До Хогвартса (джен)

Живописная долина раскинулась гагатово-изумрудным покрывалом, задевая своими краями острые скалы. Сияют бессчисленные звёзды, но луна ещё молода, почти не освещает травы.

Говорят, что история Англии сокрыта от её жителей. Но некоторые могут упомнить историю о греческом вельможе, у которого было великое множество дочерей. Тридцать три дочери, и не было им равных в красоте и жестокости. Они отвергли и убили мужей своих, бросили кости на съедение псам с кровавой пеной на губах.

Разозлился ли их отец? Или, быть может, отчаялся, когда посадил жесткосердных дочерей на корабль без паруса, доверил их судьбе и неверным ветрам. Непокорные дитятки исчерпали жалость собственного отца. Последнее проявление доброты — еда на полгода, спрятанная под палубой.

Но они выжили. Спустя много месяцев плавания девушки узрели, как под лучами восходящего солнца заблистали подобно алмазам скалы. Белоснежные, приводящие в трепет своей высотой и мощью. Словно бы сами боги создали этот предел, этот брег, оставив знак смертным, что не следует ступать на эти острова. А туман, что клубился у подножия невиданных скал, внушил бы ужас и более храбрым созданиям.

Там жили демоны. Огромные мужи без женщин, что развлекались, втыкая стылые камни в безлюдные равнины. Именно демонов встретили дочери вельможи, изголодавшиеся по любовным утехам за полгода плавания. Вышли они за них замуж, порождая сыновей, которые вслед за отцами женились на своих матерях. Дети их были великанами, заселившими весь остров. Не было у них тогда законов, священников и веры. Даже годам счёт вести не умели.

Остров назвали Альбионом, в честь старшей из сестёр — Альбины.

Позже, примерно через восемь столетий, Брут, праправнук Энея, поверг великанов. Несчастный неудачник был Брут, так говорят летописцы. Мать умерла во время родов, а отца он пристрелил на охоте. Бежал из Италии Брут сперва в Грецию, где возглавил троянцев, живших там в оковах, а позже вместе с ними бежал на север, ветер прибил их корабли к Альбиону, куда много столетий назад вынесло царевен. Повергли они великанов, напитали их кровью белёсые скалы.

А потом были римляне. Говорят, что мать императора Константина, Елена, была дочерью бриттского вождя. А внуком Константина был верховный король Британии Артур, что был женат поочерёдно на женщинах, у которых было одинаковое имя Гвиневра. Похоронен он в Гластонбери. Хотя нет, на самом деле Артур не умер и однажды вернётся.

Говорят, сестра Артура любила синий цвет. Сотворяла из ничего ткани, похожие на сапфир. Поднимала волны на озере Моргана, смотря на ошалелых рыб, мельтешащих в водах. Велика была её сила, так говорят.

После якобы смерти Артура совсем распоясались саксонские племена. А после саксонцев — норманны. Но был король Альфред, что смог сжать волю в кулак, собрал великое воинство, отвоевал родную землю. Предрекли, что лишь он один останется в истории Британии под прозванием Великий.

Ах, мои колледжи, восклицал король Альфред. Ах, мои книги! Он принёс не только мир своим землям, но и великие знания дал народу, открывая училища для них. Сказал бы кто ему, что его жизнь нужно отдать за мудрость для всех британцев, тот бы без сомнений вскрыл бы себе грудь, достав жаждущее знаний сердце.

Прозвали его Великим. Так и будет до конца времён.

А на той изумрудной равнине, что через много лет назовут Годриковой впадиной, стоял когда-то дом. Но теперь от него остались только головешки, даже угли остыли. Около руин сидел прямо на земле юноша. Смотрел на разрушенный дом, смотрел на три холмика земли, на могилы, которые вырыл собственноручно. Человек думал о сокрытой истории Англии. Не потому ли мы так жестоки, что в нас всё ещё есть толика крови великанов? Но потом он думает, что нет. Так всегда и везде.

