Как укротить пессимиста (гет)

Дождь хлестал по окнам, как будто Лондон решил утопить сам себя в этой серой жиже, которая стекала по стеклу, оставляя разводы грязи и копоти. Северус Снейп сидел в своей крошечной квартире на втором этаже обшарпанного дома в Хакни, где улицы пахли мокрым асфальтом, сигаретным дымом и чем-то гнилым, что могло быть канализацией или просто жизнью в этом забытом богом углу. Год прошел с той ночи в Хогвартсе, с 2 мая 1998-го, когда весь волшебный мир праздновал победу, а он... он просто выжил. Выжил, черт подери, потому что смерть казалась ему слишком легким выходом, слишком трусливым жестом. Он мог бы сдаться, мог бы позволить яду Нагайны разъесть его вены, как кислота, но нет. Он всегда был упрямым сукиным сыном.

Квартира была дырой — две комнаты, кухня, где плита работала через раз, и ванная с кафелем, потрескавшимся от времени и безразличия. Стены желтели от никотина, а воздух висел тяжелый, пропитанный запахом виски и одиночества. Снейп откинулся в старом кресле, которое скрипело под его весом, как старая кость, и затянулся сигаретой. Дым заполнил легкие, горький и успокаивающий, как старый враг, которого ты уже не боишься. Он выдохнул, глядя в потолок, где паутина собирала пыль, словно воспоминания. "Чертова жизнь," пробормотал он, голос хриплый от слишком многих ночей, проведенных в молчании. Он не кричал, не ревел — просто ругался тихо, для себя, как будто слова могли прогнать демонов в голове.

Это началось в той хижине, в Визжащей Хижине, где все пошло наперекосяк. Он помнил каждый миг: Поттер, этот чертов мальчишка с глазами Лили, стоял там, глядя, как Нагайна впивается в его шею. Яд был как огонь, разливающийся по жилам, жгучий, неумолимый. Снейп всегда знал, что Волдеморт не простит предательства, но он подготовился. В кармане мантии лежал флакон — антидот, который он сварил сам, втайне, в те бессонные ночи, когда сомнения грызли его, как крысы. Он глотнул его, пока мир кружился, а кровь хлестала из раны. "Не для тебя, Поттер," подумал он тогда, заставляя себя держаться. "Не для твоего жалкого спасения. Просто... потому что я не трус." Он инсценировал смерть — магия, иллюзия, чтобы все подумали, что он ушел. Министерство объявило его мертвым, героем поневоле, и волшебный мир вздохнул с облегчением. А он? Он просто исчез.

Но почему не умереть по-настоящему? Эта мысль преследовала его, как тень в темном переулке. Он мог бы сделать это — один глоток яда, один разрез, и все. Но нет. Смерть была бы трусостью, побегом от того, что ждало по ту сторону. Он видел это в своих кошмарах: загробный мир, где Лили держит за руку Джеймса Поттера, этого самодовольного ублюдка, а он, Снейп, стоит в стороне, вечный наблюдатель, вечный изгой. "Ты думаешь, что смерть освободит тебя?" — шептал голос в голове, его собственный, полный желчи. "Нет, Северус. Ты будешь смотреть, как она улыбается ему, как ее рука в его руке, а твоя — пустая. Вечно. Это твое наказание." Лили — его Лили, с ее рыжими волосами, как осенние листья, и глазами, зелеными, как яд. Она выбрала Поттера, этого хвастуна, а он... он остался с воспоминаниями, которые жгли хуже любого проклятия. Жить было пыткой, но умирать — предательством самого себя. Так он выбрал серость, эту полужизнь в магловском мире, где никто не знал его лица, кроме теней.

Он переехал в Лондон летом 1998-го, сразу после битвы, когда волшебный мир еще дымился от руин. Гринготтс был в хаосе — тот идиотский налет Поттера, Рона и Грейнджер в мае 1997-го, когда они выпустили дракона, который разнес половину подземелий. А потом, во время войны, гоблины взбунтовались против контроля Волдеморта, и банк едва не рухнул. После победы Министерство взялось за "восстановление" — под предводительством этого болвана Шеклболта они конфисковали все, что пахло Пожирателями Смерти. Семья Принц — его материнская линия, чистокровные, стали бедные, как церковные мыши. Министерство забрало все на "помощь по восстановлению магического общества". "Подозрительные активы," — так они сказали в официальных бумагах, которые он видел краем глаза через своих старых связей. Он был "мертв", черт возьми, так что не мог даже подать апелляцию. Не мог встать и сказать: "Это мое, вы, идиоты." Так он остался ни с чем, кроме навыков зельеварения и гнева, который кипел внутри, как перестоявшее зелье.

