Огонь Масленицы — Тишина Великого поста (джен)

Снег в этом году не таял упрямо, будто и сам не хотел уходить. Двор старого дома стоял в сизой дымке — из труб тянулся пар, пахло дровами и тестом. Ветер шуршал сухими ветками яблонь, а на крыльце уже с самого утра хлопотала бабушка Анна, переворачивая блины на тяжёлой чугунной сковороде.

Мария стояла у окна и смотрела, как в огороде мужчины устанавливают чучело — соломенное, в старом платке. Масленица.

В детстве этот праздник казался ей бесконечным весельем: катания с горки, сладкий мёд, горячий чай из самовара, румяные блины с творогом. Но теперь, когда ей исполнилось двадцать три, всё ощущалось иначе — глубже, тише, тревожнее.

— Машенька, иди тесто помешай, — позвала бабушка.

Она спустилась на кухню. Тёплый воздух окутал её, согрел пальцы. Бабушка улыбалась, но в глазах её уже отражалась не только радость праздника — а что-то более серьёзное, спокойное.

— Ты ведь знаешь, что это последняя неделя перед Великим постом? — сказала она мягко.

— Знаю, бабушка.

— Пост — не про еду. Про сердце.

Мария кивнула.

Она знала.

В этом году ей особенно было о чём подумать.

После Рождества она поссорилась с Алексеем — другом детства. Глупо, резко, из-за слов, сказанных в раздражении. Он уехал работать в соседний город, и с тех пор — ни звонка, ни письма. Гордыня держала обоих.

За окном засмеялись дети. Кто-то крикнул: «Гори-гори ясно!»

Мария вышла на улицу.

Собралось полдеревни. Староста рассказывал про традиции, мужчины разливали чай, женщины раскладывали угощения. Смех, шорох валенок по снегу, запах дыма. Всё было живым.

Но среди этого веселья она вдруг почувствовала странную щемящую пустоту.

Масленица — про прощание. Про отпускание. Про то, что веселье — не навсегда.

Огонь занялся быстро. Солома вспыхнула, пламя взметнулось вверх. Люди захлопали. Кто-то перекрестился.

Мария смотрела, как горит чучело, и думала: а что во мне должно сгореть? Обида? Гордыня? Страх?

Ветер поднял искры, они закружились в сером небе, будто маленькие звёзды.

— Прости меня… — прошептала она, сама не зная, кому — Алексею или Богу.

Вечером, когда гости разошлись, бабушка села рядом с ней у окна.

— В Прощёное воскресенье надо попросить прощения у всех. Даже если трудно.

— А если человек далеко?

Бабушка посмотрела внимательно.

— Тогда особенно надо.

Мария молчала. В груди медленно разгоралось решение — не яркое, не праздничное, а тихое, как лампада в углу.

Завтра — Прощёное воскресенье.

И она больше не будет ждать.

Утро было тихим.

Колокола храма звонили протяжно и светло, их звук разливался по заснеженной улице. Мария шла к службе, укутавшись в тёплый платок. Под ногами хрустел снег.

В храме пахло воском и ладаном. Свет от свечей мягко ложился на иконы. Люди стояли тесно, почти плечом к плечу. Кто-то тихо плакал.

Священник говорил о прощении — не формальном, не из вежливости, а настоящем. О том, что нельзя войти в пост с тяжестью в душе.

Мария слушала, и каждое слово будто касалось её напрямую.

После службы люди начали подходить друг к другу.

— Прости меня.

— Бог простит, и я прощаю.

Эти слова повторялись десятки раз. Они звучали просто — но в них было что-то огромное.

Мария подошла к бабушке.

— Бабушка… прости меня, если я…

— Бог простит, и я прощаю, — ответила Анна, обняв её.

Снаружи воздух стал мягче, словно зима чуть отступила.

Мария отошла в сторону, достала телефон. Долго смотрела на экран. Имя Алексея казалось чужим — будто прошло не два месяца, а два года.

Пальцы дрожали.

«Прости меня. Я была неправа.»

Она нажала «отправить» и почувствовала, как сердце заколотилось.

Ответ пришёл не сразу.

Она шла домой, когда телефон тихо завибрировал.

«И ты меня прости. Я тоже был горд. С Прощёным воскресеньем.»

Мария остановилась прямо посреди улицы. Мир вдруг стал легче — словно кто-то снял с плеч тяжёлый плащ.

Она не знала, что будет дальше. Но знала, что главное — сделано.

Вечером они с бабушкой ужинали просто — блины доедали последние.

— Завтра начинается пост, — сказала бабушка. — Тихое время.

Мария смотрела в окно. Небо было чистым, холодным. Но в этом холоде уже чувствовалась весна.

Пост — это путь.

И она решила пройти его честно.

Первый день поста пришёл неожиданно спокойно.

Без блинов, без смеха во дворе, без запаха жареного теста. Дом словно стал просторнее — и тише.

Мария проснулась рано. За окном ещё было темно. Она зажгла маленькую лампаду перед иконой. Пламя дрогнуло — и замерло.

В тишине она вдруг услышала себя.

Мысли были неровные, беспокойные. Внутри ещё оставались раздражение, тревога, страх перед будущим. Пост не убирал их сразу — он лишь показывал.

В храме читали покаянный канон. Голоса звучали глухо, сосредоточенно. Люди стояли на коленях.

Мария чувствовала, как внутри неё что-то ломается — не больно, но глубоко. Как будто ледяная корка трескается под весенним солнцем.

После службы она вышла на улицу.

Снег начал подтаивать.

Капля упала с крыши — первая за долгое время.

Она достала телефон. Новое сообщение.

«Я приеду через неделю. Если ты не против, зайду.»

Мария улыбнулась — не широко, не восторженно, а тихо.

Пост только начался. Впереди были долгие недели — сдержанности, размышлений, молитвы.

Но теперь она понимала: пост — это не про лишения. Это про освобождение.

Масленичный огонь сжёг соломенное чучело.

Прощёное воскресенье сожгло обиду.

А Великий пост начинал сжигать гордыню.

Солнце выглянуло из-за облаков, и на снегу блеснули золотые искры.

Мария вдохнула холодный воздух полной грудью.

Весна была ещё далеко.

Но она уже начиналась.