Вместо дозы (гет)

Зима в этом году была злой. Ветер завывал в подворотнях Казани, как раненый зверь, вгрызаясь под тонкое пальто, которое Ева носила скорее для вида, чем для тепла. Но ей было плевать. Настоящий холод жил у нее под кожей — там, где раньше билось сердце, а теперь осталась только выжженная пустыня и мелкая, противная дрожь.

Вова всегда говорил: «Улица — это грязь, Ева. Держись от нее подальше». Он защищал ее от пацанов, от кастетов и арматур, но себя защитить не смог. В итоге сам пал от этой грязи. Глупая, нелепая пуля. После похорон Ева возненавидела все, что было связано с их группировкой: кожаные куртки, «пацанские понятия» и тяжелые взгляды. Она хотела чего-то чистого.

Чистым оказался Стас. Студент с филфака, с мягким голосом и тонкими пальцами. Он говорил о поэзии, а потом протянул ей «лекарство от печали». Сначала это казалось спасением. Сначала мир становился ярким, а боль по брату притуплялась. А потом Стас ушел, забрав с собой остатки ее достоинства и оставив один на один с пустотой в карманах и огнем в венах.

Ева подошла к подъезду, едва переставляя ноги. Пальцы не слушались, ключи со звоном упали в сугроб.

— Черт... черт, черт! — всхлипнула она, опускаясь на колени. Слезы мгновенно замерзали на щеках колючими кристаллами. Ей нужно было зайти внутрь. Ей нужно было забыться.

— Помочь, или так и будешь здесь замерзать? — голос разрезал тишину, как скальпель.

Ева вскинула голову. В тени козырька стоял Турбо. Валера. Тот, кого она прогоняла сотни раз. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на нее сверху вниз. В его глазах не было насмешки — только какая-то темная, пугающая решимость.

— Уходи, — прохрипела она, пытаясь нащупать ключ в снегу. — Я сказала не приближайся ко мне. Вы все... вы все одинаковые.

Турбо сделал шаг вперед, и свет от тусклого фонаря упал на его лицо. Он выглядел усталым.

— Твой «неодинаковый» тебя в сугробе бросил, Ева, — Валера присел на корточки рядом, легко подцепив ее ключи. — А я обещал Адидасу. И мне плевать, что ты там себе напридумывала про отвращение.

Он взял ее за руку, и Ева вздрогнула. Его ладонь была горячей, почти обжигающей по сравнению с ее ледяной кожей. Турбо замер, почувствовав, как ее пальцы непроизвольно дернулись. Он взглянул ей в глаза — зрачки на весь ирис, лихорадочный блеск. Он не был дураком. Он видел такое в подвалах и притонах.

— Ты на чем-то сидишь? — его голос стал опасно тихим.

Ева попыталась вырвать руку, но он сжал пальцы крепче. Не больно, но так, что не вырваться.

— Не твое дело! Проваливай к своим пацанам, бей морды — делай, что хочешь, а меня оставь в покое.

— Ты моя забота теперь, хочешь ты этого или нет, — Турбо резко встал, буквально поднимая ее за собой. Она покачнулась, и он подхватил ее под локоть, не давая упасть. — Ты еле стоишь на ногах. Идем.

— Куда? — она попыталась сопротивляться, но сил не было совсем. Голова кружилась, а перед глазами плыли белые пятна.

— Домой. Будем тебя вытаскивать.

Турбо открыл дверь подъезда и почти затащил ее внутрь, в относительное тепло. Ева чувствовала запах его куртки — табак и дешевый одеколон. Запах улицы, которую она презирала. Но почему-то именно сейчас, когда мир рушился, этот запах казался единственным, за что можно было уцепиться, чтобы не провалиться в темноту.

Мкжчина практически затащил ее в квартиру, не обращая внимания на слабое сопротивление. В прихожей пахло пылью, чем-то кислым и застоявшимся холодом — Ева явно давно не проветривала и не убиралась. Он пинком закрыл дверь, и звук щелкнувшего замка эхом отозвался в пустом коридоре.

— Пусти, — выдохнула Ева, привалившись к стене. В тепле ее начало трясти еще сильнее. — Ты не имеешь права здесь находиться. Это квартира Вовы.