А Брут? Кто теперь может поручиться, что он не нарочно выпустил стрелу в отца, позарившись на богатое наследство? Просто его поймали за руку, не смог Брут скрыть преступление.

Местный эрл давно хотел заполучить долину, но, согласно древнему договору, земля принадлежала семье Гриффиндор. Годрик смотрит на остывший уголь, понимает, что теперь уже нет. Нет больше семьи Гриффиндор, остался только безусый мальчишка, которому и волшебная палочка не поможет, если он наткнётся на людей проклятого эрла.

Это из-за того, что мы маги, думает он. Король не любит колдовства, наверняка одобрил эту бойню.

Есть ли на свете место, где магов не станут преследовать? Есть ли на свете место, где малых детей, которые не могут себя защитить, примут и научат волшебным наукам? Нет такого места, думает Годрик. Нет. Мы рассеялись по Альбиону, но нет у нас собственного замка. Есть только пристанища отшельников, либо приют у обычных людей, но своего «монастыря», своего собрания знаний у магов нет.

Размечтался, дубина, думает Годрик, с трудом вставая на ноги. У тебя из всего имущества только и остался топор да волшебная палочка. Размечтался о собственной крепости, да причём не для себя, а для слабых и невинных.

Вспоминает отца. Тот говорил, что не обещай зазря, что приедешь. Шляешься месяцами по лесам и долам, совсем дом родной забыл.

Годрик возражал. Я с десяти лет исследую окрестные леса. Нашёл чудных созданий, светящиеся в ночи цветы. А помнишь, как братика исцелил тем шевелящимся корнем? Сделал отвар и делов-то! Я не шляюсь, а изучаю то, что намного больше нас всех. Природу и магию.

Куда идти, если знаешь, что некуда возвращаться? Годрик не может видеть в свете звёзд родную долину, но знает, что она велика. И теперь небезопасна для него.

Крепит к поясу из верёвки топор. Берёт в руку волшебную палочку, которую теперь не упустит из виду и ночью во время сна. Оглядывается, поочерёдно смотрит во все стороны света.

Можно добрести до реки Северн, пересечь её, а там, в Уэльсе, как мне мать сказывала, есть несколько магических поселений. Наверняка местным владельцам трактиров нужен вышибала.

Выбирает сложный путь. Годрик храбр и смел, но сейчас он не может признаться самому себе, что не желает оставаться в Англии.

Идёт на запад.

Воодушевился бы Годрик Гриффиндор, если бы кто-то в тот час сказал бы ему о будущем? О верных друзьях, могучих стенах замка, возведённого на шотландских скалах; о великих деяниях, что он совершит, верный собственной клятве защищать слабых и невинных; об озёрных змеях и жестоких гоблинах, которых он победит.

Нет, конечно. Будущее творим мы сами, сказал бы он, поправив топор на поясе. Узнаю его как-нибудь сам.

* * *

Дверь хлопает.

Ровена говорит:

— Не уговаривай, отец. Я не выйду за него.

Бородатый здоровяк смеётся.

— Смотри и учись, непутёвая девка. Ты не дочь овцевода, чтобы самой выбирать мужа. У твоей матери не было выбора тоже.

А Ровена выпрямляется. Поправляет угольный локон, упавший на лоб.

Никогда, говорит она. Я не для того рождена, чтобы умереть, рожая на свет четырнадцатого ребёнка в жалкой лачуге на краю света.

* * *

Трактир на перекрёстке дорог. Воет ветер, накрапывает ледяной дождь, но путники знают, что в этом доме их встретит радушие и вкусная еда.

Оленина, всплескивает руками хозяйка Хельга, хоть прочие знают её под именем Эдбурга. Оленина и яблоки! Сколько, сколько? Дорого, сбавь цену, а я тебе подам наивкуснейший пирог с крольчатиной.

Хельга скрывает саму себя за искренними стремлениями души. Люблю вкусно поесть, говорит она, добавляя эль в чашу торговца. Мать меня научила (на самом деле отец, сгинувший в боях с Альфредом) готовить, да так, что никто не жаловался.

