, но радость сменилась разочарованием, как туча, затмившая небеса. Это был другой шифр. Совсем другой. И тут она заметила немаловажную вещь: манускрипт лежал не на своём месте, словно кто-то забыл его или нарочно оставил. Привыкшая к порядку в библиотеке деда, Миа подхватила свиток и направилась к столу администрации. Там, сверившись с медными дисками, она отыскала путь к третьему ярусу и двинулась к ближайшей лестнице.

С каждым шагом вниз посетителей становилось меньше. Их лица, скрытые капюшонами или широкополыми шляпами, казались Мии подозрительными, будто каждый из них хранил секрет, который не хотел выдавать. На втором ярусе ещё теплилась жизнь, но третий… третий был иным. Свечи здесь почти не горели, и некогда величественная библиотека обернулась мрачным склепом. Аромат благовоний исчез, уступив место запаху плесени и сырости, что пропитывал воздух, словно дыхание забытых времён. Миа сжала кулаки, собирая остатки смелости, и ступила на пол третьего яруса.

Взяв с ближайшего стола одинокую свечу, чей огонёк дрожал, как её собственное сердце, она осветила торец стеллажа. Высеченные буквы указали ей, что она находится у стеллажа номер Три. А это значит, что ей нужно пройти в восточный коридор, а затем, свернуть налево, чтобы выйти к стеллажу номер Двенадцать. Стараясь не думать о том, кто вообще мог искать знания в таком месте, Миа двинулась вперёд.

Она миновала отдел проклятий, где воздух, казалось, шептал предостережения, и вышла к отделу нежити. Один взгляд на книги — и её пробрал холод, словно из могилы. Обложки, потрёпанные, будто изодранные когтями, были сделаны из чего-то, напоминающего кожу или шерсть. Страницы? Миа даже не хотела знать, из чего они. Но любопытство, этот вечный спутник её души, шепнуло: Тени. Призраки Лабиринта. Она не могла устоять. Пробежав глазами по секции привидений, она выхватила с полки книгу — Аппарцилогия Хаальфтона Афраль-Азхеда. Её потрёпанный корешок обещал раскрыть тайны призрачных существ, от урлайтов до ёнроев, и Миа, затаив дыхание, прижала книгу к груди.

И то или от любопытства, то ли от безрассудства, она решилась открыть книгу прямо сейчас. Окружённая мраком схожим с мраком тоннелей Лабиринта. Она читала на ходу, перелистывая страницы с такой жадностью, будто книга могла исчезнуть, если остановиться. Глаза её скользили по жутким рисункам призраков, вырезанных на пергаменте с пугающей точностью. Пять видов привидений предстали перед ней, каждый со своим мрачным очарованием: Урлайты — безликие тени, не нашедшие покоя; Нильврайты — невидимые, несущие смерть одним своим дыханием; Рауркхи — призраки, не ведающие о собственной кончине; Эйру — стражи, чья защита холодна, как могильный камень; и, наконец, Ёнрои — мстительные духи, чья ярость сеяла боль и разрушение. Последние захватили её воображение, особенно один рисунок, что до дрожи напомнил ей Мастера Лабиринта. Как могла книга, написанная три тысячи лет назад, хранить образ, столь пугающе знакомый?

Утомлённая мраком коридоров, Миа остановилась у одинокого столика, где свеча едва теплилась, отбрасывая тени, что плясали, как живые. Разложив книгу, она углубилась в главу о ёнроях, её пальцы дрожали, переворачивая страницы.

«…зловещая суть ёнроев коренится в их неутолимой жажде мести. Они преследуют тех, кто повинен в их смерти или страданиях при жизни. Ёнрой не имеет постоянного облика — он принимает форму, что сеет страх и ужас. Так, Невеста в Кровавых Шелках, мстительный призрак покинутой женщины, является в образе невесты, уничтожая всех женщин на своём пути и заманивая мужчин ложными клятвами любви. Но иные ёнрои куда страшнее — их лики заставляют кровь стынуть в жилах, а сердце замирать. Они неподвластны законам мира: управляют ветрами, двигают стены, проходят сквозь землю и расстояния в мгновение ока. Их присутствие — само по себе проклятие, от которого всё живое цепенеет, однако…»

Не успела Миа дочитать, как из глубин третьего яруса донёсся звук — скрип, резкий и металлический, словно кто-то тащил тяжёлую цепь по стальной плите. Сердце девочки подпрыгнуло. Она захлопнула книгу, оставив её на столике, и, подхватив свечу, поспешила дальше, к нужному отделу. Тени вокруг, казалось, шептались, и каждый шаг отдавался в её груди, как удар колокола, но она не остановилась, ведомая зовом тайны, что ждала впереди.

Снова раздался скрип — громче, протяжнее, словно само Книгохранилище стонало под тяжестью веков. В трёх стеллажах от Мии мелькнула тень, быстрая, как шепот в ночи. Девочка замерла, её сердце заколотилось, будто пойманная птица. Что-то — или кто-то — скользило во тьме. Не раздумывая, она задула свечу, чей огонёк дрогнул, словно прощаясь, и прижалась к торцу стеллажа, холодному, как могильный камень. Скрип повторился, теперь ближе, и каждый звук отдавался в её костях. Опустившись к полу, Миа выглянула из-за угла.

В тот же миг мимо пронеслась металлическая вагонетка, доверху набитая книгами. Она скрипела и дребезжала, словно внутри билось нечто живое, рвущееся наружу. Миновав девочку, вагонетка остановилась у стеллажа, и книги, будто подчиняясь невидимой воле, взмыли в воздух, занимая свои места на полках. Миа, задыхаясь от ужаса, едва не вскрикнула. Собравшись с духом, она шагнула к вагонетке, но та, издав протяжный скрежет, умчалась в темноту. Усмехнувшись своей панике, Миа подняла упавший манускрипт и…

«Иди ко мне… Иди… Иди на мой голос…»

Голос, слабый, жалобный, но глубокий, как бездонный колодец, прорезал тишину. Миа застыла, словно окоченев под ледяным дождём. Она обернулась туда, где скрылась вагонетка. Там, за стеллажами, мерцал свет — алый, болезненный, словно кровоточащая рана. По прикидкам, это был центр яруса. Что-то внутри подсказывало ей бежать, но голос, теперь почти у самого уха, шептал снова:

«Иди же… Иди ко мне… Я жду тебя… Жду так давно…, и ты… Ты ждёшь меня…»

Словно под заклятием, Миа развернулась и пошла на голос. Она знала, что это неправильно, что каждый шаг уводит её в ловушку, но ноги двигались сами, будто чужие. Кристалл под её воротником начал нагреваться. Медленно и плавно он стал выскальзывать наружу, словно тоже притягиваясь к источнику голоса. Свет становился ярче, пульсировал, как нечто живое, но в нём было что-то неестественное, ядовитое. Голос в её голове твердил, что источник света не важен, что главное — идти.

«Ближе… Ближе… Побудь со мной… Останься… Ты ведь хочешь найти меня, помочь мне…»

— Да… — вырвалось у Мии, и её собственный голос показался ей чужим. — Я так хочу помочь…

Алый всполох застлал её глаза, мир растворился в багровом мареве. Руки сами потянулись вперёд. Она вошла в центр зала, и там, на каменном пьедестале, возвышался огромный кристалл — точно такой же что и на шее у девочки, но в разы больше. Он потрескивал и пульсировал, по его граням пробегали разряды энергии, а внутри клубился дым, словно души, пойманные в ловушку. Миа шагала к нему, не в силах остановиться. Кристалл на её шее, выскользнул из-под воротника, и потянулся к большему собрату.

Из недр кристалла посыпались искры, и перед ней возникло существо — тощее, болезненное, сотканное из того же алого сияния. Его рога ветвились, как мёртвые деревья, лицо напоминало оплавленный череп, а тело — искривлённый скелет, дрожащий от голода. Оно нависло над девочкой, и его голос, теперь полный отчаяния, зашептал:

— Ближе… Коснись кристалла… Подари мне свою жизнь… Пожалуйста…

— Да… Я подарю тебе свою жизнь, — ответила Миа, её голос был пуст, как эхо в заброшенном храме.

— Я так голоден… Утоли мою жажду, дитя…

— Утолю… — согласилась она, ступая ближе.

— Прости меня… Прости…

— Прощаю…

Миа протянула руки к кристаллу, готовая обнять его сияющую ловушку, но в этот миг кто-то с силой сбил её с ног. Её потащили прочь, а она закричала, билась в истерике, цепляясь за воздух. В голове всё ещё звучал тот голос, жалобный и манящий, молящий о помощи. Она не хотела уходить, не хотела покидать кристалл, но её уносили всё дальше, в тени, где алый свет угасал, как умирающая звезда.

Как только алый свет кристалла скрылся за стеной стеллажей, словно погасшая звезда, кристалл на груди Мии безвольно упал, а голоса в её голове смолкли, будто их никогда и не было. Но вместо облегчения в её душу хлынул ужас, холодный и цепкий, как зимний туман. Истерика сменилась паникой, и Миа, задыхаясь, схватилась за голову.

— Тише, тише, Миа, это я, Опрометис! — голос парня, полный тревоги, прорвался сквозь её смятение. Он схватил её за плечи, пытаясь вернуть в реальность. — Всё кончено, прошу, приди в себя!

— Оно так умоляло… Так просило… — простонала Миа, её голос дрожал, как лист на ветру. — Я подвела его! Я оставила его умирать!

— Нет! Ты бы погибла сама! — Опрометис почти кричал, его глаза за стёклами очков блестели отчаянием. — Это Зовущий Кристалл! Он… он пытался забрать твой анхсум!

Миа моргнула, и на миг её разум прояснился, но ужас всё ещё цеплялся за неё, как тень. Опрометис, не теряя времени, оттащил её дальше вглубь третьего яруса, где тьма была гуще, и усадил в кресло, чья обивка пахла пылью и забытыми историями.

— Послушай, ты в безопасности, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Не думай о том, что сделала. Это… это пройдёт. Я сам… чуть не…

— Почему? — Миа вцепилась в подлокотники, её голос был хрупким, как стекло. — Почему он так звучал? Почему так умолял?

Опрометис почесал вихрастую голову, его очки блеснули в тусклом свете свечи.

— Это не обычный Зовущий Кристалл. Совсем не обычный. Давай… давай уйдём отсюда, пока не…

— Опрометис! — резкий голос, словно удар хлыста, разорвал тишину. Он донёсся от лестницы.

Парень вздрогнул, будто громом поражённый, и, схватив Мию за руку, потащил к выходу с яруса. Голос, несомненно, принадлежал Сианэль. Дрожа не меньше девочки, Опрометис схватил свечу со столика, и они вышли в центральный коридор. Госпожа Эссэрид, завидев их, устремилась вперёд, её синий плащ развевался, как крылья огромной птицы.

— Не соизволишь ли объяснить, какого Адархана ты делаешь на третьем ярусе? — её голос звенел яростью, глаза метали молнии. — Да ещё и девочку с собой притащил!

— Г-госпожа Эссэрид, понимаете, тут такое дело… — начал Опрометис, но его голос дрожал, как струна. Миа, несмотря на страх, всё ещё сжимавший её сердце, выкрикнула:

— Я сказала ему, что манускрипт не на месте, и он хотел отнести его сюда, а я сама напросилась с ним!

— Но я же велела тебе оставаться за столом! — Сианэль перевела грозный взгляд на девочку, её фибула в форме глаза сверкнула в полумраке.

— Простите… — Миа опустила голову, щеки её пылали от стыда за ложь и непослушание. — Мне было скучно… и любопытно.

Сианэль громко хмыкнула, скрестив руки на груди, её лицо было суровым, как каменные стены Книгохранилища. Но тут её взгляд уловил алые всполохи за стеллажами, и она резко повернулась к Опрометису.

— Что с кристаллом?

— К-кажется, он снова… голоден, госпожа Эссэрид, — пробормотал парень, изо всех сил стараясь выдержать её взгляд.

— И ты хочешь сказать, что из-за какого-то манускрипта подверг себя и девочку опасности?!

— Н-нет, всё в порядке, — Опрометис явно не умел врать: его волосы, словно в панике, сменили цвет с серого на белый, затем на жёлтый, и наконец, вспыхнули радужной палитрой. — Как только я увидел всполохи, мы сразу пошли обратно. А тут и вы…

Сианэль раздражённо выдохнула и указала на лестницу, её жест был резким, как удар клинка.

— На первый ярус, оба!

Опрометис закрыл глаза, что-то бормоча себе под нос, и повёл Мию за собой. Это было ошибкой — Сианэль заметила его шёпот.

— Ты что-то ещё хочешь сказать, Опрометис? — её голос был холоден, как зимний ветер.

— Нет, госпожа… — пробормотал он, опустив голову.

— Идите. И не смейте больше никуда соваться без моего ведома, иначе тебе влетит так, что прежние наказания покажутся сказкой! — с этими словами Сианэль стремительно направилась к центру яруса, её шаги эхом отдавались в тишине.

Миа, всё ещё дрожа, бросила последний взгляд на алые всполохи, мерцающие вдали, и поспешила за Опрометисом, чувствуя, как тени Книгохранилища следят за ней.

Миа и Опрометис взлетели на первый ярус с такой скоростью, будто за ними гнались все тени Книгохранилища. Парень, охваченный страхом перед гневом Сианэль, мчался по лестнице, не обращая внимания на возмущённые взгляды посетителей, чьи шёпоты тонули в эхе их шагов. Но вместо центра яруса он повёл Мию в противоположную сторону, туда, где Верховное Книгохранилище открывало другой свой лик — не скрытый иллюзиями вход. К удивлению девочки, там возвышалось здание, чья арка, словно портал в иное время, вела в поселение, о котором Миа никогда не слышала. Она выхватила свою карту, но на ней, как и ожидалось, значилось лишь Книгохранилище — ни следа этой деревни, укрытой в его тени.

Перейдя очередной мостик, Опрометис подвёл Мию к старой деревянной двери, потрёпанной временем, но всё ещё хранившей следы былой заботы. Его руки, дрожа, нырнули в глубокие карманы мантии, и вскоре послышался звон ключей. Пальцы, перебирая связку, наконец нашли нужный, и, провернув его в замке несколько раз, парень распахнул дверь.

За ней открылся дом — уютный, хоть и заваленный пергаментами и книгами, будто здесь обитал сам хаос, укрощённый теплом. Пол устилали мягкие ковры, изъеденные временем, но всё ещё тёплые под ногами. На окнах колыхались шторы — каждая со своим узором, будто собранные из разных сказок. У стен и в углах теснились диваны и кресла, словно приглашая отдохнуть после долгих странствий.

При виде этого места сердце Мии кольнуло. Её дом — такой же уютный, с коврами, книгами, креслами — всплыл в памяти, как отражение в тихой воде. Слёзы подступили к глазам, но не от тоски, а от странной, светлой радости. Она снова избежала смерти, и теперь этот дом, так похожий на родной, укрывал её от страхов Лабиринта. Никаких тоннелей. Никаких чудовищ. Только тепло, уют и… друзья.

Опрометис повёл её на второй этаж, в гостиную, где длинный диван с красной обивкой раскинулся перед круглым камином. Усадив Мию, он хлопнул в ладоши, и из-под золы и сажи вынырнули Нафкины, тут же принявшиеся за перетаскивание поленьев. Их суета так напомнила Мии о собственных Нафкинах и Доми, что она невольно огляделась, ища силуэт местного домовика.

— Не откажешься от чая? — робко спросил Опрометис, его голос был мягким, как свет свечи.

— Да, было бы неплохо. Спасибо, — кивнула Миа, улыбаясь.

Парень надел кольцо-проводник, прошептал «ёронция», и тонкая струйка огня вырвалась из его пальцев, мгновенно разжигая поленья. Камин затрещал, наполняя комнату теплом. Опрометис подошёл к серванту — странному сооружению, будто собранному из табуретов и скамеек, — и достал две фарфоровые чашки со сколами, медный чайник и крючок для подвешивания над огнём. Миа следила за ним, не отрываясь. Каждое его движение было точным, почти ритуальным: он выравнивал чашки на столике с маниакальной аккуратностью, отсчитывал ароматные листья для чая с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира. Это так контрастировало с его растрёпанной внешностью, что Миа едва сдержала улыбку.

Подцепив чайник крючком, он подвесил его над огнём и, наконец, сел рядом с ней, выдохнув, словно сбросил с плеч невидимый груз. Комната наполнилась треском поленьев и ароматом завариваемого чая, а Миа, впервые за долгое время, почувствовала себя в безопасности, будто этот дом был островком света в бесконечном Лабиринте.

Миа, всё ещё чувствуя отголоски страха, нарушила тишину, мягкую, как тёплый свет камина:

— И всё же… что это было?

