До Хогвартса (джен)

Живописная долина раскинулась гагатово-изумрудным покрывалом, задевая своими краями острые скалы. Сияют бесчисленные звёзды, но луна ещё молода, почти не освещает травы.

Говорят, что история Англии сокрыта от её жителей. Но некоторые могут упомнить историю о греческом вельможе, у которого было великое множество дочерей. Тридцать три дочери, и не было им равных в красоте и жестокости. Они отвергли и убили мужей своих, бросили кости на съедение псам с кровавой пеной на губах.

Разозлился ли их отец? Или, быть может, отчаялся, когда посадил жесткосердных дочерей на корабль без паруса, доверил их судьбе и неверным ветрам. Непокорные дитятки исчерпали жалость собственного отца. Последнее проявление доброты — еда на полгода, спрятанная под палубой.

Но они выжили. Спустя много месяцев плавания девушки узрели, как под лучами восходящего солнца заблистали подобно алмазам скалы. Белоснежные, приводящие в трепет своей высотой и мощью. Словно бы сами боги создали этот предел, этот брег, оставив знак смертным, что не следует ступать на эти острова. А туман, что клубился у подножия невиданных скал, внушил бы ужас и более трусливым созданиям.

Там жили демоны. Огромные мужи без женщин, что развлекались, втыкая стылые камни в безлюдные равнины. Именно демонов встретили дочери вельможи, изголодавшиеся по любовным утехам за полгода плавания. Вышли они за них замуж, порождая сыновей, которые вслед за отцами женились на своих матерях. Дети их были великанами, заселившими весь остров. Не было у них тогда законов, священников и веры. Даже годам счёт вести не умели.

Остров назвали Альбионом, в честь старшей из сестёр — Альбины.

Позже, примерно через восемь столетий, Брут, праправнук Энея, поверг великанов. Несчастный неудачник был Брут, так говорят летописцы. Мать умерла во время родов, а отца он пристрелил на охоте. Бежал из Италии Брут сперва в Грецию, где возглавил троянцев, живших там в оковах, а позже вместе с ними бежал на север, ветер прибил их корабли к Альбиону, куда много столетий назад вынесло царевен. Повергли они великанов, напитали их кровью белёсые скалы.

А потом были римляне. Говорят, что мать императора Константина, Елена, была дочерью бриттского вождя. А внуком Константина был верховный король Британии Артур, что был женат поочерёдно на женщинах, у которых было одинаковое имя Гвиневра. Похоронен он в Гластонбери. Хотя нет, на самом деле Артур не умер и однажды вернётся.

Говорят, сестра Артура любила синий цвет. Сотворяла из ничего ткани, похожие на сапфир. Поднимала волны на озере Моргана, смотря на ошалелых рыб, мельтешащих в водах. Велика была её сила, так говорят.

После якобы смерти Артура совсем распоясались саксонские племена. А после саксонцев — норманны. Но был король Альфред, что смог сжать волю в кулак, собрал великое воинство, отвоевал родную землю. Предрекли, что лишь он один останется в истории Британии под прозванием Великий.

Ах, мои колледжи, восклицал король Альфред. Ах, мои книги! Он принёс не только мир своим землям, но и великие знания дал народу, открывая училища для народа. Сказал бы кто ему, что его жизнь нужно отдать за мудрость для всех британцев, тот бы без сомнений вскрыл бы себе грудь, достав жаждущее знаний сердце.

Прозвали его Великим. Так и будет до конца времён.

А на той изумрудной равнине, что через много лет назовут Годриковой впадиной, стоял когда-то дом. Но теперь от него остались только головешки, даже угли остыли. Около руин сидел прямо на земле юноша. Смотрел на разрушенный дом, смотрел на три холмика земли, на могилы, которые вырыл собственноручно. Человек думал о сокрытой истории Англии. Не потому ли мы так жестоки, что в нас всё ещё есть толика крови великанов? Но потом он думает, что нет. Так всегда и везде.

А Брут? Кто теперь может поручиться, что он не нарочно выпустил стрелу в отца, позарившись на богатое наследство? Просто его поймали за руку, не смог Брут скрыть преступление.

Местный эрл давно хотел заполучить долину, но, согласно древнему договору, земля принадлежала семье Гриффиндор. Годрик смотрит на остывший уголь, понимает, что теперь уже нет. Нет больше семьи Гриффиндор, остался только безусый мальчишка, которому и волшебная палочка не поможет, если он наткнётся на людей проклятого эрла.

Это из-за того, что мы маги, думает он. Король не любит колдовства, наверняка одобрил эту бойню.

Есть ли на свете место, где магов не станут преследовать? Есть ли на свете место, где малых детей, которые не могут себя защитить, примут и научат волшебным наукам? Нет такого места, думает Годрик. Нет. Мы рассеялись по Альбиону, но нет у нас собственного замка. Есть только пристанища отшельников, либо приют у обычных людей, но своего «монастыря», своего собрания знаний у магов нет.

Размечтался, дубина, думает Годрик, с трудом вставая на ноги. У тебя из всего имущества только и остался топор да волшебная палочка. Размечтался о собственной крепости, да причём не для себя, а для слабых и невинных.

Вспоминает отца. Тот говорил, что не обещай зазря, что приедешь. Шляешься месяцами по лесам и долам, совсем дом родной забыл.

Годрик возражал. Я с десяти лет исследую окрестные леса. Нашёл чудных созданий, светящиеся в ночи цветы. А помнишь, как братика исцелил тем шевелящимся корнем? Сделал отвар и делов-то! Я не шляюсь, а изучаю то, что намного больше нас всех. Природу и магию.