— Это квартира твоих родителей, Ева. А Вова... Вова в сырой земле лежит. И если он видит, во что превратилась его «маленькая принцесса», он там ворочается, — Турбо рывком включил свет в кухне. Резкая желтая лампочка ударила по глазам.

Он прошел вглубь, оглядывая беспорядок: гора немытой посуды, пустые бутылки на столе и — то, что он искал — россыпь каких-то таблеток и грязное зеркало на краю кухонной тумбы.

— Так вот какая она, твоя «чистая жизнь»? — Валера усмехнулся, но в этой усмешке было больше боли, чем злости. Он подошел к столу и одним движением смахнул все содержимое на пол. Стеклянный звон разрезал тишину.

— Нет! Что ты делаешь?! — Ева бросилась к нему, вцепляясь в рукава его куртки. — Это мое! Слышишь? Не смей трогать мои вещи никогда!

Он медленно выдыхает через нос, и глаза его темнеют. Он сжимает челюсти до такой сильной, что мышцы на лице дергаются, будто в нервном тике.

— Я тебе жизнь спасать пытаюсь, идиотка! — рявкает он, схватив девушку за плечо. — Твой парень бросил тебя, а ты сама теперь себя в могилу затаскиваешь, ты вообще себя в зеркале видела?!

— Тебе-то что? — она с вызовом смотрит на старшего, пытаясь поймать фокус на его лице. — Плевать я на все это хотела. Я хотя бы других людей в могилу не свожу, ясно тебе? — ядовито шипит ему в лицо, не скрывая отвращения.

До сих пор не может отпустить смерть старшего брата. Суворов был для нее всем — лучшим другом, надежным братом, которому можно доверить любые тайны, и самым близким человеком в мире. Она точно знает, что он бы не позволил ей скатиться в ту яму, куда она ежедневно добровольно падает, но это уже не важно. Его больше нет.

Туркин дергает ее на себя, удерживая за локоть. Его лицо всего в паре сантиметров от нее, и взгляд чернее ночи словно прожигает насквозь.

— Что ты несешь? — он выглядит искренне удивленным. — Если думаешь, что я позволю тебе угаснуть здесь на этой помойке, ты глубоко ошибаешься. Твой брат доверил мне тебя и я не...

— Закрой рот! — Ева сжимает ладони в кулаки и пытается оттолкнуть его от себя. — Его больше нет. Отвали от меня. Мне не нужна твоя помощь. Просто не лезь ко мне больше никогда, Туркин. Я ненавижу вас всех, просто ненавижу!

Девушка пытается вырваться из чужих рук, но собственное тело ее не слушается. Кровь буквально кипит, а руки дрожат от напряжения. Хочется залить организм алкоголем и очень хочется курить. Надеется, что Туркин свалит и она сможет это сделать.

Турбо ловит ее кулаки в свои ладони и резко сжимает, не причиняя боли, но лишая возможности вырваться. Его дыхание горячее и прерывистое от нахлынувших эмоций.

— Ненавидь, — хрипло говорит он, глядя прямо в ее расширенные зрачки. — Ненавидь сколько влезет. Кричи, бейся, кусайся — мне плевать. Но я не уйду. Потому что если я уйду... — он внезапно ослабляет хватку, и в его голосе прорывается что-то теплое и сломанное. — Если я уйду, завтра буду хоронить еще одного человека, который мне дорог.

Он резко отворачивается, чтобы она не увидела, как он сжимает веки, будто пытаясь стереть нахлынувшие образы.

— Вова бы мне рожу разбил за то, во что ты превратилась. Так что пока не вытащу тебя из этой ямы — никуда не уйду, поняла?

— Да что ты несешь, идиот? — она ошарашенно смотрит на него, чувствуя как с каждой минутой все сложнее и сложнее держать себя в руках.

Она падает на стул, чувствуя, как голова начинает кружится. Прижимает руки к макушке, сжимая ее, и кусает губы. Снова думает о том, что хочет выпить, закинуться чем-нибудь и просто по-человечески закурить. Забыться. И чтобы больше никто ее не трогал.

«Дайте мне просто умереть в тишине», — проносится мысль в голове, за которую. девушка сразу хватается.