Опрометис тяжело вздохнул, будто давно ждал этого вопроса, но боялся его, как тени в ночи. Его пальцы нервно теребили край мантии.

— Профессор. Профессор Асмидэлий Мороксис, — отчеканил он, и его голос дрогнул, словно он назвал запретное имя.

— Проф… ты хочешь сказать, то… создание в кристалле было профессором? — глаза Мии округлились, полные неверия.

— О, не просто каким-то, — Опрометис невесело усмехнулся, его очки блеснули в свете огня. — Задолго до того, как Тьма поглотила мир, он был гением. Наставником величайших умов в конце Эпохи Вечерних Сумерек. Но старость… она пугала его. Он боялся смерти, как никто другой. И ради бессмертия пошёл на жертвы, которые лишили его тела, разума… и самого существования. Относительно...

Миа затаила дыхание, её сердце сжалось от ужаса.

— Он… запихнул себя в кристалл?!

— Хуже, — голос Опрометиса стал мрачнее. — Он слился с ним. Думал, что Зовущий Кристалл, пожирающий жизнь, можно обратить вспять, чтобы вернуть анхсум в юное тело. Ох, как же он ошибался…

Парень замолчал, его лицо стало серьёзным, словно он заглянул в бездну.

— Он отдал кристаллу свой анхсум. Добровольно. А когда попытался вернуться… Тьма обрушилась на мир. Эксперимент сорвался, и он застрял. Четыреста лет, Миа. Четыреста лет в том кристалле, в собственном доме. В полном одиночестве.

Миа почувствовала, как по спине пробежал холод. Она представила эту изоляцию — бесконечную, мучительную — и содрогнулась. Зовущий Кристалл не оставлял в живых никого, но профессор Мороксис… он страдал, запертый в нём веками.

— Но как он оказался здесь? — тихо спросила она.

Опрометис слабо улыбнулся, словно вспомнил старую сказку.

— Как и всё Книгохранилище. Век назад прадед госпожи Эссэрид, член исследовательской экспедиции, наткнулся на дом Мороксиса. Там была его библиотека — огромная, как площадь Синего Светоча. И кристалл. Они хотели его уничтожить, но Мороксис явился им — тень, умоляющая о жизни. Даже тогда он боялся смерти. И они перенесли его сюда.

Чайник засвистел, пронзительно, как крик в ночи. Опрометис нехотя поднялся, натянул прихватки и снял его с огня.

— Предки госпожи Эссэрид поддерживали в нём жизнь, подпитывая кристалл своим анхсумом — на расстоянии, конечно. Но это истощало их. Разрушало разум. — Он аккуратно разлил ароматный чай по чашкам со сколами, передал одну Мии и сел рядом. — Теперь мы с госпожой Эссэрид чередуемся. Хотя она… не в восторге, что я вообще приближаюсь к кристаллу. Всё сама да сама. Мы перенесли его на третий ярус, потому что Мороксис захотел искать спасение в тёмных ритуалах и гримуарах. Но надежда в нём угасает. А голод… только растёт.

Миа сжала чашку, её тепло не могло прогнать холод в её груди.

— Почему вы всё ещё держите его? Неужели он не понимает, что… что лучше… — она не смогла договорить, слова застряли в горле.

Опрометис пожал плечами, его взгляд был тяжёлым.

— Не знаю. Госпожа Эссэрид говорит, что его знания — наследие прошлого, без которого мы потеряемся. Но я думаю… она просто жалеет его. И я, наверное, тоже…

Миа вжалась в мягкую обивку дивана, глядя в чашку чая, чей аромат не мог прогнать холод, что сковал её после рассказа о Мороксисе. Огонь в камине потрескивал, но её знобило, будто тень кристалла всё ещё цеплялась за её душу. Опрометис заметил её дрожь и неловко усмехнулся.

— П-прости, я… не хотел тебя пугать, — пробормотал он. — Не думай об этом слишком много.

— Я знаю, — тихо ответила Миа, её голос был печальным, как осенний дождь. — Мне тоже жаль его. Но эта жалость… она чуть не стоила мне жизни.

Опрометис кашлянул, торопливо меняя тему:

— К слову, а что ты там делала?

— О, я относила манускрипт с шифрами на место, — Миа закусила губу, её глаза блеснули воспоминаниями. — У деда в библиотеке я вечно что-то сортировала. Вот и тут… не удержалась.

И тут, в голову девочку пришёл тот же вопрос, что и в голову Опрометиса.

— А как ты узнал, что я там? — она посмотрела на него с лёгким прищуром.

Опрометис замер, его волосы вспыхнули жёлтым, выдавая смятение.

— Я? Я… искал книгу о… э-э, боггусах! Да, о боггусах, этих гнусных болотных тварях. Они, знаешь, бич Лабиринта, особенно в затопленных уголках.

Миа сразу поняла, что он что-то недоговаривает, но не стала давить. Вместо этого она мягко опустила голову ему на плечо и прошептала:

— Спасибо, Опрометис. Ты спас меня, и я всегда буду тебе верить, что бы ты ни сказал.

Чашка в его руках дрогнула на блюдце, и парень, явно не готовый к такому, замер, но не отстранился.

— Н-не за что, Миа. Рад помочь, — пробормотал он, и уголки его губ приподнялись.

Они сидели так минут пять, в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев, пока дверь не распахнулась с глухим стуком. В гостиную вошла Сианэль, неся стопку массивных фолиантов, чьи корешки потрескались от времени. Она устало сбросила их на ближайший стол, смахнув пот со лба. Опрометис тут же подскочил, едва не опрокинув чашку.

— В-вам помочь, госпожа Эссэрид?

— Нет, Опрометис, — её голос был усталым, но всё ещё строгим, как натянутая струна. — Ты свободен. Иди и замаскируй южный проход. На этот раз так, чтобы его не раскрыл ребёнок.

Опрометис молча поклонился, оставил чашку на столе и вылетел из дома, словно за ним гнались. Миа затаила дыхание, ожидая выговора. Сианэль наверняка обо всём догадалась, и теперь, наедине, девочка готовилась к трёпке — желательно, только словесной.

— Миа, подойди, — позвала Сианэль, и её голос, к удивлению девочки, был мягким, почти ласковым.

Отставив чашку, Миа поднялась и подошла. Сианэль улыбнулась, и в её глазах мелькнула тёплая искра.

— Не поможешь мне с расшифровкой книги твоего деда? — спросила она. — Я принесла фолианты с известными шифрами. Ещё одна пара глаз не помешает.

— С превеликим удовольствием, Сиа, — Миа ответила улыбкой, её сердце согрелось.

— Но сперва, — Сианэль положила руку на плечо девочки, её тон стал заботливым, — давай умоем тебя. И одежду постирать не помешает.

Миа кивнула, её улыбка стала шире. В этом доме, среди книг и тепла, она чувствовала себя почти как в родном доме — в безопасности, под защитой тех, кто стал ей ближе, чем она могла ожидать.

«В бездне отчаяния самое ценное — это лестница надежды»

Старик Червид не спал уже трое или, может быть, четверо суток — он сбился со счёта. После того как Миа исчезла, а город, словно затаив дыхание, объявил вечный вечер комендантских часов, он сидел у ворот, словно бронзовая статуя, которую какой-то шутник обернул в кучу рваной одежды.

Вторая беда была в том, что он уже второй год числился книгодержцем у Господина Бургомистра — громкий титул для того, кто ежедневно кормит бумагу чернилами. А бумага-то что сорняк — растёт без конца и края. Вот только растёт она теперь в виде разрешений, анкет, жалоб, отчётов и бессмысленных бланков, прямо вокруг Червида. И вот, теперь он за глухой стеной, скрывающей его лик так, словно он имперский чиновник, который боится выглянуть дальше своей прихоти.

Бургомистр, как водится, тянул до последнего — и, наконец, прислал элитона с телегой, нагруженной делами, которые нужно было «срочно» сделать прямо здесь, у ворот. Стол Червида представлял собой сколоченный из коробок бастион, а он сам был и стражем, и пленником одновременно. Единственное утешение — в городе пока не объявили чрезвычайного положения, а значит, чудовищный Универсальный Пропуск Д-12-22 (тот самый, что десять лет назад чуть не свёл Кострище с ума) пока оставался в кошмарных воспоминаниях, а не на реальных дверях.

Но документы и ворота — это только поверхность. Под ними пряталось куда более тяжёлое и насущное. Он никак не мог забыть о смерти своего лучшего друга. А теперь, когда несколько дней как, исчезла и его внучка, о которой он поклялся заботиться, как о последнем огоньке в своей жизни, и подавно впал в уныние.

А ещё — Вивзиан. Подруга, которая вдруг заперлась в доме, будто отгородилась от всего мира. Дымоход её больше не дышал. Ставни заколочены, словно окна были гробами. Порог зарос пылью и крошечными серыми пепельниками, которые, кажется, умели расти даже среди полнейшей безнадёги. Червид стучался к ней, звал, пытался услышать шаги — но в ответ получал лишь тишину.

Точнее, почти тишину. Иногда, глубокой ночью, когда город казался вымершим, за окнами Вивзиан звучал тихий плач. Тот самый, который пугал жителей своей горечью, но который Червид слушал, сжимая клешни, лишь бы не думать о том, что могло быть хуже.

Ещё три часа он просидел за бумагами, пока слова не начали расползаться, как мокрые чернильные кляксы, а мысли не превратились в вязкое эхо. Червид оттолкнул стилус — тот, обиженно звякнув, упал на стопку пропусков, — и привалился к закрытым воротам.

Ему отчаянно хотелось пройтись, но, как назло, ни одного элитона-кромешника поблизости не оказалось. Впрочем, их присутствие редко что-то меняло: старик знал, что патрулируют они улицы больше по названию, чем по сути. Некоторые умудрялись стоять неподвижно часами, словно каменные изваяния, глядящие в никуда; другие пропадали в переулках, где, по слухам, из воздуха появлялся самый дешёвый и самый крепкий алкоголь в городе.

Червид залпом допил остаток давно остывшего чая, отставил кружку и поднялся с импровизированного стула — половинки бочонка, которая уже вросла в пол под его весом. Затем, он потянулся. Его хитиновая оболочка, недовольно заскрипела и щёлкнула в нескольких местах, но старик всё же вынес первоначальный дискомфорт, и на мгновение ему стало легче.

Не глядя по сторонам, он покинул свой бумажный бастион и направился к лимушевому саду. Плевать он хотел на правила, когда вокруг их соблюдает лишь ветер. Сорвав один плод — крошечный, ещё зелёный, с тугой кожицей — он откусил его целиком, громко хрустнув. Кислый. В прочем, как и последние тридцать лет.

Прислонившись к тёплому стволу, Червид тихо запел — не для кого-то, а просто чтобы наполнить тишину:

«За хрустальной жеодой, на серой горе,

Есть тропа, за которой, пещера таится

В пещере той есть белоснежный ручей,

За ручьём тем весёлая файта резвится

Коснётся железа — то златом зальётся

Коснётся свинца — то блестит серебром

А если весёлая файта смеётся:

Зардеют во тьме самоцветы кругом»

Ветер, будто прислушиваясь, осторожно разворошил листья лимуша, и в ответ они шепнули что-то невнятное — так, словно знали, что эта песня хранит в себе больше правды, чем сам певец готов был признать.

— Что это за распевы среди ночи, папаша? — прорезал тьму голос, хриплый, как ржавый гвоздь по стеклу. — Песни запрещены.

Червид вскинул голову. Меж деревьев вывалились два кромешника. Те же вечно драные, как будто с чужого плеча, чёрные мантии; глаза — огромные, блестящие, словно луны, только мёртвые и жуткие. Первый тащил фонарь: мутный, обиженно коптящий, он не столько светил, сколько разгонял тьму на жалкие клочья. Второй держал бутылку, которая пахла так, словно внутри плескалось и пойло, и что-то ещё, менее определимое, но куда более тревожное.

— Это я вас и зову, — огрызнулся Червид, голосом усталым, но с язвительной искоркой. — Не слыхали поговорку: «Кто в темноте поёт — того всякая тварь найдёт»?

Кромешники переглянулись. Фонарь на миг высветил их лица — одинаково вытянутые, почти звериные.

— Жить тебе надоело, старик? — прошипел тот, что впереди.

— Мне? — Червид ухмыльнулся. — О нет. Стар я, да не беспомощен. Хватит сил и вам кости пересчитать, и всей вашей братии в придачу. — Он оттолкнулся от дерева. — А вот вы, господа, жить ещё хотите?

— Жить нам — в кайф! — гаркнул бутылочный. — Мы всех переживём!

— Верю, — сказал Червид мягко, но с опасной ноткой. — Тогда помогите старику с бумагами разобраться. — Он вдруг шагнул вперёд и обнял их за плечи, так, что захрустело, будто старые сучья.

— Какие ещё бумаги, жук?! — зашипел фонарный. — Это ж твоя работа, не наша!

— Ах, моя? — Червид будто удивился. — А вот пить во время дозора — чья работа? А по складам чужим шариться? А глазеть в окна девицам? Думаю, Господину Бургомистру стоит доложить... — с каждым словом его руки сжимались, и кромешники захрипели, застонали, а фонарь дёрнулся и едва не погас.

— Да он и пальцем нас не тронет! — взвизгнул фонарный, сверкая глазами.

— Вот так? — Червид чуть склонил голову набок, и его жвала заскрипели. — Может, мне тогда попробовать? Я, в отличие от вас, полудурков, служу не первый десяток лет. И вот этими самыми клешнями ломал тварей пострашнее чем вы. — Он щёлкнул клешнями так звонко, что оба кромешника дёрнулись.

— Ладно, ладно! Хорош, старик, мы поняли! — выдохнул бутылочный.

— Пусти ты, больно же! — простонал фонарный.

Червид отпустил их так резко, что оба рухнули на землю. Изо рта у них брызнула тёмная, липкая желчь, от которой трава почти моментально пожухла.

— Вот и славно, — сказал он, как будто речь шла о соседских мальчишках, намусоривших на дороге. — А чтоб усердней работали... — он пошарил в кармане и бросил под ноги монеты. Четыре эстэрции блеснули тускло, словно искры, вылетевшие из костра. — Вторую половину получите, когда дело сделаете.

Кромешники, ворча и поскуливая, ухватились за ушибленные места. Старик хмыкнул, и направился прочь. Но едва он отвернулся, как оба кромешника, толкаясь, и шипя друг на друга, кинулись собирать монеты — под неверным, упрямым светом фонаря.

Червид редко позволял себе угрожать кромешникам. Обычно он предпочитал их одёргивать — как шалопаев, которым хватает одного взгляда учителя, — или попросту перехитрить. Но сегодняшний день выжег его терпение дотла: теперь он даже не пытался скрывать, насколько они ему опротивели.

Хуже всего было то, что этих двоих он знал слишком давно. Надвин и Хордан Кондрис — братья энлинского происхождения, когда-то самые обычные парни. Пятилетней давности картина стояла у Червида перед глазами: шумные балаганные сценки в таверне «Мшистый Холм» на противоположной стороне города, смех, не слишком громкий, но заразительный, и хлопоты по дому для старой матушки.

А потом матушка умерла. И братья, словно провалившись в темноту, начали тонуть в собственном горе. Сперва Надвин стал кромешником и подался в элитоны. Полгода спустя Хордан последовал за ним. С тех пор они бродили по городу как тени: ломали, хватали, вымогали — всё под вывеской «официального распоряжения Господина Бургомистра».

Кострище если и не ненавидело их, то презирало, и было за что. Хотя бы за то, что они вечно сопровождали Господина Бургомистра, изображая телохранителей. Презрение рождалась в том, что от их телохранительства оставались только щербатые ухмылки да костлявые руки, которыми они хватали за шиворот кого ни попадя, за дело и нет. А уж если они решали кого-то обыскать прямо на улице — скандал был обеспечен.

Покинув сад, Червид двинулся по привычному маршруту — выученному до такой степени, что ноги сами знали дорогу. Центр площади, библиотека, таверна Вивзиан, ратуша... и всё сначала. Новый круг, новый виток, будто он сам стал стрелкой на городских часах, вечно отсчитывающей одни и те же тёмные часы.

Теперь, когда штат элитонов расплодился, этого маршрута хватало. А ведь ещё каких-то несколько лет назад он обходил весь город в одиночку. И кто знает, быть может, было бы лучше, останься всё как есть?

Нынешний же выбор пути был не случаен. При жизни Кёля Червид непременно заходил в библиотеку, где меж потрескивающих свечей и запаха старых страниц, вёл оживлённые споры. Потом, ближе к закрытию, — ужинал у Вивзиан, вечно недовольной, но неизменно гостеприимной. И только после — бродил по улицам с газетой под мышкой, делая вид, что не замечает кромешников и их похабных выкрутасов.