Куда идти, если знаешь, что некуда возвращаться? Годрик не может видеть в свете звёзд родную долину, но знает, что она велика. И теперь небезопасна для него.

Крепит к поясу из верёвки топор. Берёт в руку волшебную палочку, которую теперь не упустит из виду и ночью во время сна. Оглядывается, поочерёдно смотрит во все стороны света.

Можно добрести до реки Северн, пересечь её, а там, в Уэльсе, как мне мать сказывала, есть несколько магических поселений. Наверняка местным владельцам трактиров нужен вышибала.

Выбирает сложный путь. Годрик храбр и смел, но сейчас он не может признаться самому себе, что не желает оставаться в Англии.

Идёт на запад.

Воодушевился бы Годрик Гриффиндор, если бы кто-то в тот час сказал бы ему о будущем? О верных друзьях, могучих стенах замка, возведённого на шотландских скалах; о великих деяниях, что он совершит, верный собственной клятве защищать слабых и невинных; об озёрных змеях и жестоких гоблинах, которых он победит.

Нет, конечно. Будущее творим мы сами, сказал бы он, поправив топор на поясе. Узнаю его как-нибудь сам.

* * *

Дверь хлопает.

Ровена говорит:

— Не уговаривай, отец. Я не выйду за него.

Бородатый здоровяк смеётся.

— Смотри и учись, непутёвая девка. Ты не дочь овцевода, чтобы самой выбирать мужа. У твоей матери не было выбора тоже.

А Ровена выпрямляется. Поправляет угольный локон, упавший на лоб.

Никогда, говорит она. Я не для того рождена, чтобы умереть, рожая на свет четырнадцатого ребёнка в жалкой лачуге на краю света.

* * *

Трактир на перекрёстке дорог. Воет ветер, накрапывает ледяной дождь, но путники знают, что в этом доме их встретит радушие и вкусная еда.

Оленина, всплескивает руками хозяйка Хельга, хоть прочие знают её под именем Эдбурга. Оленина и яблоки! Сколько, сколько? Дорого, сбавь цену, а я тебе подам наивкуснейший пирог с крольчатиной.

Хельга скрывает саму себя за искренними стремлениями души. Люблю вкусно поесть, говорит она, добавляя эль в чашу торговца. Мать меня научила (на самом деле отец, сгинувший в боях с Альфредом) готовить, да так, что никто не жаловался.

Она никогда не выдавала говядину в пирогах за оленину. Правдиво вела хозяйство, за что снискала добрую славу в окрестных поселениях.

А что крольчатина? Это же не на продажу, а для личного употребления. Какие штрафы, милый человек? Я не продаю пирогов с крольчатиной, лишь угощаю.

Хочешь, расскажу про соус, который сохранит мясо на три седмицы? Корица, гвоздика, мускат, кардамон, имбирь, жгучий уксус, сухари и соль. Смешиваешь всё, кроме корицы, которую добавляешь по весу остальных приправ. Далее — уксус. Но чтобы не кислило. Вари на медленном огне, следи, чтобы хватило на всё мясо. Выбери посуду, да обязательно с крышкой. На дно — соус, затем — мясо. Промазывай каждый слой соусом, если сделаешь так, то оно будет сохранным все три седмицы. И крышка! Плотно закрой, чтобы не было доступа свежего воздуха.

Оленину Хельга хранила в меду, так она и лежала до следующего сезона охоты. Можно, конечно, и засолить, но так выйдет намного дороже. А праздники и зимой есть. Рождество, дни святых, всегда нужна непротухшая дичь, столь ценимая на пиршествах.

Ладно, признавала всё же Хельга. Засолила я однажды тушу оленя. Ушло целых два бушеля соли! Какое расточительство! А про себя думает, мол, как жаль, что заклятие умножение плохо влияет на вкус пищи. Иначе бы не сокрушалась из-за цен на соль. Впрочем, пришлось ту оленину сперва отварить до полуготовности, а лишь затем жарить. С мёдом таких издевательств над мясом не нужно.

Ах, мясо во флорентийском стиле! Поруби телятину или другое мясо с косточкой на куски размером с кулак, положи в сковородку с водою, полей вином и верджусом. И петрушки добавь. А потом в печь! Как готово будет, посыпь корицей, гвоздикой и шафраном. Убедись, что добавил много перца. Выложи на блюдо, посыпанное сахаром. И заметь, друг мой, так можно приготовить и рыбу.

Ах, да, вижу! Плохие зубы, понимаю, дружище. Пожарю тебе оленину, а затем всё же отварю и измельчу. Сделаю максимально мягким, не тревожься. Да, и яиц добавлю. Шафрана не пожалею, тебе очень понравится!

Хельга знает о готовке больше всех на свете. Или в Альбионе.

* * *

Он смотрит на ужа. Змея смотрит на него.

— Добудь мне лист клёна, которому исполнилось три года, — шипит Салазар.

Змейка смотрит на него, как на идиота. Мол, друг, я знаю, что ты хороший зельевар. Знаю, что ты исцелил мои драгоценные глаза. Но как я смогу определить, что клёну исполнилось три года?!

Разумно ли злить людей? Но Салазар разозлил всех. Ушёл от них, предпочитая общаться со змеями.

К кому следует проявлять почтение? Видимо, к отцу, который не погнушался бросить жалящее в сына, когда узнал, что тот всё же пырнул ножичком мерзкого рыбника. К заморскому англесскому королю? Ему нет дело до Эре. Может, лорду Лейнстера. Тот принимает магов, как родных братьев.

* * *

Они не знают. Ещё не повстречались, но уже живут. У каждого свои горести и печали, но дороги уже начали сплетаться, соединяя четыре части Великобритании.