Вместо дозы (гет)

Зима в этом году была злой. Ветер завывал в подворотнях Казани, как раненый зверь, вгрызаясь под тонкое пальто, которое Ева носила скорее для вида, чем для тепла. Но ей было плевать. Настоящий холод жил у нее под кожей — там, где раньше билось сердце, а теперь осталась только выжженная пустыня и мелкая, противная дрожь.

Вова всегда говорил: «Улица — это грязь, Ева. Держись от нее подальше». Он защищал ее от пацанов, от кастетов и арматур, но себя защитить не смог. В итоге сам пал от этой грязи. Глупая, нелепая пуля. После похорон Ева возненавидела все, что было связано с их группировкой: кожаные куртки, «пацанские понятия» и тяжелые взгляды. Она хотела чего-то чистого.

Чистым оказался Стас. Студент с филфака, с мягким голосом и тонкими пальцами. Он говорил о поэзии, а потом протянул ей «лекарство от печали». Сначала это казалось спасением. Сначала мир становился ярким, а боль по брату притуплялась. А потом Стас ушел, забрав с собой остатки ее достоинства и оставив один на один с пустотой в карманах и огнем в венах.

Ева подошла к подъезду, едва переставляя ноги. Пальцы не слушались, ключи со звоном упали в сугроб.

— Черт... черт, черт! — всхлипнула она, опускаясь на колени. Слезы мгновенно замерзали на щеках колючими кристаллами. Ей нужно было зайти внутрь. Ей нужно было забыться.

— Помочь, или так и будешь здесь замерзать? — голос разрезал тишину, как скальпель.

Ева вскинула голову. В тени козырька стоял Турбо. Валера. Тот, кого она прогоняла сотни раз. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на нее сверху вниз. В его глазах не было насмешки — только какая-то темная, пугающая решимость.

— Уходи, — прохрипела она, пытаясь нащупать ключ в снегу. — Я сказала не приближайся ко мне. Вы все... вы все одинаковые.

Турбо сделал шаг вперед, и свет от тусклого фонаря упал на его лицо. Он выглядел усталым.

— Твой «неодинаковый» тебя в сугробе бросил, Ева, — Валера присел на корточки рядом, легко подцепив ее ключи. — А я обещал Адидасу. И мне плевать, что ты там себе напридумывала про отвращение.

Он взял ее за руку, и Ева вздрогнула. Его ладонь была горячей, почти обжигающей по сравнению с ее ледяной кожей. Турбо замер, почувствовав, как ее пальцы непроизвольно дернулись. Он взглянул ей в глаза — зрачки на весь ирис, лихорадочный блеск. Он не был дураком. Он видел такое в подвалах и притонах.

— Ты на чем-то сидишь? — его голос стал опасно тихим.

Ева попыталась вырвать руку, но он сжал пальцы крепче. Не больно, но так, что не вырваться.

— Не твое дело! Проваливай к своим пацанам, бей морды — делай, что хочешь, а меня оставь в покое.

— Ты моя забота теперь, хочешь ты этого или нет, — Турбо резко встал, буквально поднимая ее за собой. Она покачнулась, и он подхватил ее под локоть, не давая упасть. — Ты еле стоишь на ногах. Идем.

— Куда? — она попыталась сопротивляться, но сил не было совсем. Голова кружилась, а перед глазами плыли белые пятна.

— Домой. Будем тебя вытаскивать.

Турбо открыл дверь подъезда и почти затащил ее внутрь, в относительное тепло. Ева чувствовала запах его куртки — табак и дешевый одеколон. Запах улицы, которую она презирала. Но почему-то именно сейчас, когда мир рушился, этот запах казался единственным, за что можно было уцепиться, чтобы не провалиться в темноту.

Мкжчина практически затащил ее в квартиру, не обращая внимания на слабое сопротивление. В прихожей пахло пылью, чем-то кислым и застоявшимся холодом — Ева явно давно не проветривала и не убиралась. Он пинком закрыл дверь, и звук щелкнувшего замка эхом отозвался в пустом коридоре.