Теперь же всё изменилось. Библиотеку Кёля перерыли словно компостную яму и заколотили дверь. Вивзиан на зов не отзывалась, исчезнув в тенях собственного дома. А кромешники расползались по городу, как нархцэры: дай только повод — тут же липнут, шипят вопросы, выслеживают из-за угла. Это сильно угнетало Червида. Особенно сейчас, когда кроме как с кромешниками, поговорить было особо не с кем.

И всё же Червид шёл своим маршрутом, будто ничего не изменилось. Город лежал в тягучей, мёртвой тишине. Лишь изредка её прорезали выкрики элитонов, разлетаясь по переулкам, как камни, швырнутые в чёрную воду.

Библиотека встретила его как памятник самой себе — тёмный, пустой, чужой. Когда исчезла Миа, Господин Бургомистр самолично пришёл сюда, долго шуршал по полкам, вынюхивая «запрещённое», а потом велел заколотить двери и окна, будто запирал вместе с ними и память города. Жители, которым не было всё равно, успели хоть как-то прибрать внутри, но отстоять сам дом знаний не смогли.

Теперь сквозь щели косо набитых досок — почерневших от плесени и тронутых трещинами — Червид видел лишь пыльный зал, где некогда звенели шаги и перелистывались страницы. Теперь же там не поселился бы даже самый захудалый призрак: слишком холодно, слишком пусто, слишком одиноко.

Старик нацепил на клешню проводник и взмахнул им. Алый огонёк вспыхнул, заливая мрачный интерьер дрожащим светом. Но даже он не мог вернуть того, что здесь было утрачено. Червид задержал взгляд на столе, за которым Миа просиживала последние месяцы, тяжело вздохнул и двинулся дальше, будто боялся, что, если задержится ещё на миг — застрянет в этой пустоте навсегда.

Червид брёл по пустынной улице, озаряемый светом огонька так, будто его вырезали из куска алого шёлка. Клешни он держал за спиной, а лёгкие наполнял холодным, влажным воздухом, который уже таил в себе предвестие тумана.

«К утру снова накроет…» — подумал он без особого удивления, словно речь шла о старом соседе, что вот-вот заглянет на чай.

Таверна Вивзиан встретила его тишиной. Когда-то она гудела так, что стены дрожали, а теперь стояла, будто выбитая из времени. Дверная ручка припала слоем пыли; подоконники и крыльцо тоже казались забытыми, как могильные плиты, к которым давно никто не приходит. Окна упирались в ночь глухими ставнями — ни намёка на свет, ни намёка на жизнь.

Старик поднялся по ступеням и, словно возвращаясь в дом, где его давно перестали ждать, привычно прислонился к двери. Несколько мгновений он слушал тишину за ней — вдруг Вивз всё же откликнется? Но всё молчало. Тогда Червид тихо постучал.

Уже собираясь уходить, Червид уловил знакомый скрип. Лёгкий, словно дыхание старого дома. Такой же, каким издавна отзывались ступени, когда Вивзиан шагала вверх и вниз — с первого этажа на второй и обратно. Сердце у него дрогнуло: если она решилась спуститься, значит, быть может, он сумеет разговорить её. Может, даже убедить выйти.

Боясь спугнуть подругу, он тихонько прокашлялся, будто готовился не к речи, а к песне, и негромко сказал:

— Привет, Вивз. Я.… решил навестить тебя. Ну, знаешь, как раньше, когда всё было проще. Сегодня, если честно, я вообще не должен был патрулировать, но тут вышла забавная история. — Он усмехнулся и прижался спиной к двери, словно она могла его поддержать. — Представь: эти два болвана, Надвин и Хордан, сцепились со мной из-за того, что я запел. Меня! Хотели отчитывать! А я их — в захват, да и заставил переписывать бургомистровы бумажки. Ты бы видела их безобразные лица — такие кислые, что влей их в бочонки, получилась бы отличная закваска.

В ответ — тишина. Только древесина двери холодила плечи.

Он повернулся к двери лицом и заговорил уже серьёзнее, мягче:

— Мне не хватает тебя, Вивзиан. Не оставляй меня одного. Ты же знаешь, с общением у меня всегда было туго, и только тебе и Кёлю я доверял по-настоящему. Я понимаю, тебе тяжело. Но если мы будем прятаться друг от друга, Тьма рано или поздно возьмёт нас обоих.

Снова тишина.

— Ты любила Мию, как мать, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Я помню. И её исчезновение... оно вырвало у тебя то, что и без того едва держалось. Но прошу тебя — не убивай остатки своей души. Ты сильнее. Ты всегда была сильнее. Хватит прятаться за своим горем, Вивз. Открой дверь.

Тишина и на этот раз осталась непробиваемой. Лишь сердце старика глухо отозвалось в груди.

Он тяжело вздохнул, отстранился от двери и пробормотал устало:

— Ладно. Мне пора. Но я вернусь через час. Наверное. — Он задержался на мгновение и добавил, уже почти про себя: — Да не угаснет твой фиал, Вивзиан.

Червид развернулся и начал спускаться с крыльца, и каждый его шаг звучал громче, чем все слова, сказанные у двери.

Но стоило старику ступить на последнюю ступень, как тишина дрогнула. Сначала — знакомый скрип, затем ещё один, за ним — тихие, неуверенные шаги. Ручка двери задрожала, будто сама боялась, что её тронут. Червид резко обернулся и почти бегом поднялся обратно.

Дверь скрипнула, открываясь медленно, словно нехотя. За ней стояла тьма, настолько густая, что на миг старику почудилось: дверь отворилась сама, без чьей-либо руки. Но вот дрожащие пальцы ухватились за край, и в проёме показалось лицо Вивзиан.

Червид приглушил свет проводника, чтобы не слепить её. Но зрелище, открывшееся ему, ударило сильнее, чем любой свет.

От некогда гордой, красивой женщины не осталось и тени. Глаза опухшие, лицо измазано сажей и грязью, одежда мокрая от пятен и липкая от запустения. И запах — тяжёлый, едкий, алкогольный, таким можно было бы выкуривать крыс из подвала. Подняв на Червида красные, полные боли глаза, Вивзиан пошатнулась и, опершись на косяк, встретила его взгляд так, словно бросала вызов.

— Вивзиан... — выдохнул старик.

— Ну, открыла я дверь. Доволен? — хрипло бросила она, пытаясь сфокусироваться на нём.

— Что же ты с собой сотворила?! — сорвался Червид. — Разве можно так?..

— Ещё как можно! — рявкнула она. — «Всё он понимает!» Ничего ты не понимаешь, Червид! Она была всем для меня, слышишь? Всем! Я ночами за ней ухаживала, когда она болела! Я боялась за неё, когда пропадали дети! Я.… я была ей ближе, чем Кёль! — Вивзиан издала звук, похожий и на смешок, и на стон, и почти рухнула. Червид едва успел подхватить её.

— Ближе? Да ты себя видела? — воскликнул он, и голос его зазвенел, как металл. — Ты ничем не лучше Бритта! Смотри, во что ты себя превратила!

Она дрожащей рукой влепила ему пощёчину. Но удар по хитиновому лицу старика оказался таким слабым, что тот даже не моргнул.

— Вивзиан, остановись, прошу. Ты губишь себя. Вино не вылечит твоё горе...

— Это и не вино! — почти с детской обидой выкрикнула она, отворачиваясь. — Отборный кенарийский эль!

— Да хоть молниями его благослови, — рявкнул Червид. — Ты довела себя до состояния пьянчуг, которых сама гнала из своей таверны! — И, не выдержав, втолкнул её обратно внутрь. Зашёл следом и захлопнул за собой дверь.

— Как ты смеешь!.. — выкрикнула она, шатаясь и топая, как обиженный ребёнок.

— Как я смею?! — его голос стал громоподобным. — Как ты смеешь?! Ты позоришь не только себя — ты предаёшь память Кёля. И хуже всего — память Мии! — Червид навис над женщиной, и в его тени она казалась крохотной. — Хочешь знать, что сказала бы она, увидев тебя сейчас? Что ты — её лучшая подруга? Добрая тётя, что угощала её по вечерам? Нет! Она бы сказала, что ты чудовище! Она бы тебя боялась! Она бы тебя ненавидела!

— Нет! — слезливо вскрикнула Вивзиан, цепляясь за его шарф. — Она любила меня...

— Да, любила. — Червид говорил сурово, но тихо. — Но любовь — это сила. А ты сдалась. Ты ненавидишь саму себя, а значит, не можешь любить. Ты больше не та Вивзиан, что ей была дорога.

— Нет... нет, не правда... Я могу любить... я могу... — Вивзиан разрыдалась, медленно оседая на пол.

Червид стоял над ней, не отводя взгляда.

— Пока ты сидишь здесь, в темноте, ты любишь только жалость к самой себе. А из таких, как ты, и вырастают кромешники. Ещё не поздно одуматься, Вивзиан. Прошу тебя...

Эти слова ударили сильнее любого упрёка. Вивзиан задрожала и схватилась за голову. Минуту она раскачивалась, будто сломанная кукла, и наконец прохрипела:

— Уходи... оставь меня...

Червид отвернулся. Намеренно медленно он подошёл к двери, взялся за ручку и произнёс, не глядя:

— Что ж, прощай, Вивзиан. Желаю тебе счастья... в той жизни, что ты выбрала.

Он распахнул дверь, и его шаги растворились в ночи.

* * *

Раздался глухой хлопок — короткий, словно кто-то с силой захлопнул книгу в тишине. По стенам узкого переулка, сырого и пахнущего плесенью, поползла длинная тень. Она вытянулась под фонарём, и на её чёрных рогах дрогнул свет.

За углом, где кирпичи были испещрены царапинами и детскими рисунками, нарисованными острой галькой, показался обладатель этой тени. Кафриэль. Его кепка, нелепо огромная, чуть закрывала глаза, но он неторопливо приподнял её, словно забрало шлема.

Вдоль улицы двигался элитон. Фонарь в его руке покачивался, разбрасывая тёплые жёлтые пятна света, но лицо оставалось затенённым, будто и сам он был лишь частью городского сна. Кафриэль, чуткий к каждому звуку, прижался к стене. Его когти легко скребнули по кирпичу, но шаги элитона заглушили этот шорох. Шаги становились всё ближе, гулкие, тяжёлые, и вскоре фигура в плаще прошла мимо, даже не взглянув в переулок.

Лишь когда тишина вновь воцарилась, газетчик выскользнул наружу. Секунда — и он уже взмыл вверх, цепляясь когтями за черепицу. Крыша застонала, но выдержала. Пригнувшись, он метнулся вперёд и снова прыгнул — на соседний дом. Его хвост, длинный и гибкий, скользнул по краю крыши, будто специально задержался там на миг, дразня бездну внизу.

Так он преодолел целую цепь домов, мчался по ним, как тень, оставляя лишь шелест и едва уловимый запах мокрого камня.

Когда он наконец остановился, туман уже начинал подниматься над улицами. Сквозь него пробивались фонари элитонов — зыбкие островки света в тёмном море. А среди рядов одинаковых жилых домов вдруг вырастало иное здание — тяжёлое, без окон, чуждое городу, как занесённый сюда обломок другой эпохи.

Кафриэль на мгновение сжался, и снова раздался хлопок. В следующее мгновение он уже стоял на крыше этого здания, словно его туда перенёс сам воздух.

Скользнув вниз по закруглённой крыше, он спрыгнул прямо к заколоченным вратам. Доски выглядели убедительно: кривые гвозди, трещины, даже старая паутина. Но стоило импри просунуть руку и толкнуть, как дверь распахнулась с готовностью, будто всё это время ждала именно его.

Он протиснулся внутрь, аккуратно прикрыл за собой створку — и оказался в темноте.

Воздух был затхлый, пахло сгоревшей смолой и старым углём. Хлам валялся всюду: перекошенные ящики, ржавые инструменты, бочки, облизанные сажей.

— Ну и дыра, — пробормотал он, хлопнув себя по карману. Нащупал пачку самокруток, одну подцепил зубами. Щёлкнул когтями — и кончик вспыхнул живым огоньком.

— Ты опоздал, — раздался голос. Детский. Но не тот, что радует — а тот, в котором уже есть привычка командовать.

— Ну уж извини, — проворчал Кафриэль сквозь дым, — у вас тут соглядатаев на каждом углу хоть топись. Скажи спасибо, что я до сих пор возвращаюсь.

Огонёк зажёгся в другой стороне помещения и поплыл, словно светляк. Один факел вспыхнул, другой, третий... Здание оказалось огромным складом, явно возведённым ещё до перестройки города.

Из-за нагромождения коробок вышел Арцци. Мальчишка был хмур, волосы взъерошены, лицо — серое от недосыпа, но глаза сверкали так, что даже Кафриэль, привыкший к теням, прищурился.

— Ну? — спросил Арцци, сложив руки на груди. — Узнал что-нибудь?

— Погодь, дай передохнуть, — ухмыльнулся импри, пуская дым в потолок. — Или ты хочешь, чтобы я прямо тут свалился от усталости, не успев ничего рассказать?

— Каждый раз одно и то же! — взорвался мальчишка. — Ты каждый день шляешься туда-сюда, куришь эту дрянь и рассказываешь, что ничего не нашёл. Клянусь, если ты и на сей раз...

— Ладно, ладно! — Кафриэль вскинул руки. — Я видел девчонку, что подходила под описание. Вчера, в Серых Шахтах.

У Арцци сорвался выдох — громкий, жадный, как будто кто-то выдернул пробку из сосуда с надеждой.

— Это она? Миа?!

— Тсс! — шикнул газетчик. — Тут стены тоньше, чем ты думаешь. Я сказал: подходила под описание. Попытался заговорить — а она сбежала, как будто Вечная Охота за ней гналась.

— Куда?! — почти выкрикнул Арцци.

— Через копи. В тоннель. Местные шептали, что там тупик. Но девчонка так и не вернулась.

— Значит, ты просто отпустил её?! — Арцци шагнул вперёд, в его голосе дрожала злость.

— Эй! — Кафриэль соскочил с бочки. — Уговор был: ищу и приношу информацию. Не было договора, что я тащу девчонку на горбу к вам. Если она правда в тупике, то тем лучше. Знаешь, как в ловушке для насекомых.

Но Арцци уже не слушал. Он схватил импри за рога и резко толкнул обратно на бочку. Та опрокинулась, и уголь взметнулся чёрным облаком.

— Сей¬час же, — прорычал мальчишка, — пойдёшь обратно и приведёшь её в город. Любой ценой. Любой! Иначе клянусь, я тебя в этих же бочках закопаю вместе с твоими паршивыми самокрутками!

И по глазам его было видно: он не шутит.

— Остынь, пацан, я...

— Нет! Хватит с меня твоей болтовни! — сорвался Арцци, и голос его звенел на грани срыва. — Я ночами не сплю, жду результатов! Утром бегу из дома, лишь бы родители не видели меня в таком состоянии! Днём пытаюсь проникнуть в эту проклятую ратушу, словно вор! Вечером убеждаю девчонок, что мне не нужна помощь и им не стоит беспокоиться! — очки на его лице запотели так густо, что глаза исчезли за мутным стеклом.

— Да тише ты! Я там что-то...

— Замолчи, Кафриэль! В этот раз тебе не отвертеться, я...

— Всё, хана, пацанчик... Нас накрыли! — взвизгнул Кафриэль и, заметавшись, с хлопком растворился в воздухе.

Доски за дверью треснули. Сухой, резкий звук, как будто сам дом хрустнул зубами. Арцци замер, но затем судорожно сорвался и кинулся к факелам. Гасить, гасить любой ценой! Но было поздно: дверь с грохотом распахнулась, и склад содрогнулся от удара.

В панике мальчишка влез в первую попавшуюся пустую бочку и захлопнул крышку над собой, прижимая уши к лицу так, будто они скрывали его от чужих глаз. Мир стал тесным и тёмным, пахнущим смолой и плесенью.

Кто-то тучный вошёл внутрь склада. Его тяжёлые шаги отдавались эхом, как молот о наковальню. Шаги, которые принадлежали тому, кто не торопился, не звал, не грозил — лишь искал. Искал нарушителей. Это был элитон.

Арцци прижался щекой к шершавой стенке бочки, пытаясь унять сердце, которое билось так, будто собиралось пробить его грудь и выскочить наружу. Сквозь щели между досками он видел лишь кусок двери — чёрный проём во тьму города. Ни тени, ни силуэта. Только шаги.

Гулкие удары сапог катились по полу, то приближаясь, то уходя вглубь, будто элитон двигался не шагами, а огромными прыжками. Каждый звук отзывался в груди мальчишки новым ударом страха. Арцци втянул голову в плечи и сполз к самому дну, пытаясь стать меньше уголька, меньше пылинки.