Чтобы выжить, он обратился к Малфою. Люциус Малфой, этот скользкий тип, избежал Азкабана благодаря своим деньгам и связям — после войны он купил себе амнистию, шепча о "принуждении" и "ошибках". Снейп связался с ним анонимно, через старые каналы Пожирателей, которые еще не высохли. "Вари зелья, Северус," — написал Малфой в первом письме, доставленном совой под покровом ночи. "Я найду покупателей. Черный рынок все еще жив, несмотря на их 'реформы'." Снейп варил в своей квартире, используя магию только для этого — никаких фокусов на виду, чтобы не привлечь авроров. Зелья от боли, от бессонницы, редкие яды для тех, кто платил хорошо. Малфой брал комиссию, но это позволяло платить за квартиру, за еду, за виски и сигареты. "Чертова зависимость," бормотал Снейп, наливая себе еще стакан. Виски обжигал горло, притупляя края воспоминаний, но не стирая их полностью.

Повседневность была как медленный яд. Утром он вставал, когда солнце едва пробивалось сквозь грязные окна, варил кофе в старой турке, которая пахла горечью. Потом — работа: он устроился в маленькую аптеку на углу, под фальшивым именем Алан Рикман — ирония, которую он сам себе позволил, зная, что маглы ничего не поймут. Смешивал таблетки, выдавал рецепты старушкам с артритом и парням с похмельем. "Проклятые маглы," думал он, глядя на их лица, полные обыденных забот. Они не знали о войне, о потерях, о том, как мир мог рухнуть в один миг. Вечером — назад в квартиру, где он курил пачку за пачкой, глядя в окно на улицу, где подростки слонялись у фонарей, а машины ревели, как драконы. Иногда он ругался вслух: "К черту все это. К черту Поттера, к черту Лили, к черту меня." Но ругательства эхом отражались от стен, и ничего не менялось.

Ночью приходили сны. Лили, смеющаяся с Джеймсом, их руки сплетены, а он — призрак, невидимый, но все видящий. "Ты думаешь, это кончится?" — шептал голос в темноте. "Нет, Северус. Это вечность." Он просыпался в поту, хватаясь за бутылку, чтобы заглушить боль. Жизнь была наказанием, но он выдержит. Потому что трусость — не для него. А пока — еще одна сигарета, еще один глоток, еще один день в этой серой бездне.

Утро в аптеке "Хакни Хелс" начиналось с запаха дезинфекции и пыли, который въедался в ноздри, как старая привычка, от которой не избавиться. Северус Снейп — нет, Алан Рикман, чертова маска, которую он носил, как вторую кожу — стоял за прилавком, сортируя коробки с аспирином и сиропами от кашля. Аптека была крошечной, зажатой между пабом, где по вечерам орали пьяные, и лавкой с рыбой и чипсами, от которой весь квартал пропах жиром. Хакни в 1999-м был таким же, как и год назад: улицы, усыпанные окурками и мусором, где собаки лаяли на прохожих, а воздух висел тяжелый от выхлопов автобусов. Он выбрал это место потому, что здесь никто не задавал вопросов. Маглы шли за таблетками от головной боли, не подозревая, что их обслуживал человек, который мог сварить эликсир, способный стереть память или исцелить рану за ночь.

Работа была рутиной, которая грызла его изнутри, как червь в яблоке. С восьми утра до шести вечера он стоял там, в белом халате, который висел на нем, как саван, и выдавал рецепты. Старушки с артритом жаловались на погоду, парни с похмельем просили что-то от тошноты, а дети таращились на полки с витаминами, как на сокровища. "Мистер Рикман, у вас есть что-то от бессонницы?" — спрашивала очередная женщина с усталыми глазами, и он кивал, протягивая коробку, думая про себя: "Если бы ты знала, что я могу сварить, ты бы спала вечно." Но магия была под запретом — только для зелий, которые он варил ночью в своей квартире, в импровизированной лаборатории из кухонной раковины и старого котла, спрятанного под полом. Днем он был просто Аланом, мрачным типом с черными волосами, который говорил мало и смотрел так, будто видел твои секреты.

Он закурил первую сигарету в перерыве, выйдя на задний двор, где стоял мусорный бак, переполненный бутылками и пробирками. Дым заполнил легкие, горький и знакомый, как боль в старых шрамах. Курение началось после той ночи в Хижине — после яда, после иллюзии смерти. В первые недели, когда он скрывался в заброшенном доме на окраине, нервы были на пределе. Он нашел пачку в кармане мертвого магла, которого встретил по пути — бедняга лежал в переулке, жертва какой-то уличной драки, и Снейп взял сигареты без угрызений совести. Первый затяг был как удар — кашель, тошнота, но потом... облегчение. Это притупляло края, делало мир чуть менее острым. "Магловская дрянь," подумал он тогда, но продолжал. Война научила его, что выживание — это не героизм, а просто цепляние за соломинку. А сигареты стали соломинкой, которую он мог контролировать.