— Пусти, — выдохнула Ева, привалившись к стене. В тепле ее начало трясти еще сильнее. — Ты не имеешь права здесь находиться. Это квартира Вовы.

— Это квартира твоих родителей, Ева. А Вова... Вова в сырой земле лежит. И если он видит, во что превратилась его «маленькая принцесса», он там ворочается, — Турбо рывком включил свет в кухне. Резкая желтая лампочка ударила по глазам.

Он прошел вглубь, оглядывая беспорядок: гора немытой посуды, пустые бутылки на столе и — то, что он искал — россыпь каких-то таблеток и грязное зеркало на краю кухонной тумбы.

— Так вот какая она, твоя «чистая жизнь»? — Валера усмехнулся, но в этой усмешке было больше боли, чем злости. Он подошел к столу и одним движением смахнул все содержимое на пол. Стеклянный звон разрезал тишину.

— Нет! Что ты делаешь?! — Ева бросилась к нему, вцепляясь в рукава его куртки. — Это мое! Слышишь? Не смей трогать мои вещи никогда!

Он медленно выдыхает через нос, и глаза его темнеют. Он сжимает челюсти до такой сильной, что мышцы на лице дергаются, будто в нервном тике.

— Я тебе жизнь спасать пытаюсь, идиотка! — рявкает он, схватив девушку за плечо. — Твой парень бросил тебя, а ты сама теперь себя в могилу затаскиваешь, ты вообще себя в зеркале видела?!

— Тебе-то что? — она с вызовом смотрит на старшего, пытаясь поймать фокус на его лице. — Плевать я на все это хотела. Я хотя бы других людей в могилу не свожу, ясно тебе? — ядовито шипит ему в лицо, не скрывая отвращения.

До сих пор не может отпустить смерть старшего брата. Суворов был для нее всем — лучшим другом, надежным братом, которому можно доверить любые тайны, и самым близким человеком в мире. Она точно знает, что он бы не позволил ей скатиться в ту яму, куда она ежедневно добровольно падает, но это уже не важно. Его больше нет.

Туркин дергает ее на себя, удерживая за локоть. Его лицо всего в паре сантиметров от нее, и взгляд чернее ночи словно прожигает насквозь.

— Что ты несешь? — он выглядит искренне удивленным. — Если думаешь, что я позволю тебе угаснуть здесь на этой помойке, ты глубоко ошибаешься. Твой брат доверил мне тебя и я не...

— Закрой рот! — Ева сжимает ладони в кулаки и пытается оттолкнуть его от себя. — Его больше нет. Отвали от меня. Мне не нужна твоя помощь. Просто не лезь ко мне больше никогда, Туркин. Я ненавижу вас всех, просто ненавижу!

Девушка пытается вырваться из чужих рук, но собственное тело ее не слушается. Кровь буквально кипит, а руки дрожат от напряжения. Хочется залить организм алкоголем и очень хочется курить. Надеется, что Туркин свалит и она сможет это сделать.

Турбо ловит ее кулаки в свои ладони и резко сжимает, не причиняя боли, но лишая возможности вырваться. Его дыхание горячее и прерывистое от нахлынувших эмоций.

— Ненавидь, — хрипло говорит он, глядя прямо в ее расширенные зрачки. — Ненавидь сколько влезет. Кричи, бейся, кусайся — мне плевать. Но я не уйду. Потому что если я уйду... — он внезапно ослабляет хватку, и в его голосе прорывается что-то теплое и сломанное. — Если я уйду, завтра буду хоронить еще одного человека, который мне дорог.

Он резко отворачивается, чтобы она не увидела, как он сжимает веки, будто пытаясь стереть нахлынувшие образы.

— Вова бы мне рожу разбил за то, во что ты превратилась. Так что пока не вытащу тебя из этой ямы — никуда не уйду, поняла?