Слёзы сами выступили на глазах, дыхание сбивалось и рвалось наружу прерывистыми толчками. Он затаил его до боли, до зевоты, до темноты перед глазами, лишь бы ни звука. Ещё миг — и он потеряет сознание, и тогда всё кончено.

Собрав последние силы, Арцци вновь приник к щели и заглянул наружу. И тут сердце его остановилось: прямо перед бочкой стояли грязные, ободранные сапоги. Подол мантии висел, тяжёлый, заплесневелый, покачивался, как на ветру, которого не было. На пол с высоты капала густая, чёрная слизь, оставляя вонючие пятна.

Бочка дрогнула. Чьи-то пальцы — длинные, цепкие — ухватились за её края.

— Вот ты где, — прохрипел голос, словно шёл прямо из-под земли.

«Всё. Нашёл», — мелькнуло у Арцци. И в ту же секунду он простился с жизнью.

Но вместо того, чтобы сорвать крышку, элитон вдруг развернулся. Его шаги, такие же тяжёлые и гулкие, направились к выходу.

Наконец, Арцци смог вдохнуть полной грудью. Кровь освободилась ото льда, сердце снова заколотилось — но теперь он не слышал его, потому что с другой стороны склада раздался голос. Совсем иной. Глухой, будто раздирающий доски на щепки, — и от него волосы на затылке сами встали дыбом.

На его фоне первый голос показался почти ласковым. Самым добрым из всех, что Арцци когда-либо слышал.

Мальчишка вновь припал к щели — и застыл. Кромешник, чья тень ещё недавно нависала прямо над его бочкой, стоял у выхода, а напротив него — старик Червид! Арцци чуть не расхохотался от облегчения: старый хитинец, с кучей тряпья на спине, выглядел сейчас как рыцарь в рваных одеждах. Но, будь проклята сама Тьма, именно он спас ему жизнь.

Червид говорил спокойно, размахивая клешнями, будто шёл базарный торг, а не разговор с чудовищем. Кромешник отвечал скрипучим хрипом, каждая фраза звучала, как приговор.

— Как, по-твоему, сюда вообще мог кто-то попасть? «Двери ведь заколочены», —сказал Червид, вальяжно шагая в центр склада.

— Какая разница как, — прохрипел кромешник, и зелёные глаза уставились прямо в темноту, где затаился Арцци. — Главное, что кто-то был. Или даже всё ещё есть.

Мальчишка закусил кулак, чтобы не пискнуть.

— Есть или нет, это уже не твоя забота, — отрезал Червид. — Не забывай, я сторож. Мне решать, с кем тут разбираться.

— Бургомистр сказал — всех нарушителей приводить к нему, — глаза вспыхнули ярче, голос стал металлическим. — Работа у нас такая.

— Ах вот как? — старик склонил голову набок и щёлкнул клешнями. — Тогда, быть может, ты и проведёшь тут всю ночь, обыскивая паучьи углы?

— Проведу, старик, проведу! — рявкнул кромешник, шагнув ближе. — Но не один. Я тебе не доверяю, Светлый.

— Так позови своих ленивых дружков, бестолочь! — вскинул клешни Червид, почти карикатурно. — Давай-давай! Я отсюда всё равно не уйду, пока не удостоверюсь, что вы опять не устроите пьянку. «Нарушители» у него тут... тьфу!

Кромешник что-то прорычал — то ли ругательство, то ли проклятие — и, тяжело волоча сапоги, направился к выходу. Червид же остался стоять в центре склада, зорко оглядывая тьму.

На радостях Арцци буквально вдохнул запах свободы — и тут же...

— А-апчхи!

Червид вздрогнул, резко обернулся. В глубине склада дрогнула бочка. В пару широких шагов старик оказался рядом, сорвал крышку — и наружу, в клубах угольной пыли, вывалился Арцци, чёрный с головы до пят. На миг Червиду показалось, что перед ним низкорослый кромешник, и только потом он узнал мальчишку. От облегчения старик покачнулся и с шумом сел прямо на пол.

— Ну и напугал же ты меня, негодник, — выдохнул он, снимая шляпу. На макушке слегка дрогнули обломанные антенны. — Во имя Демиурга, что ты тут делаешь?!

— Дядя Червид, спасибо! Правда! Я не думал, что всё так выйдет, я просто... — Арцци бесполезно отряхивался, размазывая по себе уголь. — У меня есть новости! Важные!..

— Так, не до новостей. Тебе надо убираться, пока элитоны не вернулись. Живо! — Червид схватил его клешнёй за рукав и потащил к выходу.

— Н-но это про Мию! — пискнул мальчишка.

Червид резко замер.

— Что значит — про Мию? — в его взгляде мелькнула странная надежда.

— Она жива, дядя Червид! Её видели в Серых Шахтах!

— Этого не может быть... Откуда тебе знать?! — старик вцепился в его плечи. — Надеюсь, это не твоя очередная выдумка?

— Клянусь честью, это правда! — Арцци ударил себя в грудь. — Мы с девчонками заставили Кафриэля, этого вредного газетчика, проверить ближайшие поселения. Он сказал, что видел девочку, похожую на Мию, именно там!

— Газетчика?.. Импри? — Червид зло сплюнул. — Этот болван ещё никогда никому правды не сказал. И зачем бы ему вам помогать?

— Потому что он вломился в дом к Мии. Мы были там с Доми! — Арцци заговорил быстрее, будто боялся, что его перебьют. — Доми видел, как Бургомистр передал Бритту какие-то указания. Эта бумага всё ещё в ратуше! Если достать её и вернуть Мию — правлению Бургомистра конец. Пожалуйста, поверьте мне!

Старик застыл, будто его пригвоздило. Мысли метались, бились друг о друга: пропажа детей, всё новые кромешники, странные приказы Бургомистра... Всё складывалось в одну чудовищную картину. Город уничтожали изнутри.

— Я отведу тебя домой. «И не смей перечить», —хрипло сказал он. — Я услышал достаточно.

— Но я могу помочь! Мы уже придумали план...

— Никаких планов, Арцци! — рявкнул Червид. — Это слишком опасно. Мне хватило смерти друзей и пропажи детей. Я не позволю им забрать ещё и вас. Хватит играть в героя. Марш домой!

Он выволок мальчишку со склада и повёл по тёмной улице. Арцци пытался сопротивляться, но сил почти не осталось: слишком долго он не спал.

Добравшись до дома, под зорким взглядом Червида он тихо открыл дверь и шагнул внутрь. Когда шаги затихли, старик, будто ужаленный, рванул с места.

Он бежал к Вивзиан. Бежал, чтобы извиниться. Чтобы сказать ей: Миа жива.

Миновав переулки и выскочив на главную улицу, Червид добрался до таверны Вивзиан. Дверь оказалась незапертой.

Внутри, посреди зала, прямо на полу лежала она. Старик похолодел, подскочил — но, ухватившись, понял: она лишь спит.

— Вивз! — он встряхнул женщину. — Проснись!

Она застонала, с трудом приоткрыла глаза.

— Чер... я же просила оставить меня одну...

— Вивз, прости меня за всё сказанное мной ранее! Но послушай — Миа жива!

Сначала она тупо моргнула, а потом разразилась смехом. Злобным, истеричным. Толкнула его в грудь, рухнула на колени и смеялась до слёз.

— Дурак ты, Червид, — захлёбывалась она. — Сначала ты рвёшь меня в клочья, а теперь тащишь обратно к свету. Как на проклятой горке! — смех сменился рыданиями. — Не давай мне надежды. Я уже не верю...

— Это правда! — настаивал он. — Её видели в Серых Шахтах. У нас ещё есть шанс!

Она всмотрелась в него воспалёнными глазами.

— Нет. Скажи, что это просто твоя ложь. Что ты хотел вытащить меня из этой ямы...

Он молча покачал головой. Улыбка исчезла с её лица. Вивзиан попробовала подняться, упала, но тут же вскрикнула и схватилась за лицо.

— Презренная! — кричала она сама на себя. — Размазня! Никчёмная тряпка! Сколько мучительных дней я потратила на жалость к самой себе, вместо её поисков! — ухватившись за стол, она рванулась на ноги. — Я должна вернуть её. Прямо сейчас!

— Не сейчас! — Червид раскинул клешни, преграждая путь. — В тоннелях ты себе все кости переломаешь!

— Я не поняла... Ты что, запрещаешь мне спасать Мию?! — её глаза метали молнии.

— Конечно нет, дура! — рявкнул он. — Но я не позволю тебе снова броситься в безумный поход! Мы пойдём вместе. Но только когда ты протрезвеешь и придёшь в себя.

Вивзиан ещё хотела возразить, но сдалась и, тяжело дыша, уткнулась в его грудь.

— Ладно... но пообещай. Пообещай, что мы вернём Мию домой.

— Обещаю, Вивз, — прошептал Червид, обнимая её. — Я не умру, пока она не окажется дома, рядом с нами.

— Спасибо... — одними губами ответила она, и улыбнулась.

«Там, где тайна раскрыта, начинает звучать эхо ещё большей тайны»

Миа спала плохо. Постель была мягкой, очаг грел ровно настолько, чтобы не дрожать от холода, и нигде не слышалось зловещего эха подземных ходов. Но всё это не принесло ей сна. Сначала она ворочалась, потом переворачивалась с боку на бок, а в конце концов просто сдалась, открыла глаза и села — словно поняла, что сон всё равно не придёт.

События предыдущего дня сидели в голове, как липкая паутина. Верховное Книгохранилище с его величием и тишиной, от которой закладывало уши. Зловещий кристалл внизу, в котором томился профессор — не жив не мёртв. И книга деда, со своим шифром, который взволновал госпожу Эссэрид куда сильнее, чем прилично для дамы в её возрасте.

Миа зевнула — очень тихо, так, будто боялась потревожить стены. Потянулась, и нащупала одежду на табурете. Она была чуть влажной, будто её постирали и не дожали. Госпожа Эссэрид или Опрометис — кто-то из них явно позаботился, чтобы девочка переоделась в чистое. Но выбора не было: пришлось натянуть влажные чулки, комбинезон и сапоги, а плащ пока оставить — он здесь был бы нелеп, как зонт под землёй.

Комнатка напоминала чулан, только начинённый не тряпьём, а чудесами и мелкой странностью. Стены были заполнены полками, полки — книгами, свечами, банками и коробками. Кровать пряталась в углублении, за тряпичной шторкой. Табурет — единственный мебельный собрат — мрачно стоял, а стол с кривой ножкой выглядел так, будто собирался сложиться пополам от усталости. На полу — старый махровый ковёр, истёртый почти в ничто, изображал красное пятно и два серебряных крыла. Или лапы? Разобрать было невозможно, но казалось, что ковёр сам выбирает, что показывать глазам.

Подойдя к двери, Миа прислушалась. Тишина была почти полная, только ровное посапывание за дверью. Она приоткрыла её и увидела госпожу Эссэрид — та заснула за столом, утонув лицом в меховой обложке книги. Очки съехали на лоб, рядом стояла кружка с остывшим чаем, и всё это выглядело так, будто хранительница знаний потерпела поражение в сражении с буквами.

Ещё вечером они вдвоём перетряхнули десятки томов, фолиантов, даже рискнули взглянуть в гримуар, от которого веяло холодом подземелий, — но Сианэль сразу захлопнула его, отрезав: «Нет, точно не он». Около пятидесяти книг, ни одной разгадки. Когда Миа уже клевала носом в страницы, её сменил Опрометис.

И теперь, глядя на майлириду, которая, похоже, так и уснула в боевом положении, Миа поняла: шифр книги деда пока был крепче любых замков.

Подойдя к камину, где угли уже почти угасли, Миа подкинула два полена. Пламя ожило, недовольно шевельнувшись, и из щелей донёсся приглушённый писк Нафкинов. Девочка виновато пообещала им кусочек чего-нибудь вкусного за завтраком, и крохотные жалобы утихли, словно они поверили. Или сделали вид, что поверили.

Осторожно взглянув на госпожу Эссэрид — та продолжала спать, — Миа тихо выбралась в коридор и спустилась вниз по лестнице.

В кресле, нелепо развалившись, дремал Опрометис. В полумраке его белые волосы, торчащие во все стороны, казались переплетением сотен паутинок, а алая мантия расползалась по креслу и полу, будто воск с упавшей свечи. Сам он, с его чёрной как смоль кожей, растворялся в темноте так искусно, что на миг показалось — в кресле лежит пустая оболочка, забытая хозяином. Но лёгкое похрапывание, да смешной, бессвязный бубнёж выдавали живого, пусть и немного взбалмошного, парня.

Миа прошла мимо, затаив дыхание, словно воровка в собственном доме. Отперла дверь и шагнула наружу.

Книгохранилище спало. Тысячи свечей погасли, словно никогда их и не было. Шуршание страниц и шиканье посетителей растворились, оставив после себя гулкую тишину. Казалось, весь воздух пропитался священным сном. Темнота, вместо того чтобы пугать, выглядела удивительно мягкой и доброжелательной — как тёмное одеяло, заботливо наброшенное на плечи.

Лишь одинокий фонарь висел под аркой, колыхался от едва заметного сквозняка и освещал дорогу в деревушку, укрытую тем же сном. Миа на миг замерла, вглядываясь в тьму за аркой, и вдруг решила: прогулка не повредит. Пусть место ей незнакомо, но именно по таким местам, было уютнее всего ходить в такой час.

Миновав арку, Миа оказалась в посёлке, который гордо именовал себя Верховным Книгохранилищем. На деле же он выглядел как длинный каменный тоннель, по стенам которого теснились дома. Они стояли так близко друг к другу, что казалось, будто это вовсе не дома, а единая стена, щедро изрезанная дверями и окнами.

С верхних этажей тянулись деревянные мостки-балконы, связывая здания между собой, и с них свисали горшки с травами и цветами. Где-то сушилось бельё, лениво шевелясь в сквозняке. Где-то примостились крошечные бочонки и лавочки, как будто кто-то собирался вернуться прямо сейчас. Под балконами висели круглые стеклянные фонари — погасшие, но всё равно будто следящие за каждым шагом.

К каждой двери вели три каменные ступени, а по бокам от них росли кусты и диковинные травы. Где-то над головой журчала стальная труба, изогнутая в спираль, и внизу уже плескалась тонкая нитка холодной воды — словно поселение само заботилось, чтобы у его жителей всегда было, чем наполнить вёдра и бочки.

Миа шла без цели, разглядывая это странное, спящее место. И вдруг — боковым зрением — заметила знакомое свечение. Пурпурное, дрожащее. Она сразу насторожилась и улыбнулась.

Мрачница. Чернокрылая бабочка вспорхнула с балкона и, мерцая, полетела вглубь посёлка, туда, где из-под массивных врат пробивался густой туман.

Не раздумывая, Миа бросилась за ней. Она кралась, пригибалась, иногда сдерживала смешок, когда бабочка играючи ускользала от её рук. Наконец, прижав добычу к углу у самых врат, Миа подпрыгнула, едва коснувшись кончиками пальцев её крыльев. Но бабочка, словно насмехаясь, ускользнула сквозь щель между створками.

— Ах ты… — наигранно фыркнула Миа, отряхивая ладони.

И уже хотела вернуться, как заметила, что врата чуть приоткрылись. Скрип — тихий, как чей-то выдох. Но никто внутрь не вошёл.

Любопытство взяло верх. Девочка подошла и толкнула створку. Дверь нехотя закрылась. Миа кивнула сама себе — мол, порядок восстановлен — и обернулась. Но едва успела сделать шаг, как скрип повторился.

На этот раз Миа возмутилась:

— Ну уж нет! — и всем телом навалилась на дверь, захлопывая её.

И тут — стук. Глухой, отчётливый. Не из соседнего дома. Не из сарая за спиной. А прямо из-за врат. Рядом с её ухом.

Миа отпрянула. Дверь медленно, неторопливо распахнулась настежь.

Туман хлынул в посёлок. За вратами зиял проход, чёрный, как чернильное пятно. Пустой.

Миа отступала. Потом побежала. Но дорога будто растянулась — шаги гулко отдавались, а дома не приближались. Туман полз за ней, легко, как вода по наклонному полу.

Она закричала, упала — и всё исчезло.

Лежа на камнях, девочка подняла голову. Ни тумана, ни открытых врат. Только тишина. А сами ворота были надёжно закрыты… тяжёлой деревянной перекладиной, которую Миа точно не помнила.

Не могло же ей показаться? Или всё же могло?

Миа медленно поднялась с каменных плит, пощипала себя за руку. Больно. Нет, не сон. Но тогда что это было? Почему врата распахнулись сами? Что за туман выползал оттуда, холодный и липкий? И почему её собственные ноги, когда она бежала, словно застревали в каменной дороге, будто она тонула в ней?

