Тридцать секунд до тишины (джен)

Тишина на площади Гриммо, 12, никогда не была просто отсутствием звуков. Она была живой. Она вползала в уши, как вязкий туман, давила на барабанные перепонки и заставляла вздрагивать от каждого шороха. Для Сириуса Блэка эта тишина была со вкусом Азкабана — такая же холодная, такая же безнадежная. Разница была лишь в том, что в тюрьме его окружали стены из камня, а здесь — стены из его собственного прошлого, обклеенные выцветшими обоями с гербами благородного и древнейшего семейства.

Дом сопротивлялся любым попыткам перемен. Молли Уизли могла хоть вечность отскабливать плесень в столовой, но стоило ей отвернуться, как черные пятна снова проступали на стенах, напоминая очертания искаженных лиц. Слой серой пыли ложился на мебель через пять минут после уборки, будто сама тьма оседала пеплом. Особняк Блэков не просто пустовал — он выжидал. Он хранил в своих глубоких нишах и запертых шкафах слишком много тайн, чтобы позволить горстке «предателей крови» чувствовать себя здесь хозяевами.

На третьем этаже, в конце узкого коридора, где тени казались гуще и жирнее, тускло горел единственный источник света — распахнутая настежь дверь. На пожелтевшей табличке, прибитой серебряными гвоздиками, еще можно было разобрать изящную гравировку: «Комната Регулуса Арктуруса Блэка».

До сегодняшнего дня здесь царил идеальный, почти музейный порядок. Комната была капсулой времени, законсервированной стараниями Кикимера. Но Сириус разрушил этот памятник за полчаса.

— Где же ты это спрятал, мелкий паршивец? — прохрипел Сириус, и его собственный голос показался ему чужим в этой гробовой тишине.

Дверь в комнату жалобно скрипнула, когда он в очередной раз задел её плечом. Внутри всё было перевернуто вверх дном. Вещи из тяжелых шкафов темного дерева бесформенной горой вывалились на пол, ящики стола были выдернуты с корнем и брошены. Повсюду валялись старые газеты («Пророк» десятилетней давности с заголовками о триумфе Темного Лорда), пожелтевшие тетради и фотографии.

На снимках люди больше не шевелились. Магия, подпитывавшая их жизни, выцвела вместе с краской, оставив лишь пустые, застывшие взгляды. Регулус на школьном фото смотрел куда-то в сторону, его лицо было застывшей маской гордости и страха. Сириус наступил на снимок тяжелым ботинком, и стекло хрустнуло под подошвой, как кости. Ему не было жаль. В этом доме жалость была непозволительной роскошью.

Кровать была безжалостно раскурочена — матрас вспорот, подушки выпотрошены, будто Сириус искал там не письма, а само сердце брата. Из раскрытого платяного шкафа, как скелеты казненных, свисали строгие костюмы и шелковые рубашки всех оттенков ядовито-зеленого. Слизеринская эстетика здесь буквально сочилась из каждой щели.

Посреди этого рукотворного ада Сириус замер. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, в горле першило от поднявшейся пыли. Пальцы, сжимавшие пачку вскрытых писем, подрагивали. Он хмуро всматривался в аккуратные, до тошноты идеальные строчки.

«Кристине Блэк... Лондон, Косая аллея, 17б»

«Беллатрисе Лестрейндж, Британия, улица Шпигеля, 2»

Этот почерк — тонкий, каллиграфический, с претенциозными завитками — всегда бесил Сириуса. Даже в личных записях Регулус оставался образцовым сыном, выверяя каждый наклон буквы, будто боялся, что мать прочтет их через плечо и накажет за небрежность. Вальбурга Блэк даже после смерти продолжала незримо присутствовать в каждой комнате, в каждом выдохе этого дома.

Сириус вдохнул горький аромат старой бумаги, пахнущей копотью, сургучом и старыми духами матери — тяжелыми, удушливыми, с нотками мускуса. Этот запах вызывал у него тошноту. Он с силой отшвырнул письма в угол, и они разлетелись, как испуганные белые птицы, осев на остальном хламе.

Зачем он здесь? Дамблдор ясно дал понять: «Сириус, оставайся в доме. Не делай глупостей». Оставаться в доме означало медленно сходить с ума, слушая крики портрета внизу и шепот призраков в голове. Поиски чего-то «важного» в комнате брата были единственным способом не сорваться. Он был уверен — Регулус не мог просто исчезнуть. Он что-то знал. Что-то, что сделало его таким важным для Лорда, и что-то, что в итоге его убило.