— Да что ты несешь, идиот? — она ошарашенно смотрит на него, чувствуя как с каждой минутой все сложнее и сложнее держать себя в руках.

Она падает на стул, чувствуя, как голова начинает кружится. Прижимает руки к макушке, сжимая ее, и кусает губы. Снова думает о том, что хочет выпить, закинуться чем-нибудь и просто по-человечески закурить. Забыться. И чтобы больше никто ее не трогал.

«Дайте мне просто умереть в тишине», — проносится мысль в голове, за которую. девушка сразу хватается.

Валера опускается на корточки рядом. Его руки медлят, но потом не выдерживают и нежно касаются ее лба, убирая прядь волос назад.

— Ты сейчас ничего не видишь и не понимаешь, — мягко говорит он, чуть нахмурившись. — Тебе нужна помощь, а не чертовы наркотики.

Он молча сжимает кулаки. Нужно отвлечь ее. Помочь.

— Не трогай меня. — Девушка брезгливо отталкивает его руку от себя, морщась, но сил на сопротивление не осталось. — Все я вижу и понимаю. Я вижу, что сейчас рядом со мной сидит группировщик. Такой же, как и те, что убили моего брата!

Голос дрожит, а на глаза наворачиваются слезы. Срочно нужен алкоголь, чтобы заглушить слабость. Она быстро смаргивает влагу с глаз. Еще слез ее Туркин не видел, ага, щас.

— Не смей ко мне прикасаться. Никогда, ясно тебе?

Старший сжимает зубы так, что челюстные мышцы дергаются, когда слышит ее слова. В глазах темнеет, и на секунду ему хочется дать ей затрещину, чтобы она, наконец, пришла в себя.

— Я не убийца, — он шипит сквозь зубы, сдерживая злость. — Я его любил не меньше тебя, черт возьми!

Туркин резко поднимается на ноги и отходит к окну, выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Он понимает, что девушка не в себе, но не может игнорировать ее слова. Валера действительно любил Вову и он его смерть переживает так же тяжело, как и Ева. Правда без веществ пока справляется.

Ева напряженно молчит, разглядывая свои дрожащие пальцы. Она про себя отмечает, что ее кожа стала какой-то зеленоватой, но игнорирует это. Когда Туркин резко поворачивается к ней и опускается на колени, она вздрагивает. Суворова уже забыла, что он тоже здесь, погрузившись в свои мысли.

— Значит так, — Валера смотрит ей прямо в глаза, не разрывая контакта — я буду жить с тобой, пока ты не слезешь с веществ.

Ева чувствует, как раздражение заполняет ее. Не хочет, чтобы он был здесь. Не хочет, чтобы напоминал о смерти брата. Не хочет, чтобы мешал ей справляться с этой болью самостоятельно.

— Жить со мной? — девушка хрипло смеется, и этот звук больше походит на кашель. — Ты себя слышишь, Туркин? Ты мне кто? Никто. Ты просто тень из прошлого, которую я хочу забыть. Убирайся.

Девушка пытается встать, но ноги подгибаются, и она тяжело оседает обратно. Валера не шелохнулся. Он смотрит на нее сверху вниз, и в его взгляде застыло что-то похуже злости — холодная, железная решимость.

— Я сказал: я остаюсь. И мне плевать, что ты там хочешь забыть, — он резко шагает к ней, и Ева инстинктивно вжимает голову в плечи, но удара не последовало. Вместо этого он хватает ее за предплечья и рывком поднимает на ноги. — Иди в комнату. Живо.

— Отпусти! Мне больно! — кричит она, вцепляясь ногтями в его кожанку.

— Больно? — Турбо замер, его лицо оказывается в сантиметре от ее лица. От него пахнет морозом и дешевым табаком. — Больно — это когда Вову в закрытом гробу несут, Ева. А это так, царапины. Ты сейчас ложишься спать. Если дернешься к двери или к заначке — я тебя к батарее привяжу, поняла? Я слово пацана даю, я тебя из этого дерьма вытащу, даже если ты меня ненавидеть будешь до конца жизни.