Каждый новый вопрос перекручивал ей живот, будто там завёлся какой-то тугой узел. Всё нутро шептало: это было зло, древнее и запрещённое, — но разум требовал объяснения. Любого, пусть даже нелепого. И когда любопытство снова потянуло её к вратам, за спиной раздался голос:

— Миа, милая, я здесь!

Она резко обернулась. И — о чудо! — посреди улицы стояла тётя Вивзиан, добрая хозяйка таверны. Лицо её светилось улыбкой, руки протягивались навстречу. У Мии отлегло, будто ледяной камень упал с груди. Улыбка сама вспыхнула на её лице. Слёзы жгли глаза. Едва дыша, она бросилась к ней.

— Тётя Вивзиан! Как я рада тебя снова видеть, тётя Вивзиан! — расчувствовавшись закричала девочка, протягивая руки навстречу...

...но на полпути всё переменилось.

Улыбка Вивзиан растянулась в безобразный оскал, глаза обратились в пустые чёрные колодцы. Кожа посерела и стала трескаться, словно высыхала прямо на глазах. Женщина худела, сжималась, становилась скелетоподобной, а за её спиной завивался чёрный дым.

Миа закричала и застыла на месте. Сердце ёкнуло — слишком знакомый ужас. Это была не Вивзиан.

Изломанный силуэт вытянулся, заскрежетал, и перед девочкой оказался Мастер Лабиринта. Его рот, разорванный улыбкой от уха до уха, навис прямо над её лицом.

— Далеко же ты забрела от дома, милочка, — прошипел он, без малейшей эмоции. — По-моему, ты свернула не туда. И книжицу свою драгоценную отдаёшь кому попало… и наивно веришь, что тебя ещё хоть кто-то ищет...

Миа похолодела. Книга! Она оставила её у госпожи Эссэрид. А если Мастер уже был там? Если он её забрал? Если…

Мысли укололи сильнее ножа. Девочка пискнула от отчаяния. Как могла быть такой глупой? Зачем вышла среди ночи? Зачем всегда такая безрассудная?

Мастер не спешил приближаться, он словно смаковал её ужас.

— Скажи мне, мотылёк, как долго ты осмелишься кружить над костром, делая вид, что не слышишь треска пламени? Сколько раз позволишь себе обжечь хрупкие крылышки, прежде чем огонь станет не искушением, а судьбой? Сколько ещё взмахов успеешь сделать, прежде чем поймёшь: пламя сомкнуло кольцо, лишило тебя дороги назад и раскрыло перед тобой свою ненасытную, всеуничтожающую пасть?

Он чуть склонил голову, и его голос стал мягким, почти заботливым, от чего стало только хуже:

— Ну а как там твои новые друзья? Один — растяпа в алой мантии, с волосами белыми, словно мрамор. Другая — с глазами, в которых слишком много усталости и слишком мало надежды. Ты ведь оставила их… совершенно одних. В незапертом доме. И, самое забавное, рядом с моей бесценной книгой.

Миа будто получила удар ножом. Сердце сорвалось в бешеный бег. И вдруг страх уступил место решимости. Она рванула прочь, что было сил. Слёзы застилали глаза, дыхание сбивалось, сердце гулом било в виски.

Если Мастер сделал что-то с госпожой Эссэрид и Опрометисом…

Она не простит себе этого никогда.

Добежав до середины арки, Миа обернулась — и ноги подломились. Мастер стоял за её спиной. Нет, хуже: он был её тенью, всё это время скользившей за ней по камню. Девочка вскрикнула, руки задрожали, и она поползла прочь, задыхаясь от ужаса. Из пасти чудовища хлестнула тьма — холодная, давящая, всеобъемлющая. Его лицо вытянулось, изуродовалось ещё сильнее, чем прежде: рот разорвался на весь капюшон, и оттуда, сквозь холод и мрак, роем тлеющих светлячков, посыпались болезнетворные искры. И они потоком хлынули прямо на девочку.

Миа закричала — и в ту же секунду почувствовала чьи-то руки на плечах.

— Миа! Миа, проснись! Открой глаза, Миа! — звучало глухо, будто из-под воды.

Она распахнула глаза. Перед ней — темнота. Но не улица. Не арка. Не туман.

Она снова была в своей комнатке-чулане. А над ней — госпожа Эссэрид, с лицом, не менее испуганным, чем у самой Мии. В её руках дрожала тонкая свеча.

— Ох, госпожа Эссэрид! Это было ужасно! Я вышла развеяться... потом туман... а потом... потом... — Миа запнулась на полуслове, пытаясь подняться.

— Тише, тише, — мягко, но настойчиво, госпожа Эссэрид прижала её обратно к подушке. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

— Но Мастер... — выдохнула девочка.

Сианэль её уже не слушала. Она взяла с шаткого столика графин, налила воду в кружку и протянула Мии.

— Вот. Попей. Это был всего лишь кошмар.

— Н-нет... Я правда выходила... я шла по улице...

— Всё так, ты спала, — спокойно перебила Сианэль. — Такое бывает и с детьми, и со взрослыми.

Она опустилась на колени у кровати, заглянула девочке в глаза. Её голос стал почти шёпотом:

— Скажи, что тебя тревожит? Какая-то тайна? Может, вина? Ты можешь рассказать. Я не стану тебя осуждать.

Тепло её слов, спокойствие её жестов постепенно вытеснили ужас. И всё же что-то не сходилось. Госпожа Эссэрид вела себя так, будто ничего и не произошло. Словно Миа не бежала, крича, сквозь улицы. Словно прямо у дверей не стоял Мастер Лабиринта.

Может, это и в самом деле был сон? Может, она ходила во сне? Но никогда прежде такого с ней не случалось... или случалось?

И этот вопрос, едва зародившись, стал жечь сильнее, чем сам кошмар.

— Нет. Нет, всё хорошо, правда... — пробормотала Миа. Сама себе она уже не верила: солгала ли? Или сказала правду, которую не сумела распознать?

Сианэль кивнула, и её ладонь легко скользнула по голове девочки — жест простой, но обнадёживающий.

— Тебе нужно поспать. Я оставлю воду на столике. Если что, я в соседней комнате. Зови, если понадобится помощь.

Она поднялась, аккуратно поставила графин и кружку рядом с кроватью и, обернувшись на прощание, вышла, оставив после себя слабый шорох шагов.

Тишина сомкнулась, как книга после последней страницы.

На Мию обрушилась усталость. Глаза тяжело закрывались, как ставни, которые сам ветер не сумел бы поднять. Она боялась — боялась снова увидеть пасть Мастера, искры, туман. Но тело было предательски слабым.

Она вздохнула, позволив сомнению на миг застыть в голове, и на этом вздохе сон накрыл её целиком. Быстро, без остатка. Словно кто-то просто щёлкнул по свечному фитилю — и свет погас.

* * *

Утро оказалось из тех, что не обещают ничего хорошего. Сначала был скрип — противный, тонкий, как если однострунная скрипка, решила заменить собой целый оркестр. Миа распахнула глаза и недовольно сощурилась. Свет — слишком много света. Десятки свечей, зачем-то жадно горевших в комнате, бросали пляшущие тени по стенам, и от этого казалось, будто стены живут своей тайной жизнью.

А виновником скрипа оказался Опрометис. Он топтался возле стола, аккуратно — до раздражения аккуратно — раскладывал приборы вокруг тарелки с кашей и баночкой мёда. И каждый его шаг отзывался тем самым жалобным «скриии», словно половицы умоляли его оставить их в покое.

— Опрометис! — крикнула Миа, не выдержав.

Парень подпрыгнул и завопил так, будто ему в ногу кворкеры вцепились.

С этого момента сон окончательно улетучился. Миа с недовольным лицом отбросила одеяло и встала. Опрометис тут же вспыхнул смущением, разом отвернувшись. Девочка равнодушно накинула поверх сорочки одежду и подошла к столику.

— И почему именно здесь? — буркнула она.

— Т-там... — начал мямлить он, переступая с ноги на ногу. — Там все столы завалены книгами... А они редкие, знаешь... Вдруг мёд прольётся или...

— Ладно, ясно. Спасибо, — перебила Миа.

Она села и придвинула к себе тарелку. Каша выглядела подозрительно: желтоватая, с комочками, — но пахла восхитительно. Обычно кашу она терпеть не могла (достаточно того, что её мучили ею до четырёх лет), но сегодня запах оказался сильнее предубеждений. Миа зачерпнула ложку и отправила её в рот.

Глаза сами собой закрылись.

— Свят мой Демиург... — пробормотала она с полным ртом. — Это же самая вкусная каша на свете! Из чего она?

— Фиддовка, — торжественно отчеканил Опрометис, будто репетировал заранее. — Из фиддовых зёрен. Их толкут в муку, варят на муффитовом молоке, добавляют мёд. Но я всё равно принёс ещё баночку — вдруг покажется пресной.

— Пресной?! — фыркнула Миа. — Да этой каше весь айротский пантеон гимны сложит! Ты сам сварил?

На лице Опрометиса проступила гордая улыбка — белая, как утренняя луна на тёмной коже.

— Н-ну да. У меня мама в таверне работает, в Серых Шахтах. Я у неё кое-чему научился...

— В Серых Шахтах? — оживилась Миа. — Так я же её видела! Ели там с Дедушкой Карстиасом.

Опрометис засмущался пуще прежнего, но в глазах его вспыхнула радость.

— Хотел бы навещать её почаще, — признался он тихо. — Она там вся в трудах. Как только у меня будет минутка — сразу к ней.

Миа, не поднимая головы от каши, заметила почти небрежно:

— У тебя её глаза. Красивые.

Опрометис окончательно потерял равновесие. Нервно усмехнувшись, он выдавил «Приятного аппетита» и вылетел из комнаты, оставив за собой скрип половиц и Мию — с измазанным кашей ртом и большим недоумением.

Закончив трапезу, Миа отставила ложку и, облизав губы, осторожно подняла пустую тарелку и баночку мёда. Коридор встретил её мягким, ровным светом — будто ночь и все её кошмары отступили куда-то за порог, оставив лишь дневное тепло. И всё же не всё изменилось.

Например, Госпожа Эссэрид. Она сидела всё там же, за длинным столом, словно и не сдвигалась с места за ночь. Только теперь её перо беспрестанно царапало пергамент, копируя странные символы, а взгляд впивался в книгу так, будто она готова была вытянуть из неё каждую тайну силой воли.

Миа поставила тарелку и баночку на каминную полку и подошла ближе.

— Доброе утро, Сиа.

— М? Ах... доброе утро, Миа, — отозвалась женщина, даже не сразу сообразив, кто к ней обратился. — Спалось хорошо? Кошмары больше не тревожили?

Миа нахмурилась: под глазами у наставницы залегли тени, а белки глаз налились красным, будто от бессонницы или от слёз.

— Вы что, совсем не спали? — встревоженно спросила девочка. — Ради какой-то книги не стоило так...

Сианэль резко подняла палец.

— «Какой-то» книги? — её голос похолодел. — Нет, дитя, эта книга — больше, чем бумага и чернила. Она может стать ключом к нашему спасению.

— К спасению от чего? — опешила Миа.

— От Лабиринта, — ответила Сианэль тихо, но с такой силой, будто за этими словами стояла целая вселенная. — От этой вечной Тьмы. От жизни среди зла, что день за днём тянет свои руки, желая задушить всё чистое. Поэтому я не могу спать. Если разгадка действительно таится здесь... мы сможем увидеть настоящий свет. Настоящий, Миа.

Сианэль была права. Дедушка тоже говорил перед своей смертью, что в книге сокрыта тайна катастрофы, которая обрушилась на Астум. Однако взгляд Сианэль горел странным пламенем, и от этого девочке стало не по себе. То ли в этих глазах было слишком много надежды, то ли слишком много безумия.

Девочка опасалась худшего, и всё же, при одной лишь мысли о свете, который не соткан эа, а рождается небесным светилом — о свете, что ласкает кожу, будит цветы и заставляет мир дышать полной грудью, — сердце её наполнилось сладкой, почти болезненной тоской.

— Давайте я, Сиа. Отдохните хоть немного. Пожалуйста. — Миа осторожно положила свою ладошку поверх руки наставницы.

Сианэль посмотрела на девочку поверх очков — устало, с той печалью, которую обычно прячут взрослые, чтобы не тревожить детей. Вздохнула, и уголки её губ дрогнули.

— Ну хорошо. «Я отдохну», —сказала она наконец, будто уступая не девочке, а самой идее отдыха. — Но, если тебе будет тяжело, зови меня сразу.

Она поднялась, и суставы её издали страшный, неприятный скрип, словно её тело было старыми дверьми. Но ни малейшего намёка на боль она не показала.

— Если Опрометис вернётся, скажи ему: пусть прошерстит список книг по тайнописям. И отметит те, что мы уже просмотрели. Мне кажется, я пошла по второму кругу.

С этими словами Госпожа Эссэрид двинулась вниз по лестнице. Шаги её стихли, и в комнате остался только мягкий запах пепла и чернил.

Миа молча кивнула в пустоту, взобралась на стул и оказалась в самом сердце книжного хаоса. Высоченные столбы книг стояли вокруг, будто безмолвные часовые. На столе лежали десятки испачканных чернильными знаками пергаментов, а свечи, догоравшие ещё ночью, оставили за собой длинные застывшие сосульки воска, похожие на белые когти.

В центре этого беспорядка, словно его квинтэссенция, покоилась дедушкина книга. Она лежала на особой подставке, будто на троне.

Миа взяла перо, открыла первую попавшуюся книгу и, нахмурившись, стала сверять символы с шифром.

Дело шло медленно, вязко, будто сама книга сдерживала ответы, пряча их в своих чёрных глубинах. Одна толстая фолиантная громада сменяла другую, а результата всё не было. Сианэль несколько раз подходила, предлагая свою помощь, но Миа лишь упрямо качала головой — и женщина, наконец, сдалась. Она улеглась на диван перед камином и, спустя полчаса, мирно уснула.

Опрометис тоже появился, но Миа, загадочно озабоченная своим делом, быстро отправила его прочь: «В Книгохранилище, перепиши список!» Парень повиновался без вопросов, словно понял, что здесь идёт битва, в которой ему сейчас не место. Он сверился с принесёнными ранее книгами, и стремительно удалился.

Прошёл час. Два. Четыре. В глазах у Мии рябило от сотен символов — они мелькали, переливались, меняли форму. Точки. Засечки. Лица, что глядели на неё пустыми глазами. Звери, сжимающие пасти. Ветви и узлы, словно сама Тьма пыталась говорить с ней на своём языке.

Она запрокинула голову и закрыла глаза. В памяти всплыли скучные уроки господина Минхольда, все эти вязи и каллиграфии, склонения и закорючки. Когда-то они вызывали лишь злость, теперь же — тошноту. И всё же рука сама тянулась к перу. Миа начала выводить символы на пергаменте, словно насмехаясь над ними: стирала лишние завитки, ломала красивые линии, обнажая их костлявое основание.

И вдруг — остановка.

Последний выведенный ею символ — урезанный, оголённый — оказался знакомо простым. Она вскинула взгляд, схватила книгу, которую уже откладывала с досадой час назад, и распахнула её. Поднеся пергамент к странице, девочка замерла. Символы совпадали почти полностью.

Сердце дрогнуло. Она отыскала в книге значение знака и попыталась перевести. Получилось какое-то бессмысленное «ялро». Руки дрогнули. Она уже почти бросила затею, пока не заметила ошибку: не тот штрих, не тот изгиб.

Снова перо. Снова штрих.

И вдруг — «ядро».

Простое слово. Ясное. Настоящее.

И тут Миа поняла: весь шифр был не более чем хитро завуалированной вязью, оболочкой, скрывающей обычные символы. И это — разгадка. Простая, как вдох.

Радость нахлынула так резко, что Миа вскочила со стула и закричала, вскинув руки к потолку, напрочь забыв о том, что за её спиной мирно спала Госпожа Эссэрид.

Сианэль почти подпрыгнула на диване, сон её разлетелся клочьями. Глаза, красные от сна, широко распахнулись:

— Что? Что случилось?

— Я поняла! — крикнула Миа, переполненная восторгом. — Сиа! Я разгадала его! Разгадала!

Она спрыгнула со стула и бросилась к женщине, словно хотела поделиться радостью прямо телом, руками, дыханием.

— Неужели... — на лице Сианэль впервые за долгое время появилась улыбка, робкая, но живая. — То есть, ты нашла нужный шифр?

— Нет-нет! — затрясла головой девочка, едва не споткнувшись о собственные слова. — Дело не в самом шифре! Он был скрыт! Это была вязь! Простейший символ замаскировали под искусно выведенные линии. Поэтому мы его и не видели.

Искра зажглась в глазах наставницы. Она поднялась, подошла к столу, проверила — всё сама, всё до последней черты. И, развернувшись, опустилась на одно колено и заключила девочку в крепкие объятия.

