Огонь Масленицы — Тишина Великого поста (джен)

Снег в этом году не таял упрямо, будто и сам не хотел уходить. Двор старого дома стоял в сизой дымке — из труб тянулся пар, пахло дровами и тестом. Ветер шуршал сухими ветками яблонь, а на крыльце уже с самого утра хлопотала бабушка Анна, переворачивая блины на тяжёлой чугунной сковороде.

Мария стояла у окна и смотрела, как в огороде мужчины устанавливают чучело — соломенное, в старом платке. Масленица.

В детстве этот праздник казался ей бесконечным весельем: катания с горки, сладкий мёд, горячий чай из самовара, румяные блины с творогом. Но теперь, когда ей исполнилось двадцать три, всё ощущалось иначе — глубже, тише, тревожнее.

— Машенька, иди тесто помешай, — позвала бабушка.

Она спустилась на кухню. Тёплый воздух окутал её, согрел пальцы. Бабушка улыбалась, но в глазах её уже отражалась не только радость праздника — а что-то более серьёзное, спокойное.

— Ты ведь знаешь, что это последняя неделя перед Великим постом? — сказала она мягко.

— Знаю, бабушка.

— Пост — не про еду. Про сердце.

Мария кивнула.

Она знала.

В этом году ей особенно было о чём подумать.

После Рождества она поссорилась с Алексеем — другом детства. Глупо, резко, из-за слов, сказанных в раздражении. Он уехал работать в соседний город, и с тех пор — ни звонка, ни письма. Гордыня держала обоих.

За окном засмеялись дети. Кто-то крикнул: «Гори-гори ясно!»

Мария вышла на улицу.

Собралось полдеревни. Староста рассказывал про традиции, мужчины разливали чай, женщины раскладывали угощения. Смех, шорох валенок по снегу, запах дыма. Всё было живым.

Но среди этого веселья она вдруг почувствовала странную щемящую пустоту.

Масленица — про прощание. Про отпускание. Про то, что веселье — не навсегда.

Огонь занялся быстро. Солома вспыхнула, пламя взметнулось вверх. Люди захлопали. Кто-то перекрестился.

Мария смотрела, как горит чучело, и думала: а что во мне должно сгореть? Обида? Гордыня? Страх?

Ветер поднял искры, они закружились в сером небе, будто маленькие звёзды.

— Прости меня… — прошептала она, сама не зная, кому — Алексею или Богу.

Вечером, когда гости разошлись, бабушка села рядом с ней у окна.

— В Прощёное воскресенье надо попросить прощения у всех. Даже если трудно.

— А если человек далеко?

Бабушка посмотрела внимательно.

— Тогда особенно надо.

Мария молчала. В груди медленно разгоралось решение — не яркое, не праздничное, а тихое, как лампада в углу.

Завтра — Прощёное воскресенье.

И она больше не будет ждать.