Он буквально тащит ее до кровати и толкает на смятые простыни. Ева хочет что-то крикнуть, ударить его, но силы окончательно покидают девушку. Пустота, от которой она бежала, накрыла ее тяжелым пыльным мешком. Она видит, как Валера садится на стул напротив двери, сложив руки на груди. Его фигура в полумраке кажется черным изваянием.

— Спи, — бросил он, не глядя на нее.

Ева отворачивается к стене, свернувшись калачиком. В тишине квартиры слышно только его тяжелое дыхание и тиканье часов. Впервые за долгое время девушке не только страшно, но и странно спокойно. Как будто кто-то наконец взял на себя ответственность за ее разрушенную жизнь.

День закончился, но война за ее душу только начиналась.

Мужчина так и не смог уснуть этой ночью. Он дождался момента, когда дыхание Евы наконец стало ровным и оставил ее одну, намереваясь лечь в гостиной на диване, но сон не шел от слова совсем. Провалявшись около часа без толку, он решил, что заняться уборкой будет куда полезнее, чем тупо лежать на диване.

Всю ночь Туркин потратил на то, чтобы перемыть посуду, протереть пыль, которая толстым слоем лежала на полках и на уничтожение заначек девушки. Он находил наркотики в самых неожиданных местах — внутри книг на полках, в полупустой пачке от макарон, на дверце холодильника. Просто в голове не укладывалось, как Ева, которая всегда сторонилась пьяниц и морщилась от запаха сигарет, вдруг смогла подсесть на вещества из-за какого-то ушлепка.

Утром грохот в ванной заставляет Еву подорваться с кровати. Голова отзывается тупой пульсацией, а во рту пересохло так, будто она неделю глотала пыль. Турбо стоит над унитазом, методично вытряхивая содержимое заветного бумажного свертка, который она прятала в томике стихов на верхней полке шкафчика.

— Ты что творишь, животное?! — голос Евы срывается на визг. Она влетает в тесную ванную, цепляясь ногтями за его предплечья — Отдай! Это мое! Слышишь, ты, гопник сраный!

Валера даже не вздрогнул. Он спускает воду, наблюдая, как белые крупицы исчезают в воронке, и только тогда поворачивается к ней. В его глазах нет злости — только какая-то колючая, ледяная уверенность.

— Все, Ева. Генеральная уборка закончена, — отрезал он.

Она бросается на него, ослепленная яростью и подступающей к органмзму тошнотой. Хватается за плечи через плотную ткань, замахивается, пытаясь расцарапать это спокойное, заносчивое лицо. Турбо перехватывает ее запястья одним движением. Рывок — и Ева прижата спиной к холодному кафелю.

— Пусти! — хрипит девушка, извиваясь. — Я тебя ненавижу! Ты мне никто! Ты его убил, а теперь и меня хочешь?!

— Я тебя вытаскиваю, дура, — выдохнул он ей в лицо. Его пальцы на ее руках были как железные обручи. — Можешь кусаться, орать, но пока не очистишься — из этой хаты не выйдешь.

Силы покидают ее внезапно. Колени подгибаются, и если бы не его хватка, она бы просто стекла на пол. Наваливается жуткая, липкая слабость — отмена препарата накрывает бетонной плитой. Еву затрясло. Турбо молча удерживает ее за предплечья и тащит в комнату, укладывая обратно на кровать.

— Лежи спокойно и не вздумай больше дергаться. — он оглядывает комнату девушки и про себя отмечает, что ее бы тоже не помешало проверить на наличие тайников, но оставляет это на потом. — Я пойду тебе бульон варить. Надеюсь, я могу тебе довериться и оставить одну на время?

— Катись к черту. — девушка сворачивается калачиком на кровати, прижимая руки к животу, и утыкается лицом в подушку.

Турбо закатывает глаза и покидает комнату, направляясь в сторону кухни.