Миа вспыхнула, словно её обдало пламенем, и замерла, не зная, что делать с этой внезапной нежностью.

— Да сохранит тебя Демиург, — прошептала Сианэль дрожащим голосом. — Возможно, ты только что спасла наш мир.

— Да ну... мир... — пробормотала Миа, краснея до ушей.

Но наставница уже поднялась, и голос её снова стал твёрдым:

— Идём. Нельзя терять ни минуты.

Она схватила девочку за руку и повела прочь, быстрым шагом, почти бегом. Та только и успела, что прихватить с собой дедушкину книгу.

— К-куда мы, Сиа? — выдохнула Миа, едва поспевая.

— К кристаллу.

От этих слов по коже девочки побежали мурашки. К кристаллу? К зовущему кристаллу? Её последняя встреча с ним едва не стоила жизни, а Сианэль тогда была в ярости. И вот теперь она сама ведёт её туда, будто именно там ждёт ответ.

Мию пробирал страх, холодный и липкий, но рядом с ним теплилась искра надежды. Если Сианэль уверена, если книга действительно так важна, то, возможно — только возможно — девочка не просто выживет. Она узнает то, ради чего всё это затевалось.

На этот раз госпожа Эссэрид даже не пыталась соблюдать тишину. Она мчалась по залам Книгохранилища так, что её шаги гулко отдавались в каменных стенах, а шикающие посетители отскакивали в стороны, возмущённо прижимая к себе свои тома. Сианэль не замечала никого — будто сама буря пронеслась меж стеллажей.

В центре зала им навстречу вывалился Опрометис, балансировавший с горой книг выше своей головы. Он едва не рухнул, заметив их, и в панике отпрыгнул к стене, прижимая кипу к груди.

— Что за спешка?! — выкрикнул он им вслед.

— Не стой столбом, к кристаллу! Живо! — отрезала Сианэль, даже не замедлив шаг.

— Мы разгадали шифр! — выкрикнула Миа через плечо, прежде чем наставница увлекла её вниз по лестнице.

Опрометис вытаращил глаза, а потом, не раздумывая, швырнул книги на первую попавшуюся полку. Громоздкая кипа рухнула с грохотом, вызвав недовольный хор «ш-ш!» от ближайших чтецов. Но парень уже не слышал их — он стрелой рванул следом, перепрыгивая через две ступеньки разом.

Миа почти не заметила, как их вихрем вынесло через второй ярус и бросило на третий. Там всё снова поглотила тьма, вязкая, как старый бархат. Где-то грохотала самоходная вагонетка, скользя по рельсам, словно чугунный паук, и расставляла книги по своим угрюмым полкам.

Впереди мерцал алый свет. Мягкий, будто от костра, но за этой мягкостью таилось что-то смертельное, будто тепло исходило от бушующей лавы.

У самого центра Сианэль остановилась. Она отпустила руку девочки и резко обернулась:

— Стойте здесь. — Её голос был одновременно строгим и нежным. — Опрометис, смотри, чтобы Миа не поддалась зову. Я скоро.

— Хорошо, госпожа Эссэрид, — выпалил запыхавшийся Опрометис, вставая за спиной Мии, словно щит.

— Миа, золотце, — Сианэль улыбнулась устало, но ласково, — дай мне книгу на пару минут.

— Конечно, — кивнула девочка, протягивая тяжёлый том.

Сианэль прижала книгу к груди, кивнула и скрылась за каменным стеллажом, растворившись в полумраке.

Миа подняла взгляд на Опрометиса: он всё ещё тяжело дышал, волосы липли к лбу, но держался прямо.

— Зачем она пошла туда? — прошептала девочка.

— Посоветоваться, — ответил он после паузы. — С Профессором. Госпожа Эссэрид всегда слушает его.

— Но... это не опасно?

— Если Профессор истощён, она поделится с ним анхсумом. Тогда он сможет говорить без угрозы для жизни.

Слова прозвучали уверенно, но Миа вцепилась в подол своей одежды, представив, что будет, если Сианэль опоздает, не подпитает кристалл вовремя... Как алый свет вытянет из неё всё живое. Сначала наставницу, потом её саму, затем Опрометиса. А дальше — всё Книгохранилище.

Девочка замерла, переминаясь с ноги на ногу, как перед бурей. Её сердце колотилось, время будто вязло. Опрометис рядом выглядел спокойнее, чем обычно, и это тревожило ещё больше. Она никогда не видела в нём самоуверенности — и теперь, когда она проступала в его лице, это казалось чем-то чуждым.

Крохотный кристалл под воротником вдруг начал греться, словно просыпаясь. И вместе с теплом в голове Мии возник голос — странный, сладко-манящий, как тихий шёпот, убеждающий ступить вперёд, за Сианэль. Камень зашевелился, выскользнул наполовину наружу, будто хотел взглянуть на мир собственными глазами.

Миа, дрогнув, схватила его ладонью и упрямо отвела взгляд в сторону. В тот же миг Опрометис мягко положил руки ей на плечи и оттянул назад, подальше от зова. Кристалл нехотя остыл и снова повис у неё на груди, тяжёлый, как камень в сердце.

Пять минут тянулись вечностью.

И вот, наконец, Сианэль вернулась. Живой — но какой ценой? Она побледнела так, что лицо её напоминало выцветший пергамент, а морщины, казалось, прорезали кожу глубже, чем прежде. Будто за эти минуты она постарела на десяток лет. В руках у неё уже не было книги.

— Следуйте за мной. «Профессор готов говорить», —произнесла она так тихо, что голос её был почти шёпотом.

Не задавая лишних вопросов, Миа и Опрометис двинулись следом.

Алый свет ударил девочке в глаза, как раскалённое железо. Центр яруса встретил её так же, как и в прошлый раз — жутким сиянием. На каменном пьедестале высился громадный кристалл, от которого веяло тягучим, обжигающим зовом. Алые искры вспыхивали и гасли, словно кристалл дышал.

А над ним, опершись тощими руками о его гладкую поверхность, возвышалось существо. Рогатое, сотканное из чистой алой энергии, оно казалось и духом, и кошмаром сразу. Его очертания то расплывались, то собирались в резкий силуэт, а рога изломанными дугами тянулись к потолку.

Теперь Миа знала: это и был Профессор Мороксис.

Но знание не приносило облегчения. Трудно было поверить, что когда-то он не был таким.

Скелетоподобный силуэт издал жуткий хрип и скользнул по кристаллу. Алые разряды пробежали по граням, отразились огненными всплесками на кончиках рогов Профессора. Его взгляд впился в Мию, и девочка ясно ощутила, как эа кристалла окружает её, но теперь не тянет, не зовёт — лишь давит тяжестью присутствия.

— Миандра Таульдорф... — прошелестел он, и лицо-череп вспыхнуло изнутри алым огнём. — Дитя... я прошу прощения за нашу прежнюю встречу. Голод мой был... слишком невыносим. Теперь же я умею... держать кристалл в узде.

— Н-не беспокойтесь, п-профессор, — запинаясь, выдохнула Миа. — Опрометис... он всё объяснил.

Профессор оттолкнулся от кристалла, и навис над ней; Миа впервые ясно увидела: ног у него не было вовсе — только длинный энергетический хвост, уходящий вглубь сияющих граней.

— Ах, юный книгодержец, — хриплый голос зазвучал чуть теплее. — Я благодарен ему, что он отвёл тебя от меня в тот день. Опрометис, будь любезен... укрой нас от посторонних ушей.

Парень, явно растерянный от того, что его заметили, вскинул руки:

— Хоффтис!

У Мии тут же заложило уши, и мир стал тише, будто они очутились в пустом зале.

— Сианэль поведала мне, — голос Мороксиса теперь гремел не вокруг, а прямо внутри головы, — что тебе удалось разгадать шифр этой бесценной книги...

Его тощая рука указала на деревянную стойку, где покоилась дедушкина книга.

— Д-да, профессор. Дело было в вязи. Шифр... скрывался за ней, — пробормотала девочка.

— Хмм... — Мороксис словно втянул слова внутрь. — И какой же шифр?

Миа замерла. Она не запомнила название... Но Сианэль сделала шаг вперёд, приобняв девочку за плечо:

— Это был картарийский шифр, профессор. Миа сумела разглядеть его за вязью и расшифровать слово «ядро».

— Поразительно... — рогатый лик обернулся к книге. — Да... да... теперь я вижу. Интересно...

Миа инстинктивно вцепилась в подол платья госпожи Эссэрид. Тон профессора был мягок, но вид его и сама близость к алому чудовищу заставляли дрожать от ужаса.

Сианэль мягко провела рукой по её голове и подтолкнула к Опрометису.

Мороксис заискрился и припал к кристаллу. Через его силуэт пронеслась вспышка энергии, и внутри камня заклубился дым. Он издал низкий, довольный хрип и вновь склонился к книге.

— Профессор, это она? — голос Сианэль дрогнул от надежды.

— Мм... трудно... трудно сказать наверняка. Но вижу, — его алый череп улыбнулся и озарился ярче. — Да, здесь говорится о Песни Света.

— Песни... Света?.. — Сианэль пошатнулась. — Вы уверены?

— Более чем. Множество понятий... множество элементов... сотворение света из ядра, — Мороксис поднял лик и отчётливо произнёс: — Энхиридион. Книга-инструкция. Книга-наставник. Она гласит о явлении Песнь Света... Но где она — сокрыто от меня.

— Значит ли это... что правление Тьмы окончено? — в голосе Сианэль звучала надежда, хрупкая, как тонкий лёд.

— Не могу сказать наверняка, — прошелестел профессор. — Нужно... подробнее изучить книгу...

Но вдруг его силуэт задрожал. Алые очертания рогов искривились, а тело начало рассыпаться, словно песок, сдерживаемый лишь мощью кристалла.

— Нет! — Сианэль шагнула вперёд, раскинув руки, заслоняя Мию и Опрометиса. Потоки анхсума сорвались с её пальцев и обвили кристалл. Камень вспыхнул ослепительным светом, и Мороксис прильнул к нему всем своим худым телом, издав звук — то ли стоны, то ли безумный смех.

Силы оставляли Сианэль; она пошатнулась, и лишь рука Опрометиса удержала её от падения.

— Время... на исходе... — прохрипел профессор, его голос колыхался, будто доносился из самой трещины бытия. — Энхиридион скрывает ответ... на вопрос «почему».

Он протянул длинный, почти прозрачный палец — прямо в сторону Мии.

— И ты, дитя... ты раскроешь его.

— Я?! — Миа вскрикнула, отшатнувшись. — Н-но почему я?!

— Потому что ты — наследница своего деда, — алый череп светился, как уголь в золе. — Хранительница Энхиридиона. Твоя судьба связана с этой книгой. Коли она окажется тем, что мы искали столетиями, ты станешь той, кто разгадает сокрытое... и вернёт надежду Астуму. Ты должна была получить её, Миандра. Ты первая прочла её язык. И ты же должна её постичь.

Мороксис захрипел, его силуэт вытянулся и начал таять, истончаясь до нити света.

— Ты так похожа на своего деда, Миандра... Да сопутствует тебе удача... — последние слова эхом разлетелись по залу, и профессор исчез, растворившись в кристалле.

Сианэль, едва держась на ногах, подошла к стойке и подняла Энхиридион. Её руки дрожали, но взгляд был твёрд. Обернувшись, она протянула книгу Мии:

— Держи, дорогая. Профессор доверил её тебе. Значит, труды были не напрасны. Сегодня у нас... будет маленький праздник. Опрометис, будь добр, сбегай в таверну. Закажи ужин... и вина.

Опрометис, рассеянно, но всё же с улыбкой, поклонился и рванул прочь.

Сианэль взяла Мию за руку и повела от алого сияния, и постепенно в их уши вновь вернулся знакомый гул Книгохранилища.

— Ещё немного, Миа, и ты вернёшься домой, — тихо сказала Сианэль, сжав её пальцы. — Обещаю: больше ты ни в чём не будешь нуждаться.

— Спасибо, Сиа... Я постараюсь. Я сделаю всё, что в моих силах, — девочка улыбнулась сквозь усталость.

Вместе они поднялись к лестнице, покидая мрачный ярус. И там, в шуме и свете, Миа поняла: на её плечи легла новая, странная, но великая миссия. Она не была уверена, нужно ли ей то знание, что скрывал Энхиридион. Но она видела: в нём нуждаются другие.

И значит — ради них. Ради всех, кто ещё хранит надежду. Ради света. Она должна раскрыть его секрет.

«Любопытство открывает двери, но мудрость знает, какие лучше оставить закрытыми»

Когда Миа и Сианэль переступили порог дома, тишина, которую так жаждали, будто растаяла в воздухе — словно её и не было вовсе. Вместо покоя их встретила суета, живая и шумная, как рой пчёл в старом дупле.

Сианэль, чьи глаза провалились в глубокие тени усталости, будто кто-то вычерпал из них последние капли сил, всё же поднялась на ноги. С тихим стоном она уперлась плечом в массивный диван и, скрипя половицами, двинула его к стене, освобождая сердце комнаты для стола. Потом, не разгибая спины, зарылась в старый сундук, перебирая ткани, пока не выудила оттуда скатерть — белоснежную, что снег.

Миа носилась между кухней и гостиной, будто одержимая Мидо: чашки звенели у неё в руках, тарелки гремели, как храмовые колокола. Каждый её шаг оставлял за собой шлейф из звонкого беспорядка и детской нетерпеливости.

И в тот самый миг, когда стол занял своё законное место, дверь снова распахнулась. На пороге стоял Опрометис. В руках он держал длинный поднос, от которого вился пар, густой и душистый, словно дыхание самого понятия кулинария. Оттуда пахло жареным мясом, пряностями с южных островов, цитрусами и чем-то древним — тем, что бабушки добавляют в блюда, чтобы в них жила память.

Миа и Сианэль, как по волшебству, бросили всё и бросились к нему. С ловкостью фокусников они сняли с подноса блюда одно за другим — пока он не опустел, как высохший колодец. Опрометис лишь усмехнулся, исчез за дверью — и вернулся с кувшинами, от которых веяло прохладой лесных ручьёв и тайной старинных вин.

Два часа мелькали, как страницы книги, листаемые в спешке. Наконец, когда последняя тарелка заняла своё место, последний бокал наполнился янтарной влагой, а последние искры суеты угасли в тишине — они сели. И только тогда, впервые за этот бесконечный день, позволили себе выдохнуть.

Миа, чей желудок весь день грызла лишь тень утренней каши, смотрела на стол, как на чудо. Перед ней возник настоящий пир — Жаркое из раптригга, сочное и дымящееся; рыба, утонувшая в соусе из ущельниковых ягод; желтоплод, запечённый под корочкой сыра и душистых зёрен; горы свежих овощей и фруктов, будто только что сорванных с ветвей; тушёные грибы, нежная паста, сытный салат, и чудесные, покрытые карамелью пирожные — такие воздушные, что, казалось, вот-вот уплывут к потолку, как маленькие облака.

Голова у Миа пошла кругом. А живот, предательски громко урча, напомнил, что волшебство всегда начинается с еды.

Все это понимали без слов, и потому, не тратя ни мгновения на церемонии, Сианэль распахнула руки в приглашении, и троица взялась за трапезу.

Ах, что это была за трапеза! Еда таяла, будто соткана из воспоминаний о праздниках, которых никогда не было, но по которым все тайно скучали. Миа едва не плакала от счастья, медленно продевая каждое блюдо через вилку, словно нанизывала на нить ожерелье вкусов. Со стороны можно было подумать, что девочка тихонько напевает старую детскую песенку, закрыв глаза и прижимая ладонь к щеке, точно боится спугнуть чудо.

Сианэль смотрела на неё и улыбалась. В Мии было нечто, что согревало душу лучше всякого костра — простое, ясное счастье, которое редко встречается у тех, кто слишком долго живёт. В такие минуты Сианэль думала, что, может быть, большего ей и не нужно.

А вот Опрометис держался почти изысканно. Это само по себе уже было чудом. С грацией, какой не ждали ни от кого, кроме, разве что, цилатов, он нарезал сыр тонкими ломтиками, передавал соусницу, подливал вино и медовуху в бокалы. Он комментировал вкусы с видом эксперта, побывавшего на пиршествах у самих королей, и то ли шутя, то ли всерьёз сравнивал еду с тем, что готовит сам — с таким выражением лица, будто хотел убедить всех, что скромность, разумеется, его второе имя.

Говорили они мало. Слова, будто редкие монеты, звенели осторожно — короткие фразы о планах на Энхиридион, о пергаменте, что следовало бы посвятить смыслу Песни Света, о том, как эта книга повлияет на судьбу Лабиринта. Разговор, впрочем, шёл в основном между Сианэль и Опрометисом.