Она никогда не выдавала говядину в пирогах за оленину. Правдиво вела хозяйство, за что снискала добрую славу в окрестных поселениях.

А что крольчатина? Это же не на продажу, а для личного употребления. Какие штрафы, милый человек? Я не продаю пирогов с крольчатиной, лишь угощаю.

Хочешь, расскажу про соус, который сохранит мясо на три седмицы? Корица, гвоздика, мускат, кардамон, имбирь, жгучий уксус, сухари и соль. Смешиваешь всё, кроме корицы, которую добавляешь по весу остальных приправ. Далее — уксус. Но чтобы не кислило. Вари на медленном огне, следи, чтобы хватило на всё мясо. Выбери посуду, да обязательно с крышкой. На дно — соус, затем — мясо. Промазывай каждый слой соусом, если сделаешь так, то оно будет сохранным все три седмицы. И крышка! Плотно закрой, чтобы не было доступа свежего воздуха.

Оленину Хельга хранила в меду, так она и лежала до следующего сезона охоты. Можно, конечно, и засолить, но так выйдет намного дороже. А праздники и зимой есть. Рождество, дни святых, всегда нужна непротухшая дичь, столь ценимая на пиршествах.

Ладно, признавала всё же Хельга. Засолила я однажды тушу оленя. Ушло целых два бушеля соли! Какое расточительство! А про себя думает, мол, как жаль, что заклятие умножения плохо влияет на вкус пищи. Иначе бы не сокрушалась из-за цен на соль. Впрочем, пришлось ту оленину сперва отварить до полуготовности, а лишь затем жарить. С мёдом таких издевательств над мясом не нужно.

Ах, мясо во флорентийском стиле! Поруби телятину или другое мясо с косточкой на куски размером с кулак, положи в сковородку с водою, полей вином и верджусом. И петрушки добавь. А потом в печь! Как готово будет, посыпь корицей, гвоздикой и шафраном. Убедись, что добавил много перца. Выложи на блюдо, посыпанное сахаром. И заметь, друг мой, так можно приготовить и рыбу.

Ах, да, вижу! Плохие зубы, понимаю, дружище. Пожарю тебе оленину, а затем всё же отварю и измельчу. Сделаю максимально мягким, не тревожься. Да, и яиц добавлю. Шафрана не пожалею, тебе очень понравится!

Хельга знает о готовке больше всех на свете. Или в Альбионе.

* * *

Он смотрит на ужа. Змея смотрит на него.

— Добудь мне лист клёна, которому исполнилось три года, — шипит Салазар.

Змейка смотрит на него, как на идиота. Мол, друг, я знаю, что ты хороший зельевар. Знаю, что ты исцелил мои драгоценные глаза. Но как я смогу определить, что клёну исполнилось три года?!

Разумно ли злить людей? Но Салазар разозлил всех. Ушёл от них, предпочитая общаться со змеями.

К кому следует проявлять почтение? Видимо, к отцу, который не погнушался бросить жалящее в сына, когда узнал, что тот всё же пырнул ножичком мерзкого рыбника. К заморскому англесскому королю? Ему нет дело до Эре. Может, к лорду Лейнстера. Тот принимает магов, как родных братьев.

* * *

Они не знают. Ещё не повстречались, но уже живут. У каждого свои горести и печали, но дороги уже начали сплетаться, соединяя четыре части Великобритании.

Пинок под рёбра не застал Годрика врасплох. Он был готов. Хотя… Нет, не был.

— Да что же вы творите! — слышит Годрик звонкий женский голос.

Отлично. Теперь всё кончено. Годрик морщится, скребёт пол ободранными ногтями, щурится. Поднимается сперва на колени, а затем и вовсе ухитряется встать на ноги, уперев стопы в земляной пол. Почему стопы?.. Сапоги уплыли. Уплыли куда-то в Корнуолл, когда Годрик пересекал залив на лодчонке, стремясь достичь реки Северн.