* * *

Самый тяжелый для обоих период начинается, когда наркотик полностью отступает. Ева мечется по кровати, цепляясь за простыни, и пытается унять дрожь в пальцах. Она тратит последние силы на то, чтобы подняться с кровати и найти телефон в ящике тумбочки. Пальцы на автомате находят нужный номер.

Заветное «Алло» она слышит почти мгновенно.

— Алло, Влад, это кошмар, пожалуйста, мне нужна помощь. Я не смогу прийти, принеси сам, умоляю. — девушка тароторит, не давая собеседнику и слова вставить. — Только осторожно, не иди через дверь. В окно постучи, я открою. Пожалуйста, быстрее, прошу.

— Ева спокойно. У тебя же есть дома, к чему срочность?

— Да нет у меня нихера! Он все выкинул, все! — она раздраженно шипит, стараясь не выдавать себя лишним шумом. — Влад, без лишних вопросов, просто принеси быстрее.

— Ладно, хорошо, я понял. Дай мне двадцать минут.

— Скорее, умоляю. — она сбрасывает звонок и видит Туркина в дверях, когда поднимает голову.

Мужчина стоит, скрестив руки на груди, и Еве мерещится, будто это сам дьявол пришел по ее душу. Она понимает — это конец.

— Кто там что должен скорее принести? — Турбо изо всех сил пытается держаться и не кричать на девушку. Мысленно хвалит себя за стойкость.

Ева замирает, все еще сжимая телефон в побелевших пальцах. Ей кажется, что если она не будет дышать, он исчезнет, испарится вместе с этим тяжелым, обвиняющим взглядом. Но Турбо не исчезает. Он медленно проходит вглубь комнаты, и каждый его шаг отзывается в ее голове ударом молота.

— Телефон на базу, — негромко говорит он, протягивая руку. Голос ровный, но в этой ровности Ева слышит приговор.

— Пошел ты, — выплевывает она, пытаясь спрятать трубку под подушку, но Валера оказывается быстрее.

Он не начинает бороться, просто перехватывает ее руку выше локтя и аккуратно, но неотвратимо разжимает пальцы. Телефон перекочевал в его карман. Турбо подходит к окну и задергивает плотные шторы, отсекая серый дневной свет. В комнате царит полумрак.

— Значит, он придет через двадцать минут, — констатирует он, глядя на часы. — К окну, говоришь? Хорошо. Пусть приходит.

Ева чувствует, как по спине пробежал ледяной пот.

— Валера, не надо... Пожалуйста. Он просто знакомый, он...

— Он — твой билет в могилу, Ева, — Турбо резко поворачивается, и на этот раз в его глазах полыхает. — И я этот билет сейчас аннулирую.

Он придвигает стул к ее кровати и садится прямо напротив, сложив руки на коленях.

— Теперь слушай меня внимательно. Сейчас ты накроешься одеялом и будешь изображать спящую красавицу. Если издашь хоть звук, когда он постучит — я за себя не ручаюсь. Я сам встречу твоего гостя.

— Ты его убьешь... — шепчет она, зарываясь лицом в измятую подушку. Тело снова начинает бить мелкая, противная дрожь.

— Не убью. Если он умный — убежит. Если нет — получит профилактическую беседу, — Валера смотрит на окно. — Лежи. И молись, чтобы у твоего Влада были быстрые ноги.

Следующие пятнадцать минут тянутся как вечность. Ева слышит, как тикают часы, как тяжело и размеренно дышит Турбо, как за окном шумит ветер. А потом раздается этот звук. Негромкий, осторожный стук по стеклу. Раз, другой.

Ева жмурится, впиваясь ногтями в ладони. Она слышит, как скрипит стул, когда Турбо поднимается. Тихий щелчок оконной защелки звучит как выстрел.

Ева с головой зарывается под одеяло, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Она слышит каждое движение Турбо: шорох его одежды, тяжелый шаг по паркету и, наконец, ледяной скрип открываемой оконной рамы. В комнату врывается сырой уличный воздух, пахнущий холодом, снегом и чужой бедой.