Миа же вскоре перестала слушать. Её внимание, как солнечный зайчик, перебежало на нечто неподвижное и странное — небольшой пьедестал у дальней стены. Девочка раньше его не замечала: видимо, взгляд всё время притягивал стоящий рядом стол, перегруженный книгами и свитками.

Теперь же пьедестал стоял в центре её мира. Тонкая колонна, выточенная с почти невозможной точностью — каждая грань будто знала своё место, каждый изгиб подчинялся какой-то древней гармонии. Резьба напоминала Лабиринт — но не тот, что пугает, а тот, о котором мечтают: переплетённые ходы и коридоры, где хочется потеряться и блуждать, блуждать... Чуть выше резьба превращалась в узоры, похожие на лепестки — не живые, но не мёртвые, словно камень сам когда-то цвёл. Они мягко оплетали капитель, переходя в платформу — гладкую, как зеркало, отполированную до почти колдовского блеска.

На ней стояла небольшая металлическая кадильница. Сперва Миа решила, что она часть пьедестала — так естественно они смотрелись вместе. Но потом заметила: под кадильницей не было пыли. Совсем. Словно её кто-то недавно поднимал.

А ведь пыль здесь, в этом доме, появлялась быстрее, чем воспоминания.

Эта деталь зажгла в девочке искру любопытства — ту самую, от которой начинаются открытия, беды и истории, достойные рассказа у камина.

— Госпожа Эссэрид... — несмело начала Миа, потом осеклась и добавила чуть мягче: — Сиа, а что это?

Сианэль отвлеклась от разговора с Опрометисом — её голос, кажется, только что рассуждал о природе знания, — и обернулась. Взгляд девочки был устремлён к пьедесталу. Она указала тонким пальцем на кадильницу.

Сианэль вдруг оживилась. Её глаза заискрились, а улыбка стала мечтательной. Она встала, плавно, будто скользнула из-за стола, и подошла к пьедесталу.

— Это, дорогая Миа, — сказала она с почтительной мягкостью, — самая значимая вещь во всём Верховном Книгохранилище. Кадильница Эрмоны.

— Ого! — выдохнула девочка. — Даже значимее, чем Энхиридион?

Сианэль замялась. На миг её улыбка стала тоньше — как строчка в книге, где каждое слово на вес золота.

Потом она кивнула.

— Да. Даже значимее.

Она на мгновение замолчала, словно прислушалась к эху прошлого, и заговорила уже другим голосом — чуть тише, чуть торжественнее:

— Давным-давно жила дева по имени Эрмона Гиневрис. Говорили, что она была мудрее всех живущих и что сама Ткань Судьбы иногда шептала ей на ухо. Когда Эрмона предвидела страшные времена, она собрала своих близких и велела им зажечь кадильницы — маленькие, но священные символы, что каждый носил с собой. Комната наполнилась ароматом — густым, как туман, и сладким, как обещание. Тогда Эрмона сказала им, что настанет день, когда мрак опустится на мир, и никто — ни они, ни их потомки — не смогут ему противостоять. Когда надежда угаснет, спасение можно будет найти лишь в её кадильнице, той единственной, что не выпускала дыма.

Сианэль говорила почти шёпотом, но каждое слово звучало, как заклинание:

— Она открыла крышку и вложила внутрь то, что предки описывали как саму звезду — свет, сияющий сквозь любой мрак. С тех пор кадильница Эрмоны передаётся из поколения в поколение, ожидая часа, когда её откроют вновь. Никто не знает, что там на самом деле. Но все — от учёных до хранителей — верят, что день этот уже близок.

Миа слушала, раскрыв рот, словно история сама раскрывала перед ней свои страницы. Маленькая, почти неприметная кадильница вдруг наполнилась тайной, весомой, как тишина перед бурей. Девочка невольно тянулась к ней взглядом — к ответу, к разгадке, к искре звезды, скрытой под крышкой.

Сианэль заметила этот блеск в её глазах, и, чуть улыбнувшись, осторожно сняла кадильницу с пьедестала.

— Вот. «Подержи», —сказала она.

Миа приняла её обеими руками, как принимают не вещь, а клятву. Холодный металл казался живым — в нём будто хранилось дыхание тех, кто держал его прежде. Девочка провела пальцем по краю крышки, и взгляд её зацепился за надпись, тонкую, едва заметную, словно начертанную лучом света:

«Колодец полон лишь для того, кто осмелился взглянуть в него».

Слова дрогнули в воздухе, как будто сами услышали себя — и на миг Мии показалось, что в глубине кадильницы что-то откликнулось.

В тот миг любопытство окончательно овладело Мией. Оно поднималось в ней, как прилив, и пальцы сами потянулись к навершею крышки. Но пальцы не решились поднять её. Искушение было слишком сладким, почти болезненным — узнать, что скрыто внутри, прикоснуться к тайне, которую века стерегли молчанием.

Однако вместе с этим пришло другое чувство — тихое, но весомое, как голос совести. Она понимала: открыть крышку значит разрушить тайну, как ломают заклинание одним неверным словом. Это было бы предательством доверия Сианэль, кощунством против самой памяти Эрмоны.

Миа лишь провела пальцами по навершею, ощутила холодную гладь металла, потом — по выгравированной надписи, будто надеясь прочитать в ней разрешение. Но ответа не было. Лишь собственный вздох дрогнул в тишине.

Она протянула кадильницу обратно. Сианэль приняла её, не сразу взглянув на девочку.

— Незабываемое ощущение, верно? — сказала она тихо, устанавливая кадильницу обратно на платформу.

— Ага… — отозвалась Миа, всё ещё где-то далеко, в глубине своих мыслей. — Словно целый мир держала в руках.

В разговор, как обычно, не к месту, но точно в тон, вмешался Опрометис.

— Когда я впервые держал Кадильницу Эрмоны, у меня чуть кровь носом не пошла, — сообщил он с довольной ухмылкой. — Так переволновался, что Мах потом неделю надо мной потешался.

— Мах? — оживилась Миа. — А кто это?

Сианэль мгновенно шикнула. Опрометис поперхнулся воздухом и театрально закашлялся.

— Просто один из наших гостей, — поспешно ответила Госпожа Эссэрид. — Не забивай голову, Миа.

Сианэль вернулась за стол, наполнила себе бокал вином — щедро, почти с вызовом — и вздохнула:

— Давайте лучше закончим день на хорошей ноте.

Все молча с этим согласились.

Прошло полчаса, может, чуть больше. Стол опустел — почти до крошек. Остатки решили оставить на утро. Опрометис собрал пустые кувшины и подносы, буркнув, что всё это счастье ждёт обратной дороги в поселение. Сианэль же, уставшая и чуть опьянённая вином, задремала прямо за столом.

Миа бережно растолкала её. Женщина пробормотала что-то невнятное, но всё же поднялась и направилась к дивану. Девочка убрала посуду, сняла скатерть, аккуратно расставила стулья. Когда вернулся Опрометис, они вдвоём передвинули стол, готовя помещение к ночи.

Закрытие Верховного Книгохранилища было делом не просто важным — почти ритуалом. Но, поскольку Сианэль была не в состоянии его провести, почётная обязанность досталась Мии. Опрометис, уже засучив рукава, уверил её, что всё не так уж сложно:

— Возьми колокольчик с центральной стойки, хорошенько позвени — чтобы гости случайно не остались в зале, — а потом закрой ворота каждого яруса. Их двенадцать, не перепутаешь.

Он протянул девочке ключ — тяжёлый, старинный, с рукоятью в форме пера.

— Удачи, Миа, — добавил он, подмигнув, и исчез за массивным сервантом, где проглядывалась углубление под мойку.

Звук плеснувшей воды эхом прокатился по залу. И в тишине, что осталась после, Миа впервые ощутила — не просто ответственность, а странное, едва уловимое ожидание чего-то нового.

Покинув дом, Миа шагнула в прохладу вечернего воздуха — он пах бумагой, пылью и дурманящими благовониями. Вдохнув этот аромат, девочка направилась к мостику, ведущему на первый ярус.

Навстречу уже шли некоторые посетители — кто-то в длинных плащах, кто-то с охапками свитков под мышкой. Все они, как по негласному уговору, знали, что день подходит к концу. И каждый — безмолвно, с лёгким поклоном — приветствовал Мию.

То ли из уважения к ключу, который она сжимала в руке, то ли просто потому, что в этих стенах даже случайные гости сохраняли старую вежливость, — непонятно.

Миа отвечала им поклонами — осторожными, будто боялась случайно задеть их невидимые мысли. И потому до самой стойки добралась не раньше, чем через пять минут после того, как вступила на мостик.

Колокольчик она нашла быстро — медный, тёплый, будто сам знал, что его скоро позовут. Подняв его над головой, девочка изо всех сил встряхнула. Звон разнёсся по залу, лёгкий, но настойчивый, будто пробуждал стены.

Спустя несколько минут раздались спешные шаги. Несколько пожилых посетителей — те, кто вечно забывал о времени, — поспешили к выходу.

Миа подождала, пока шаги стихнут, взяла колокольчик с собой — на всякий случай, если кто-то всё ещё зачитался — и направилась к вратам.

Ворота были простыми, но надёжными: тонкие железные прутья, но прочные, как слова старой клятвы. Казалось, такие даже с помощью тарана не выбить. Девочка вставила ключ в замок, провернула его — и тот щёлкнул с таким удовлетворением, будто сам рад выполнить долг.

Так же спокойно она заперла остальные ворота яруса, переместившись ко второму.

На втором ярусе всё прошло так же гладко, не считая лёгкого ощущения, что кто-то бродит между полок. Миа позвенела в колокольчик — звук отразился эхом, но никто не ответил. Тогда, она решила, что ей просто показалось, и двинулась дальше.

Настал черёд третьего яруса. Здесь воздух был холоднее, а тишина — плотнее. Миа шагала осторожно, держа колокольчик ближе к груди. Пусть зовущий кристалл находился далеко, но его манящий алый свет, казалось, доходил сюда. Мурашки пробежали по коже девочки, хотя причин для страха вроде бы и не было.

Она закрыла первые три ворота без происшествий. И уже направлялась к четвёртым, когда краем глаза уловила нечто странное.

Из темноты выступило белое пятно.

Сначала девочка решила, что это всего лишь игра света — отражение на глянцевом полу или дымка от погасшей свечи. Но пятно начало сгущаться, вытягиваться, словно кто-то рисовал силуэт прямо в воздухе.

Фигура была тонкая, вытянутая — как свеча. Только вместо пламени из её головы тянулись тонкие ветви, украшенные ленточками, белыми, как сам силуэт. Они покачивались, будто под водой.

Миа невольно затаила дыхание. И лишь спустя миг поняла: это, должно быть, просто опоздавший посетитель.

— Эй! — позвала она, немного громче, чем хотелось, встряхнув колокольчик. — Простите, Книгохранилище закрывается! Не могли бы вы покинуть ярус?

Голос её эхом отразился под сводами — и казалось, даже книги притихли, прислушиваясь к ответу.

Фигура замерла. На мгновение воздух застыл — будто сам зал перестал дышать. Затем незнакомец медленно обернулся.

Миа почувствовала, как у неё под кожей что-то дрогнуло — не страх даже, а то первобытное чувство, когда видишь нечто, что не должно существовать, но всё же стоит перед тобой.

Вместо лица — клюв. Длинный, изогнутый, матово-белый, он выступал из-под глубокого капюшона, отбрасывая странную тень на грудь фигуры. Впадины глаз, затенённые до черноты, вдруг ожили — внутри них вспыхнули две крошечные серые точки. Они смотрели прямо на Мию. Без выражения. Без мигания. Просто смотрели.

Посетитель переменил ногу, слегка качнувшись, будто собирался в танец, потом резко взмахнул руками, и лёгким, почти летящим шагом направился к ней. Его движения были слишком плавными, чтобы быть естественными, и слишком решительными, чтобы быть призрачными.

Миа невольно отпрянула в сторону, освобождая проход. Сердце билось быстро, как колокольчик в её руке.

Когда фигура пересекла ворота, свет свечей задел край её одежды — и тогда Миа наконец увидела: это не привидение. Незнакомец был облачён в просторную белоснежную мантию, лёгкую, как облако. Клюв оказался маской — искусно выточенной, украшенной серебряной нитью по краю. А ветви на голове… оказались рогами. Настоящими, гладкими и переливчатыми, будто отполированными временем. Именно по ним она поняла — он кирикин.

Посетитель остановился, слегка склонив голову, словно птица, изучающая новую деталь мира.

— Прошу прощения, юная леди, — произнёс он голосом бархатным, тёплым, и в то же время таким, что хотелось выпрямиться и говорить только шёпотом. — Я слышал, что время закрытия уже настало, но никак не мог оторваться от этой замечательной книги.

Он достал из широкого кармана мантии толстый том — обложка была зелёная, с золотыми завитками по краям.

— О целебных травах, — пояснил он почти с нежностью, поглаживая переплёт. — На свою беду, я хотел уйти через верхние ворота, но они, к несчастью, уже закрыты. Похоже, мы с вами чуть разминулись.

Он улыбнулся — или, возможно, просто слегка наклонил голову, потому что под маской улыбку было не разглядеть. Но Мии отчего-то показалось, что в этом жесте было что-то успокаивающее. И всё же, в глубине зала воздух оставался неподвижным, как перед грозой, — будто само Книгохранилище настороженно прислушивалось к их разговору.

— Ничего страшного, господин… — начала Миа, но вовремя осеклась: ведь он так и не назвал своего имени.

Однако незнакомец, будто почувствовав её заминку, изящно склонил голову и произнёс с мягким, почти театральным поклоном:

— Триол. Висардиз Игнатримор Триол. К вашим услугам, юная леди.

Имя прозвучало так, будто его уже когда-то писали золотыми чернилами на древних свитках.

— Миа Таульдорф. — она неловко ответила реверансом, всё ещё не понимая — этот незнакомец действительно так воспитан или просто не упускает случая блеснуть манерами. — Признаться, я сперва подумала, что вы привидение. Вы так… необычно одеты.

— Ах, это случается чаще, чем вы думаете, — усмехнулся Триол, и в его голосе звенело лёгкое веселье. — Видите ли, я так погружён в свои исследования, что нередко забываю переодеваться в уличное. И в итоге ношу рабочее повсюду. Знали бы вы, как часто мне приходится её стирать…

Миа не сдержала улыбку. Что-то в его манере напомнило ей Опрометиса — ту же рассеянную увлечённость, что граничит с гениальностью и безумием.

— А маску вы тоже… забываете снять? — не удержалась она.

— О, нет, — ответил Триол, и на этот раз его голос стал тише. — Маску я ношу постоянно. — Он поднял руку, обтянутую толстой чёрной перчаткой, и легко коснулся белого клюва. — По вполне веским причинам.

— Постоянно? Разве это… удобно?

— Не особенно, — признался он, почти с грустью.

— А почему именно клюв?

Триол засмеялся — коротко, звонко. Однако девочка тут же смутилась, решив, что зашла слишком далеко со своими расспросами.

— Простите, я не хотела показаться чересчур любопытной. Просто… никогда не видела, чтобы кто-то вот так просто ходил в подобной маске.

— Что же вы, юная леди, — мягко перебил Триол, — разве вы не слышали о Сумраках?

При этих словах его ветвистые рога чуть дрогнули, и белые ленточки на них плавно колыхнулись, будто подхваченные невидимым ветром.

У Мии перехватило дыхание. Конечно, она слышала. Кто же не слышал? Последнее звено Триады Лабиринта — Сумраки, те, кто отверг Тьму, но не смог войти в Свет. Кромешники, стоящие на грани, вечные изгнанники между мирами.

И вдруг всё стало на свои места: маска, рога, тусклое свечение в глазах.

— С-слышала, господин Триол, — выдохнула она, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Превосходно, — мягко сказал он, — значит, вы знаете, как трудно нам жить без защиты. — Он опустился на одно колено, чуть склонив голову набок, словно преподавал урок. — Когда Тьма проникает в сознание живого, она не просто искажает плоть. Она обвивает анхсум — сущность, душу — и заставляет тело тлеть изнутри.

Триол говорил спокойно, даже с достоинством, но от его слов по спине Мии пробежал холодок.

— Однако есть способ, — продолжил он, — вытеснить её волю наружу. Вернуть себе чистоту. Пусть и ценой постоянной борьбы.

Он осторожно взял Мию за руку — его перчатка была холодной и плотной, но касание не причиняло боли. Напротив, от маски, к которой он подвёл её ладонь, исходило странное, мягкое покалывание — знакомое, почти родное.

Точно такое же, как она чувствовала рядом с зовущим кристаллом.

— Чувствуете? — спросил он негромко. — Эта маска — моё лекарство. Она удерживает Тьму в узде. Много лет я был её пленником, пока не узнал о Продавце Масок — великом коллекционере, способным исцелять душу. Без его многочисленных масок я бы давно утонул во мраке и забвении.