Сириус подошел к стене, на которой висела карта звездного неба. Регулус был одержим астрономией, как и все они. Блэки — звезды, сияющие во тьме. Сириус горько усмехнулся. Одна звезда погасла в тюрьме, другая — в канаве, а третья заперта в этом склепе и медленно покрывается ржавчиной.

Он сорвал карту со стены. Под ней обнаружился потайной сейф, вмонтированный в кладку. Сириус замер. Его сердце забилось быстрее. Он знал, что Регулус был скрытным, но этот сейф не был защищен обычной магией. От него веяло холодом — таким же, как от палочки Беллатрисы.

— Ну же, Рег... откройся мне, — прошептал он, вытягивая палочку.

Внизу, на первом этаже, хлопнула входная дверь. Послышались приглушенные голоса — должно быть, Грюм и Люпин вернулись с дежурства. Молли тут же начала греметь кастрюлями, пытаясь заглушить реальность войны привычным бытовым шумом. Но здесь, на третьем этаже, этот шум казался нереальным, доносящимся из другого мира.

Сириус коснулся кончиком палочки холодного металла сейфа. По комнате пронесся стон — то ли старый дом вздохнул от боли, то ли где-то в подвале завыл Кикимер. Воздух вокруг Сириуса стал густым, как патока. Он почувствовал, как по его коже поползли мурашки. Это не была просто защита от воров. Это была родовая магия, замешанная на крови и клятвах.

Он прикрыл глаза. В памяти всплыл образ десятилетнего Регулуса, который прятал свои игрушки в этом самом углу, боясь, что старший брат их сломает. «Ты никогда не найдешь мои секреты, Сири!» — звенел в голове детский голос.

— Нашел, — выдохнул Сириус и произнес заклинание.

Раздался щелчок. Тяжелая дверца сейфа медленно, с неохотой отворилась. Но внутри не было золота, не было дневников или списков Пожирателей. Там лежало лишь несколько странных предметов, которые на первый взгляд казались обычным мусором.

Сириус запустил руку внутрь. Его пальцы коснулись чего-то холодного и гладкого. Это была старая пустая склянка из-под зелья, на дне которой запеклась капля чего-то черного. Рядом лежал обрывок ткани — кусок слизеринского галстука, испачканный илом и тиной. И еще... тяжелый серебряный ключ, который не подходил ни к одному замку в этом доме.

— И это всё? — разочарование жгло горло сильнее, чем пыль. — Всё, ради чего ты сдох, Регулус? Ради этих побрякушек?

Он в ярости ударил кулаком по стене. Осыпалась штукатурка. Где-то за стеной пробежали крысы — или, возможно, это сам дом смеялся над ним. Сириус чувствовал себя дураком. Он искал ответы, а нашел лишь новые вопросы, которые пахли сыростью и смертью.

Он сел на пол прямо в кучу тряпья и бумаг. Его взгляд упал на перевернутую фотографию, которую он раздавил. Из-под треснувшего стекла на него смотрели глаза матери. Даже застывшая, она умудрялась смотреть на него с презрением.

— Скоро я сожгу этот дом, мама, — прошептал он, глядя ей в лицо. — Сожгу вместе со всеми вашими тайнами.

Но он знал, что лжет. Он не мог уйти. Он был прикован к этому месту невидимыми цепями, которые были крепче тех, что держали его в Азкабане. И пока он здесь, он будет копать. До самого дна. Пока не найдет правду или пока тишина Гриммо, 12, не поглотит его окончательно.

Сириус не знал, что под полом, всего в нескольких футах от него, в старом подвале под лестницей, что-то начало пробуждаться. Что-то, что ждало своего часа десятилетиями. Что-то, что питалось тишиной и чужой болью.

Но это будет позже. А пока он просто сидел в пыли, в комнате мертвеца, и слушал, как его собственное сердце отсчитывает секунды до того момента, когда ему придется снова спуститься вниз и притворяться, что он всё еще живой.

Из глубоких, вязких раздумий Сириуса вырвал голос Молли Уизли. Он не был резким — скорее, настойчивым и по-матерински теплым, доносясь откуда-то снизу, из прогретых камином глубин кухни:

— Сириус, дорогой! Спускайся скорее, пирог уже на столе, а рагу вот-вот начнет подгорать!

Сириус вздрогнул. Этот живой, приземленный голос ворвался в мертвенную тишину комнаты Регулуса, как солнечный луч в склеп. Он всё еще сидел на полу, прислонившись спиной к тяжелому шкафу, а перед ним зияла пустота открытого сейфа. Пальцы замерли в паре дюймов от серебристого металла. Он так и не решился ничего коснуться — тайна брата казалась слишком хрупкой, чтобы хватать её грязными руками прямо сейчас.