Открывает глаз. Один глаз, ведь второй совсем заплыл. Видит перед собой дородную женщину лет тридцати со светлыми пшеничными волосами, выбивающимися из-под чепца. Хочет поблагодарить её, но она всплескивает руками, затаскивает, словно барку без груза, в дом.

— Мальчик, — она размеренными движениями ставит на стол разные горшочки. — Мальчик, что ж ты с собой сотворил?

Я сотворил? Годрик хочет возразить. Меня побили за то, что я косо глянул на мальчишку, что чинил ваш частокол. А женщина уже достала откуда-то грубые повязки, греет воду над очагом.

Они одни в этой комнатке на втором этаже обшарпанного трактира.

— Я всё понимаю, они боятся нас. Боятся магии, малыш, — она достала палочку, выписывает незнакомые Годрику пассы. — Но что ты с собой сотворил, раз даёшь себя бить без причины? И, Мордред меня подери, что тебе понадобилось в валлийской глуши? Я понимаю, что англичанам сейчас несладко. Неразумный король даёт волю своим желаниям, потакает низменным потребностям… Слышал о долине Гриффиндора?

Она суетится, а Годрик застыл на месте. Женщина перевязала ему раны, а заодно обругала короля Этельреда. Мол, как он мог. Как он мог! Попрал все законы, истребил древнюю семью, что стояла горой за свою родную землю, защищая её от любых вторженцев. Но вот с королём не сладили они. И теперь все они мертвы.

Выставляет на стол похлёбку. Годрик ощупывает языком нёбо и зубы. Удивляется. Всё цело! Берёт деревянную ложку, ест молча, с опаской ожидая момента, когда радушная хозяйка спросит об имени. Об имени…

А сама не назвалась…

— Моё имя Эдбурга, — важно говорит хозяйка.

Годрик медленно обтирает ложку о рукав. Аккуратно кладёт её чашечкой вниз на стол, чтобы злые духи не забрались, а затем всё же решается сказать:

— Спасибо за исцеление, добрая хозяйка. Но я думаю, что вы врёте, как дышите. Не похожи вы на Эдбургу.

Но она не тушуется. Опустила засученные рукава. Годрик замечает на фартуке кровь. Точно, это ведь его кровь. Хозяйка лечила его раны, а он как всегда встрял невпопад. Неблагодарный мальчишка.

— Так иди, — машет рукой, но голос не срывается. — Иди и скажи Неразумному, что он ещё не всех данов перерезал. Давай!

Она не боится. Ничуть не боится, что мальчонка опознал в ней дана.

Годрик смотрит на натруженные руки той, что назвалась Эдбургой. Ему стыдно. Он достаёт волшебную палочку, но пальцы плохо слушаются. Годрик с ослиным упрямством выписывает сложную фигуру кончиком палочки, говорит слова, которым давным-давно обучил его отец. Кровь исчезает с фартука хозяйки. Увы, но пропадает и вышивка белым по белому.

— Ой! — восклицает Годрик, ещё сильнее смутившись. — Я помочь хотел, но…

— … вышло как всегда, — но хозяйка подавляет улыбку.

Годрик делает ещё один витиеватый пассаж, хмурится, сосредоточенно бормочет заклятие. А хозяйка ждёт. Ей любопытны знания мальчишки. Наконец вышивка возвращается на место, но вместе с пятнами от жира и кровью.

— Совсем в быту неумел, да? — спрашивает она.

— Зато я знаю корень, что спасёт от лихорадки! — запальчиво восклицает мальчишка. — И волшебный рог, что даёт силу на весь день!

— Тише, тише. Не кричи, мальчик. Лучше отдохни…

— Мне нечем вам отплатить.

— Да уж вижу… У тебя и сапог-то нет! Будь спокоен, брат мой маг. Будь спокоен. У меня достаточно средств накоплено, чтобы я могла себе позволить покормить и приютить тебя. Оставайся, сколько пожелаешь, но, если останешься, то будешь помогать по хозяйству.

Брат мой…

Почему… Годрик почти отшатнулся от такого радушия. Смотрит недоумённо, нахмурился.