— Ева, ты чего так долго? Спишь, что ли? — слышится за окном приглушенный, сиплый голос Влада. В нем чувствуется суетливая радость стервятника, почуявшего добычу. — Я принес, как договаривались. Давай руку, вытягивай.

Наступает тишина. Секунда, две, три. Ева почти перестает дышать. Она представляет, как Влад стоит там, на козырьке или приступочке, протягивая заветный сверток в пустоту комнаты, и как из темноты на него смотрит Турбо.

— Руку, говоришь? — раздается низкий, вибрирующий от скрытой ярости голос Валеры.

Ева слышит судорожный вздох Влада — тот явно пытается отшатнуться, но уже поздно. Раздается резкий звук удара о дерево, глухой вскрик и шум борьбы. Турбо перехватывает гостя за грудки прямо через оконный проем.

— Ты... ты кто?! — взвизгивает Влад, теряя остатки спеси. — Мужик, пусти! Я просто...

— Ты просто сейчас свалишь отсюда, — шипит Турбо так, что у Евы по коже ползут мурашки. — И если я еще хоть раз увижу твою тень в радиусе километра от этого дома, или если ты еще хоть слово ей скажешь... Я тебе эти руки, которыми ты дрянь разносишь, лично в узлы завяжу. Ты меня понял, гнида?

— Понял! Понял, пусти!

Слышится звук тяжелого падения на землю — видимо, Валера просто вытолкнул его из окна первого этажа. Грохот удаляющихся шагов, какая-то ругань вдалеке, и снова тишина. Только ветер хлопал незапертой створкой.

Турбо с силой закрывает окно и поворачивает задвижку так, что та едва не треснула. Он стоит у окна, тяжело дыша, его силуэт в полумраке кажется огромным и пугающим.

— Вставай, — бросает он, не оборачиваясь. — Хватит прятаться.

Ева медленно откидывает одеяло. Ее трясет крупной дрожью — то ли от страха, то ли от начинающейся ломки, то ли от осознания, что ее привычный мир окончательно рухнул.

— Ты... ты его убьешь теперь? — шепчет она, глядя на его широкую спину.

Валера медленно поворачивается. В его руке тот самый сверток, который он отобрал у Влада. Он подходит к кровати, садится на корточки, оказавшись на одном уровне с ее лицом. Его глаза были совсем близко — темные, бездонные.

— Я его не убью, Ева, — тихо говорит он, и в его голосе внезапно прорезается какая-то болезненная нежность. — И тебя убить не дам. Даже если ты меня за это возненавидишь.

Он протягивает руку и касается ее мокрой от пота щеки. Пальцы грубые, мозолистые, но удивительно теплые.

Ева смотрит на сверток в его руке — грязный, измятый, но такой желанный. Внутри все скручивается в тугой узел, в висках стучит: «Забери, вырви, ударь его, только получи это». Она видит, как Турбо медленно сжимает кулак, сминая бумагу, и звук этого хруста кажется ей громче пушечного выстрела.

— Отдай... — хрипит она, пытаясь дотянуться до его руки, но силы покидают ее, и она просто тычет лбом в его плечо. — Валер, пожалуйста... мне плохо, ты не понимаешь, как мне плохо...

Турбо не двигается. Он чувствует, как ее мелко трясет, как она цепляется за него, словно тонущая. Его сердце обливается кровью, но лицо остается каменным. Он знает: дашь слабину сейчас — похоронишь ее через месяц.

— Понимаю, Ева. Больше, чем ты думаешь, — тихо отвечает он.

Валера резко встает, почти сбросив ее руки, подходит к открытой форточке и, даже не глядя, швыряет сверток далеко в сугроб, в серую кашу талого снега. Ева вскрикивает, закрыв лицо руками. Для нее в этот момент рушится последняя надежда на облегчение.