— Иду, Молли, уже иду... — тихо выдохнул он, и его голос, хриплый от долгого молчания, растворился в тенях.

Сириус медленно поднялся. Колени отозвались привычной ломотой, напоминая о холодном камне Азкабана, но сейчас это ощущение быстро сменилось другим — до него долетел аппетитный, дразнящий аромат тушеного мяса с травами и свежего хлеба. Он отряхнул ладони о штаны, бросил последний взгляд на приоткрытую дверцу сейфа и, не закрывая её, вышел в коридор. Почему-то ему казалось, что если он закроет тайник сейчас, то храбрость вернуться сюда завтра может исчезнуть.

Спускаясь по лестнице, Сириус замечал, как меняется дом. На верхних этажах царил мрак, но чем ниже он шел, тем больше видел следов «экспансии» Молли. На подставках для зонтов стояли яркие вязаные прихватки, на стенах кое-где висели магические светильники, отбрасывающие мягкий золотистый свет.

Когда он толкнул тяжелую дверь кухни, его обдало волной тепла и домашнего шума. Здесь было по-настоящему уютно. В камине весело трещали дрова, на огромном дубовом столе горело множество свечей в тяжелых подсвечниках, которые Молли отполировала до блеска.

— А вот и наш Бродяга! — Артур Уизли оторвался от газеты и приветливо улыбнулся, поправляя очки. — Садись скорее, Сириус. Мы как раз обсуждали, что в этом году урожай тыкв в Норе будет просто феноменальным.

Сириус сел на свое место рядом с Римусом. Люпин выглядел усталым, но, увидев друга, он ободряюще коснулся его плеча.

— Ты выглядишь так, будто сражался с целым полком пылевых чертей, — негромко пошутил Римус, пододвигая к нему тарелку с дымящимся рагу.

— Почти, Лунатик, почти, — Сириус невольно улыбнулся. В этой теплой атмосфере его внутренняя тьма немного отступила.

Молли тем временем водрузила в центр стола огромный золотистый пирог.

— Ешьте, ешьте больше! — приговаривала она, разливая по кружкам ароматный чай с капелькой шиповника. — Совсем исхудали на этих ваших дежурствах. Тонкс, дорогая, не пролей соус на мантию!

Тонкс, чьи волосы сегодня были нежно-розовыми, как сахарная вата, задорно подмигнула Сириусу:

— Не волнуйся, Молли, я сегодня на редкость грациозна! — И тут же, потянувшись за хлебом, едва не опрокинула солонку, что вызвало общий добрый смех.

За столом не говорили о Министерстве или опасностях. Артур рассказывал смешные истории о странных магловских изобретениях, которые он нашел на прошлой неделе, а Молли мягко его поддразнивала. Римус и Сириус перебрасывались короткими фразами о старых временах, вспоминая какие-то школьные шалости, и на мгновение Сириусу показалось, что он снова в гриффиндорской гостиной, а не в доме, который он ненавидел всю жизнь.

Тепло еды, мягкий свет свечей и звук родных голосов создавали кокон безопасности. Сириус чувствовал, как напряжение в плечах постепенно уходит. Он грел ладони о кружку с чаем, слушая, как Молли обсуждает с Тонкс новый рецепт заварного крема.

В этот момент Гриммо, 12 не казался ему тюрьмой. Благодаря этим людям он стал похож на настоящий дом — место, где тебя ждут, где о тебе заботятся. Сириус поймал на себе внимательный, теплый взгляд Римуса и едва заметно кивнул ему.

Ужин затягивался. Никто не спешил расходиться. Они сидели в полумраке кухни, освещенной только камином и парой догорающих свечей, наслаждаясь этим редким моментом тишины и единения. Сириус смотрел на танцующие языки пламени и думал о том, что, возможно, Регулус никогда не знал такого ужина — простого, шумного и наполненного искренним теплом.

Но стоило Сириусу на мгновение отвлечься от общего смеха, как он кожей почувствовал невидимый груз этажей над своей головой. Сквозь аромат домашнего пирога и тепла камина пробился едва уловимый, призрачный запах старой пыли, который, казалось, всё еще калечил его легкие. Там, наверху, в застывшей темноте третьего этажа, остался открытый сейф — словно черный немигающий глаз, который следил за ним сквозь перекрытия дома, напоминая, что этот уют — лишь короткая передышка перед тем, что скрывает тишина.