Он говорил это спокойно, почти буднично, но в голосе проскальзывало что-то иное — тихое пламя веры. То самое, что живёт в тех, кто слишком долго смотрел в бездну… и всё же выбрал не падать.

— Вы так легко обо всём говорите… — тихо произнесла Миа, глядя на него снизу вверх. — Словно знаете меня уже много лет. А я — вас.

Триол чуть склонил голову, и маска, казалось, улыбнулась вместо него.

— Разве это плохо?

— Думаю, нет… — Миа на мгновение задумалась, теребя край рукава. — Просто… такое чувство, словно…

— Встретила старого друга? — мягко подсказал он.

— Да. — Она сама удивилась, как уверенно прозвучал её ответ.

Триол кивнул и поднялся. Ленточки на его рогах колыхнулись, словно дыхание невидимого ветра коснулось их. В свете свечей он больше не выглядел пугающим — напротив, в нём было что-то завораживающее, почти сказочное. Его фигура словно соединяла в себе тайну и покой. И Миа вдруг поняла, что могла бы слушать его часами.

— Господин Триол… — начала она, но он тут же мягко прервал её:

— Просто доктор, юная леди.

— Вы доктор?

— Да, — в голосе прозвучала едва заметная гордость. — Доктор алхимических наук. Между прочим, совершенно официально. С грамотой, печатью и всем, что полагается.

Он с лёгкой иронией поднял палец вверх, будто демонстрировал невидимую дипломную грамоту.

— Но, по правде говоря, моя страсть — не формулы и не учёные споры. Я специализируюсь на ядах.

Миа округлила глаза.

— На ядах? А это… не опасно?

— Опасно, если не знать меры, — спокойно ответил Триол. — Но ведь всё в мире ядовито, если не знать меры, не так ли? — он чуть наклонил голову, и его серые глаза за маской сверкнули отражением свечи. — Даже вода способна убить, если пить её без остановки. Даже свет обжигает, если стоять под ним слишком долго.

Он сделал лёгкий шаг к ближайшему столику, где оставались неубранные книги, и провёл пальцем по корешку одной из них.

— Вы даже представить себе не можете, сколько ядовитых существ и растений окружает нас каждый день, — продолжал он. — Но в каждом яде, — он поднял палец, будто раскрывал тайну, — сокрыта тонкая нить исцеления. Та, что может обратить смерть в жизнь, если знать, как её извлечь.

Миа слушала, не отрывая взгляда. Его слова звучали как странное заклинание — тревожное и прекрасное одновременно.

— Вот это да! — выдохнула Миа, удивлённо размахивая руками. — Никогда бы не подумала… Вы такой умный!

— Ох, вы меня смущаете, юная леди, — ответил Триол, махнув рукой, но в голосе скользнула тихая радость признания. — Я всего лишь предан своей работе.

— А вы живёте здесь, в поселении? — поинтересовалась Миа, слегка наклонив голову.

— Нет, что вы, — улыбнулся Триол. — Я живу далеко отсюда, почти в дне пути, у ртутных шахт по ту сторону врат.

— И вам не страшно одному пересекать тоннели?

— О, путь к моему дому совершенно безопасен, юная леди. И, смею вас уверить, полно совершенно небывалого изобилия растительности. Куда не ступи — повсюду мох, цветы, лозы… — говорил он почти благоговейно, будто рассказывая о храме природы.

— Звучит удивительно. Я родом из Кострища. Это в самом центре Лабиринта.

— Быть того не может! — глаза Триола засветились. — Правда? Я родился в этом городе!

— Родились? Ух ты! — Миа улыбнулась, поражённая совпадением. — Значит, мы с вами земляки. Но почему же вы тогда не живёте там?

— Мне так спокойнее, — спокойно сказал он, но в голосе проскользнула печаль. — Я родился прямо перед пожаром, что уничтожил город. Большую часть детства провёл в нищете, молодость — в переживаниях. Я больше не мог жить так, и, несмотря на уговоры друзей, отправился в странствия. Искал место, где можно обрести тишину и покой.

— Друзья? — глаза Мии загорелись. — Может, я их даже знаю. Как их звали?

Триол задумался, пальцем коснувшись клюва:

— Хм… один из них был хитинцем…

— Дядя Червид?! — вскрикнула Миа. — В Кострище он единственный хитинец!

— Точно! Червид! — радостно откликнулся Триол. — Большой весельчак, всегда любил поболтать!

— Вы уверены? — нахмурилась девочка. — Дядя Червид вовсе не весёлый… Он больше ворчливый.

— Да? — удивился Триол. — Странно… А как там его жена, здорова?

Миа рассмеялась, смущённо заикаясь:

— Ж-жена? Дядя Червид не женат! Сколько я себя помню, он всегда был один.

— Поразительно… — тихо пробормотал Триол, будто пытаясь сложить паззл из памяти. — Неужели я всё забыл? Ну, хоть в библиотеке он ещё работает?

Миа осеклась. В её взгляде мелькнуло подозрение, она прищурилась и тихо спросила:

— Вы точно жили в Кострище, или пытаетесь меня обмануть?

— Разумеется, я говорю правду, юная леди, — спокойно ответил Триол. — Зачем мне вам лгать?

— Просто… — Миа слегка прикусила губу, — дядя Червид никогда не работал в библиотеке. Там работал мой дедушка, пока не… — её голос задрожал, глаза наполнились слезами, но она с силой сдержала их.

— Честное слово, это правда, — прошептал доктор, приложив дрожащую руку к груди. — Я, Червид и Кёльверт были не разлей вода.

— К-Кёльверт? Вы сказали — Кёльверт? — Миа едва не выронила ключ.

— Да-да! — оживился Триол. — Мы втроём держали мастерскую лечебных снадобий. Червид доставал рецепты, Кёльверт — ингредиенты, а я всё варил. Помню, как у дочери хозяина таверны глаза поросли бельмом — мы исцелили её! Правда, с тех пор они из голубых стали зелёными, и… — заговорился доктор, но Миа поспешно перебила его:

— Я вам верю! — воскликнула она. — Вы не могли знать столько подробностей, если бы просто выдумали! Дедушка и правда рассказывал, что когда-то торговал снадобьями… Я думала, он всегда работал в библиотеке. А тётя Вивзиан — это ведь дочь хозяина таверны! И глаза у неё зелёные, точно! Простите, я зря на вас подумала.

— Что вы, не извиняйтесь, — мягко ответил Триол. — Я и сам бы не поверил, если б кто-то в глубине Лабиринта уверял, будто моя память врёт мне. И всё же, я уверен, что Червид был библиотекарем. У него была жена, Кэц, кажется… они сдавали нам архивное помещение под алхимическую лабораторию. Потом мы открыли общее дело, пока я не решил покинуть город. Это было… лет двенадцать назад.

— Ой, я только за год до этого родилась, — сказала Миа. — Странно, что дедушка ни разу не упоминал о вас, если вы были друзьями. — Она взяла доктора за руку, её голос потемнел. — Он умер два месяца назад.

Доктор Триол тихо застонал. Его рука задрожала, будто сердце в груди треснуло. Миа не отпускала.

— Какое горе… — простонал он. — А ведь я не виделся с ним целых двенадцать лет… Какой же я теперь друг?..

Он пошатнулся, ухватился за грудь, глаза заметались — словно кто-то в душе сорвал занавес. Миа шагнула к нему, тревожно глядя снизу вверх.

— Доктор?..

Но Триол застыл, как статуя, и низким, пустым голосом произнёс:

— Где… я?

— Д-доктор Триол? В-вы в порядке? — Миа побледнела.

Он медленно повернул голову, будто впервые видел этот зал, свечи, стены.

— Юная леди… кто вы? И почему мы… в библиотеке?

— Вы пугаете меня! — Миа попятилась. — Это я, Миа! Мы разговаривали — про Кострище, про дядю Червида!

Триол вдруг встрепенулся, будто нить сознания натянулась вновь. Он выпрямился, задыхаясь, дрожащей рукой снова прижал грудь.

— Да… конечно… — прошептал он, устало. — Простите меня, юная леди. Я… болен. Тяжело болен.

Миа шагнула ближе, не зная, как помочь:

— Не извиняйтесь, я всё понимаю. Вам больно?

— Нет, не больно, — ответил Триол, покачав головой. — Скорее, тяжело. Временами я… сам не свой. Вот, к примеру, недавно собирал ингредиенты у шахт — и вдруг забыл, зачем они мне. Целый час бродил по тоннелям, пока не вспомнил, что нужны для ядов.

— Какой ужас… — прошептала Миа. — Я и подумать не могла…

— У меня частые провалы в памяти, — тихо произнёс Триол. — Поэтому я стал повязывать на рога ленточки — памятки. На них записаны рецепты, дела по дому, напоминания… всё, что помогает мне оставаться собой. К счастью, недуг мой не смертелен, но он… — он замолк, глядя куда-то сквозь Мию, — он делает жизнь иной. Как будто половина тебя живёт в тумане, а другая — пытается вспомнить, где кончается ночь.

— Мне так жаль, — тихо произнесла Миа, глядя на доктора так, будто её жалость могла хоть чем-то облегчить его боль. — Хотела бы я вам помочь. — Она сжала его руку крепче, тепло и по-детски искренне.

И вдруг, будто лёгкий ветерок развеял туман, доктор оживился. В его взгляде зажёгся знакомый, живой блеск.

— Помочь? — переспросил он, и глаза его засверкали как искры. — А ведь верно. Вы можете помочь мне, юная леди.

Миа моргнула, не сразу поверив.

— Да? Но чем? Я ведь не алхимик. И в медицине… — она смущённо опустила взгляд, — не разбираюсь от слова совсем.

— О, это не имеет ровно никакого значения, — мягко рассмеялся Триол, его голос стал снова бархатным и уверенным. — Я вижу, вы — натура любопытная, пытливая. А это уже половина успеха. Остальное — дело времени и терпения.

Он осторожно накрыл её руку своей — холодной, но удивительно лёгкой, будто покрытой утренним инеем.

— Скажите, — продолжил он, глядя прямо ей в глаза, — вы бы хотели прийти ко мне в гости? Скажем, завтра?

Миа вскинула брови.

— В гости… к вам?

— Именно, — кивнул Триол, и ленточки на его рогах чуть дрогнули, будто от невидимого ветра. — Я бы показал вам азы моего мастерства — как приручить силу вещества, как уговорить яд стать лекарством… А вы, в свою очередь, помогли бы мне подготовиться к следующему эксперименту.

Он слегка наклонился вперёд, и голос его стал чуть тише, почти заговорщицким:

— Что скажете, юная леди?

— Да. — не раздумывая ни мгновения, ответила Миа. — Да, я помогу вам.

Доктор успел лишь чуть склонить голову в благодарственном жесте, как вдруг раздался громкий, протяжный крик:

— Миа!

Звук прокатился по всему Книгохранилищу, отразился эхом от сводов и растворился где-то в глубине залов. Кажется, это был Опрометис.

— Ой, — пискнула девочка, хлопнув себя по лбу, — я же совсем забыла, что должна была закрыть врата и вернуться!

И, прежде чем доктор успел сказать хоть слово, Миа уже метнулась к последним вратам. Ключ щёлкнул в замке, и железные прутья сошлись с глухим звуком.

— Ну и влетит же мне теперь… — простонала она, пряча ключ в карман.

— Думаю, вам простят эту маленькую слабость, юная леди, — мягко сказал Триол. В его голосе звучала странная, успокаивающая уверенность. — Ведь вы выполнили долг ровно настолько, чтобы последние врата остались перед вашим зорким взором — как перед взором неусыпного стража.

Миа хихикнула, хоть и нервно.

— Может, и так, но я бы не хотела, чтобы обо мне волновались сверх меры.

— Тогда, — вежливо склонил голову Триол, — Позвольте мне объясниться перед вашими покровителями.

— Нет-нет, спасибо, доктор Триол, — поспешно замотала головой Миа. — Я сама. Всё же ответственность лежит на мне, а не на вас.

Доктор кивнул.

— Похвально, — произнёс он одобрительно. — Вы не только умны не по годам, но и чисты душой.

Он чуть приподнял руку, словно дав обещание.

— Я буду здесь завтра, ближе к вечеру. Встретимся в местной таверне, хорошо?

— Да, хорошо, доктор. — кивнула Миа, стараясь не улыбаться слишком широко, но глаза её светились от восторга.

— А теперь, позвольте откланяться, — произнёс он, слегка склонив голову, как старомодный дворянин. — Доброй ночи, юная леди.

— Доброй ночи, доктор Триол.

Он шагнул в тень, и на миг показалось, будто белоснежная мантия поглотила сама себя. Лишь колыхнувшиеся ленточки на рогах успели уловить отблеск свечей — и всё стихло.

Миа стояла у запертых врат, прижимая к груди колокольчик. В груди ещё билось эхо его голоса — как отголосок сна, который, быть может, вовсе и не сон.

Наконец, Миа поднялась по лестнице к первому ярусу. Воздух здесь был тёплым, пах пылью и воском, и тишина — та самая, вечерняя, благоговейная — сменила промозглость нижнего яруса. У мостика, шагая туда-сюда, словно метроном, стоял Опрометис. Он то заламывал пальцы, то теребил край мантии, а глаза его, и без того большие, казались теперь просто комичными в своей тревоге.

Завидев Мию, он буквально подпрыгнул от облегчения и поспешил к ней.

— Миа! Ох, ты цела… Я уж было подумал, что профессор… — он запнулся, видимо, не решаясь договорить.

— Я.… — девочка опустила взгляд, — разговорилась с одним из посетителей. Он задержался, и я чуть не заперла его внутри. Прости, я не хотела, чтобы ты волновался. Просто… я потеряла счёт времени.

Опрометис шумно выдохнул, прикрыл глаза и на миг показался старше, чем был. Потом положил руки ей на плечи и слабо улыбнулся.

— Ладно, — сказал он наконец. — Главное, что всё хорошо. Фух… что-то я переволновался. Или это всё то вино… — он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли, и прищурился: — Ну, пошли домой, Миа. Ты наверняка устала.

Он, как всегда, оказался прав. Ещё до ужина Миа чувствовала, как в теле накапливается сладкая усталость, будто кто-то постепенно гасил внутри искру. Но разговор с доктором Триолом словно зажёг её вновь — мягко, таинственно. И теперь, когда эхо его голоса растворилось в памяти, усталость вернулась волной, густой и тёплой, как мёд.

Она кивнула, и позволила Опрометису мягко направить себя к мостику.

Вернувшись в дом, Миа чувствовала себя словно выжатая изнутри. В коридорах уже царила привычная вечерняя тишина — полумрак, запах чернил и старого дерева, тёплое дыхание очага где-то вдали. Девочка наспех умылась у умывальника, и, бросив короткое «спокойной ночи» Опрометису, юркнула в свою маленькую комнату и прикрыла дверь.

Раздеваться сил уже не было — она просто рухнула на кровать прямо в одежде, вытянувшись, как тряпичная кукла. Тело просило сна, но разум всё ещё горел, словно не успел догнать усталость. Она долго глядела в потолок, где плясали тени от свечи, и вспоминала доктора Триола — его голос, манеру говорить, плавные, почти театральные движения, и тот блеск за маской, в котором отражалось что-то неуловимо нежное, доброе.

Галантность его казалась ей странной, старомодной, но — чарующей. Его приглашение звучало одновременно тревожно и соблазнительно. Страх и любопытство сцепились в ней, как два зверька, грызясь за внимание.

Да, неловко будет просить у Сианэль разрешения пойти к какому-то алхимику в маске, живущему у ртутных шахт. Но ведь он казался таким... искренним. Одиноким. И таким знакомым, будто они уже встречались когда-то, очень давно — в другой жизни, в другом Лабиринте.

Вспомнив дедушку, Миа почувствовала, как где-то в груди кольнуло лёгкое сомнение. Неужели Триол и правда его знал? Почему же дедушка никогда о нём не говорил? Может, забыл? Или — не хотел вспоминать?

Она просунула руку под воротник и достала алый кристалл. Тот чуть теплел в её ладонях, и в его глубине будто вспыхнул крошечный свет, словно отзываясь на её мысли.

— Нет, дедушка бы не стал ничего скрывать... — шепнула она едва слышно. — Просто... не успел рассказать.

Миа обняла кристалл обеими руками, прижала к груди и перевернулась на бок. Тепло от камня мягко растекалось по телу, убаюкивая. Её зевок утонул в подушке, а последние мысли растворились, как дым от свечи.

И, прежде чем огонь догорел, девочка уже спала — безмятежно, с лёгкой улыбкой, словно видела во сне те самые поросшие лозами и мхами тоннели, лабораторию доктора Триола и таинственные эксперименты, где за каждым рецептом сквозит тайна, а в каждом преобразовании — дыхание чудес.