Валера возвращается к кровати, подхватывает ее под спину и прижимает к себе, невзирая на то, что она пытается оттолкнуть его и слабо бьет в плечо. Он просто обхватывает Еву своими огромными руками, зажимая в тиски, не давая пошевелиться, и тычется подбородком в ее макушку.

— Ори, кусайся, делай что хочешь, — глухо говорит он ей в волосы. — Но из этой квартиры ты выйдешь только чистой. Я буду сидеть здесь столько, сколько надо. Неделю, месяц — плевать.

Ева затихает, обессиленная. Она чувствует, как от его одежды пахнет холодом и табаком, а от самой кожи — теплом и чем-то надежным, тем самым домом, который она так давно потеряла. Она вдруг плачет — горько, по-детски, размазывая слезы по его футболке.

— Я тебя ненавижу, Туркин... — всхлипывает она, вжимаясь в него все сильнее. — Ненавижу тебя.

— Знаю, — коротко бросает он, и на мгновение прикрывает глаза, крепче прижимая ее к себе. — Я сам себя за это ненавижу. Но жить ты будешь.

Он начинает медленно покачивать девушку, как ребенка, пытаясь укачать ту бурю, что бушует внутри нее. В этой тишине комнаты, где только что гремели крики, теперь остается только два дыхания — ее, сбивчивое и тяжелое, и его — ровное, как метроном, отсчитывающий время до ее выздоровления.

Прошло часа три. В комнате сгущаются сумерки, и только узкая полоска света из коридора ложится на пол. Еву начинает трясти по-настоящему — озноб пробирает до костей, хотя в квартире тепло. Она то затихает, обессиленная, то начинает метаться в руках Валера, вымаливая «хотя бы половинку».

— Турбо, пожалуйста... у меня сердце сейчас выпрыгнет, — шепчет она, кусая губы до крови. — Я умру, ты понимаешь? Ты меня просто убьешь здесь.

Валера не шевелится. Он сидит, прислонившись спиной к изголовью кровати, и его руки, словно стальные обручи, удерживают ее на месте. Туркин подносит к ее губам стакан воды, но она отталкивает его, и капли брызгают мужчине на лицо. Он даже не вытирает их.

— Не умрешь, Ева. Сердце крепкое, выдержит, — голос его хриплый от долгого молчания. — Пей. Тебе надо вымывать эту дрянь из себя.

Он заставляет ее сделать глоток, а потом снова прижимакт к груди, накрывая сверху тяжелым пледом. Ева вдруг затихает, уткнувшись ему в шею. В этот момент она действительно его ненавидит — за эту его правоту, за его спокойствие, за то, что он видит ее такой жалкой. И в то же время девушка чувствует, как его бешено стучащее сердце под ее ухом синхронизируется с ее ритмом. Он не просто сидит рядом — он проживает эту ломку вместе с ней, забирая часть ее боли себе.

Когда по небу растекается серый рассвет, Ева наконец проваливается в тяжелый, липкий сон. Турбо осторожно укладывает ее на подушки, укрывает одеялом по самый подбородок и впервые за сутки позволяет себе выдохнуть. Его руки затекли так, что он почти не чувствует пальцев, а перед глазами плывут круги от второй бессонной ночи.

Он выходит на кухню, набирает номер на своем телефоне и коротко бросает в трубку:

— Марат, скажи пацанам, меня пару дней не будет. Заболел. И узнай мне, что за Влад наркоту толкает. Он с филфака нашего универа. Давай, на связи.

Он вешает трубку и возвращается в комнату. Ева спит, ее лицо в утреннем свете кажется прозрачным, как фарфор. Турбо садится в кресло напротив, достает из кармана ее телефон и, помедлив секунду, сжимает его в кулаке так, что пластик жалобно хрустит. Он кладет обломки на стол.

Генеральная уборка была закончена. Впереди была долгая, изматывающая война за ее жизнь, но первый бой он выиграл. Валера прикрывает глаза, слушая ее ровное дыхание. Теперь он точно знает: он ее не отдаст. Ни Владу, ни смерти, ни ей самой.