Воспоминания о войне накатывали волнами, особенно когда он стоял один за прилавком, глядя на улицу через запотевшее окно. Двойная игра — шпион для Дамблдора, предатель для Волдеморта. Альбус, этот старый манипулятор с глазами, полными искр, как фейерверк. "Ты должен, Северус," — говорил он тем голосом, который проникал в душу, как проклятие. "Для Лили." И Снейп делал — лгал, рисковал, терпел. Шрамы на спине и руках были напоминанием: Круциатус от Беллатрисы, когда она подозревала его в предательстве; ожоги от заклятий Волдеморта, когда он "доказывал" лояльность. Они ныли по ночам, особенно в дождь, как призраки, шепчущие: "Ты выжил, но зачем?" Он проводил пальцами по рубцам под рубашкой, чувствуя неровную кожу, и ругался про себя: "Чертова война, чертова ложь." Альбус использовал его, как пешку, а в конце — "Убей меня, Северус." И он убил, и это сломало что-то внутри, что уже не починить.

Вечером, после закрытия аптеки, он вернулся в квартиру, неся сумку с ингредиентами — магловскими, но подходящими для маскировки. Варить зелья было единственным, что напоминало о прошлом, о Хогвартсе, где он был мастером. Он расставлял пробирки на кухонном столе, шепча заклинания тихо, чтобы не разбудить соседей. Магия текла через палочку, спрятанную в рукаве, — только для этого, ни для чего больше. Риск был слишком велик: авроры Министерства рыскали повсюду, выискивая остатки Пожирателей. Сегодня он варил зелье от боли. Ингредиенты шипели в котле, пар поднимался, как дым от сигареты, и он подумал: "По крайней мере, это приносит деньги."

Встреча была назначена в маленьком кафе на окраине, в Ноттинг-Хилле — нейтральная территория, где маглы сновали с покупками, не подозревая о сделках в тени. Снейп пришел первым, сел за угловой столик, заказав черный кофе, который был горьким. Он закурил, игнорируя знак "Не курить", — черт с ними, маглами и их правилами. Малфой появился через десять минут, в дорогом пальто, которое выглядело неуместно в этой дыре. Люциус огляделся, скривил губы и сел напротив, махнув рукой, чтобы отогнать дым.

— Северус, — начал он тихо, с той аристократической интонацией, которая всегда бесила. — Ты выглядишь... как всегда. Но эта... привычка. Сигареты? Ты серьезно? Это же магловская отрава. Ты, мастер зелий, и куришь эту дрянь? Я думал, ты выше этого.

Снейп выдохнул дым в его сторону, саркастично усмехаясь.

— А ты, Люциус, все еще ходишь в шелке, будто не сидел под домашним арестом год назад. Отчитываешь меня? Ты, который целовал подол мантии Темного Лорда, а теперь лижешь сапоги Шеклболту? Не тебе говорить о привычках.

Малфой фыркнул, но в глазах мелькнул юмор — тот редкий, язвительный, который связывал их в прошлом.

— По крайней мере, мои привычки не убивают меня медленно. Нарцисса бы сказала, что это вульгарно. А ты... ты пахнешь, как магловский паб. Передай зелье, и давай закончим.

Снейп достал из кармана флакон, завернутый в ткань, и сунул под столом.

— Вот. От боли. Клиент заплатит?

— Конечно. Черный рынок цветет. Поттер и его шайка думают, что очистили мир, но люди все еще нуждаются в том, что Министерство запрещает. Твоя доля — через неделю.

Они помолчали, глядя друг на друга. Малфой откинулся назад, скрестив руки.

— Знаешь, Северус, иногда я думаю, зачем ты это делаешь. Живешь как магл, варишь в тайне. Ты мог бы...

— Мог бы что? Вернуться? — Снейп прервал его, голос стал жестче. — Я мертв, помнишь? И это лучше, чем их жалость или Азкабан.

Малфой вздохнул, качая головой.

— Ладно, не злись. Но брось курить. Это... недостойно.

Снейп усмехнулся снова, затушив сигарету в пепельнице.

— Иди к черту, Люциус. Передай привет Нарциссе.

Малфой встал, кивнул и ушел, оставив Снейпа с кофе и мыслями. Встреча была короткой, но в их сарказме сквозил юмор — тот, что рождается из общих шрамов. Дома, в квартире, он лег в постель, глаза в потолок. Воспоминания нахлынули снова: Альбус, умирающий от его руки, "Авада Кедавра", которая эхом отдавалась в душе. Двойная игра — ложь за ложью, пытки, чтобы доказать верность. Шрамы горели, как напоминание: "Ты выжил, но цена..." Он закрыл глаза, но сон не шел. Только тени прошлого, танцующие в темноте.