Брат мой…

Мои братья мертвы, хотел бы он сказать. Хотел бы, но вместо этого он просто повторяет эту мысль про себя. И сестра. И мать. И отец. Вы говорили об Этельреде Неразумном, он убил их всех. Не он, но с его дозволения.

Мне повезло, думает он с горечью. Я не утонул в море, а около переправы наткнулся на пристанище, что содержит волшебница. И она добра. Добра и великодушна.

— Яблоня, — говорит он. — Я видел ветку, что умащена взваром. Она плохо срослась. Я могу помочь. Осенью будете делать самый ароматный сидр в округе.

— Точно? — она щурится, в глазах пляшут смешинки.

— Точно, — сурово говорит Годрик, словно бы речь не об яблоне, но о чьей-то жизни.

Эдбурга наливает ещё эля. На этот раз при помощи палочки разливает его по грубым глиняным кружкам на радость Годрику. Пьют. Он удивлённо вскидывает брови.

— Не только корень лопуха, да? — хозяйка улыбается. — Знаю я ваше южное пойло. Сварите и бегаете потом весь день в кусты.

— Мой отец, — медленно протягивает Годрик. — Мой отец не любил эль. Предпочитал воду, что кипятил заклятием. А что удивился… Я удивился привкусу… снега. Иные говорят, что у воды нет вкуса, но нет, они не правы. Есть в снеге нечто обжигающее и бодрящее. Таков вкус вашего эля.

А она наклонила голову набок. Задумалась, а затем говорит:

— Что будет, если я скажу тебе, что ты прозорлив? Я ведь и вправду дан. Мой отец пал в сражении с твоим народом. Моё имя… — но палочку сжала покрепче. — Моё настоящее имя — Хельга. Хельга, дочь Хаффлпаффа. Хельга Хаффлпафф. И да хранят меня боги, раз говорю я это тебе, сын врагов моего племени.

Но он не понимает. Смотрит, вертит в руках пустую чашу.

— Я назвалась тебе, брат мой маг, — хозяйка расслабилась, как после тяжкого труда. — Назвалась, ведь таких, как мы, мало на этом свете. Нам нужно держаться вместе и быть честными друг с другом. Не должны волновать магов происки магглов, если только те не живут рядом с нами.

— Происки?

— Да, происки. Их вечные ссоры и дрязги. Войны и борьба за власть.

И она снова говорит о долине Гриффиндора. Лицо мальчика не искажается, но он хочет закричать во всё горло. Да что же это такое! Я сбежал сюда. Сбежал от боли и смерти! Почему эта радушная хозяйка говорит и говорит, говорит и говорит… Это моё фамильное имя — Гриффиндор. В честь мага, что умел обращаться во льва. Долина Гриффиндор. Годрик Гриффиндор.

— Слыхал про Рагнара Лодброка? — спрашивает шёпотом Хельга.

— Слышал про месть его сыновей.

Ещё бы! Хвитсерк дошёл со своим отрядом до долины, но повернул назад, наткнувшись на чары.

— Намерения и действия всегда порождают последствия. Ох, неразумный король покусился на долину древнего семейства… Сама судьба накажет его, мальчик. Так было и будет.

Я — Годрик Гриффиндор, думает мальчик. А эта женщина говорит мне о мести, каковая в обычае её народа. Но я — англичанин. Пусть я сбежал, оказался в Уэльсе, но путь мой — не путь языческих богов севера. Месть порождает месть. Элла отомстил Рагнару. Сыновья Рагнара отомстили Элле. Этот круговорот ещё долго будет калечить Англию, пока одна из сторон не подавит другую, истребив всех, кто помнит причину вражды.

Я бы мог, думает Годрик. Я бы мог найти учителя, что воспитает из меня воина. Так и будет, но не во имя мести, а во имя будущего.

— Ты не спросила моё имя, — говорит он прямо.

— А разве ты хочешь его называть? — вскидывает брови.

Хочу, думает он. Хочу.

— Годрик. Годрик Гриффиндор.