Валера опускается на корточки рядом. Его руки медлят, но потом не выдерживают и нежно касаются ее лба, убирая прядь волос назад.

— Ты сейчас ничего не видишь и не понимаешь, — мягко говорит он, чуть нахмурившись. — Тебе нужна помощь, а не чертовы наркотики.

Он молча сжимает кулаки. Нужно отвлечь ее. Помочь.

— Не трогай меня. — Девушка брезгливо отталкивает его руку от себя, морщась, но сил на сопротивление не осталось. — Все я вижу и понимаю. Я вижу, что сейчас рядом со мной сидит группировщик. Такой же, как и те, что убили моего брата!

Голос дрожит, а на глаза наворачиваются слезы. Срочно нужен алкоголь, чтобы заглушить слабость. Она быстро смаргивает влагу с глаз. Еще слез ее Туркин не видел, ага, щас.

— Не смей ко мне прикасаться. Никогда, ясно тебе?

Старший сжимает зубы так, что челюстные мышцы дергаются, когда слышит ее слова. В глазах темнеет, и на секунду ему хочется дать ей затрещину, чтобы она, наконец, пришла в себя.

— Я не убийца, — он шипит сквозь зубы, сдерживая злость. — Я его любил не меньше тебя, черт возьми!

Туркин резко поднимается на ноги и отходит к окну, выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Он понимает, что девушка не в себе, но не может игнорировать ее слова. Валера действительно любил Вову и он его смерть переживает так же тяжело, как и Ева. Правда без веществ пока справляется.

Ева напряженно молчит, разглядывая свои дрожащие пальцы. Она про себя отмечает, что ее кожа стала какой-то зеленоватой, но игнорирует это. Когда Туркин резко поворачивается к ней и опускается на колени, она вздрагивает. Суворова уже забыла, что он тоже здесь, погрузившись в свои мысли.

— Значит так, — Валера смотрит ей прямо в глаза, не разрывая контакта — я буду жить с тобой, пока ты не слезешь с веществ.

Ева чувствует, как раздражение заполняет ее. Не хочет, чтобы он был здесь. Не хочет, чтобы напоминал о смерти брата. Не хочет, чтобы мешал ей справляться с этой болью самостоятельно.

— Жить со мной? — девушка хрипло смеется, и этот звук больше походит на кашель. — Ты себя слышишь, Туркин? Ты мне кто? Никто. Ты просто тень из прошлого, которую я хочу забыть. Убирайся.

Девушка пытается встать, но ноги подгибаются, и она тяжело оседает обратно. Валера не шелохнулся. Он смотрит на нее сверху вниз, и в его взгляде застыло что-то похуже злости — холодная, железная решимость.

— Я сказал: я остаюсь. И мне плевать, что ты там хочешь забыть, — он резко шагает к ней, и Ева инстинктивно вжимает голову в плечи, но удара не последовало. Вместо этого он хватает ее за предплечья и рывком поднимает на ноги. — Иди в комнату. Живо.

— Отпусти! Мне больно! — кричит она, вцепляясь ногтями в его кожанку.

— Больно? — Турбо замер, его лицо оказывается в сантиметре от ее лица. От него пахнет морозом и дешевым табаком. — Больно — это когда Вову в закрытом гробу несут, Ева. А это так, царапины. Ты сейчас ложишься спать. Если дернешься к двери или к заначке — я тебя к батарее привяжу, поняла? Я слово пацана даю, я тебя из этого дерьма вытащу, даже если ты меня ненавидеть будешь до конца жизни.

Он буквально тащит ее до кровати и толкает на смятые простыни. Ева хочет что-то крикнуть, ударить его, но силы окончательно покидают девушку. Пустота, от которой она бежала, накрыла ее тяжелым пыльным мешком. Она видит, как Валера садится на стул напротив двери, сложив руки на груди. Его фигура в полумраке кажется черным изваянием.

— Спи, — бросил он, не глядя на нее.

Ева отворачивается к стене, свернувшись калачиком. В тишине квартиры слышно только его тяжелое дыхание и тиканье часов. Впервые за долгое время девушке не только страшно, но и странно спокойно. Как будто кто-то наконец взял на себя ответственность за ее разрушенную жизнь.

День закончился, но война за ее душу только начиналась.