Вересковая пустошь (гет)

В 1901 году от Рождества Христова мне посчастливилось найти работу вдали от шумного Лондона, у уважаемого господина. Меня наняли в качестве магического наставника для юной леди, проживающей в уединенном местечке под названием «Вересковая пустошь». Это именно то, что я искал последние месяцы. Местность эта представляла собой холмистую равнину, покрытую вереском, пригнувшимся под натиском ветров. Особняк, где мне надлежало обитать, находился в пяти часах пути от ближайшей деревни. Наниматель, моя подопечная и немногочисленная прислуга — вот и все люди, с которыми мне предстояло сосуществовать в этой глуши. Истинное благословение — уединение! С момента моего прибытия прошло всего несколько недель, но впечатления еще свежи, и мне необходимо изложить их на бумаге, дабы привести мысли в порядок.

Однако, я начну свой рассказ не с настоящего. История, которую поведал мне мой наниматель, началась задолго до моего появления здесь. Это история о двух сердцах, о древней крови и страсти, что сильнее самой смерти. Да будет мое перо беспристрастным свидетелем.

Сейчас я пишу эти строки, сидя у камина в «Норе». За окнами воет ветер — тот самый, что веками проносит над пустошью дожди, снега и древние проклятия. Хозяин поместья, мистер Рональд Уизли, человек тихий и печальный, уже удалился в свои покои. Я слышу лишь потрескивающие поленья и завывание вьюги за окном. Но все мои мысли заняты не настоящим, а минувшим. Сегодня я впервые увидел его — хозяина поместья Малфой.

Пустошь эта — место суровое. Вереск здесь низкий, колючий, и ветер беспрепятственно гуляет по нему, не встречая преград в виде лесов или гор. Дома возводят из серого камня, добываемого из местных скал. Говорят, этот камень впитывает не только холод, но и память о тех, кто жил и умирал в этих стенах.

Поместье Уизли, где я сейчас нахожусь, расположено в низине, у самой границы пустоши. Дом светлый, окружен садами, и даже в самую пасмурную погоду кажется теплее, чем все вокруг. Но стоит поднять взор на север, где пустошь вздымается к небу каменными грядами, как на самом высоком склоне можно разглядеть темные очертания другого поместья.

«Плач ветров».

Так в народе прозвали поместье Малфой не случайно. Когда в долине еще тихо, наверху уже бушует ветер. Когда в «Норе» идет дождь, там бьет град. Молнии, говорят, там случаются чаще, чем в окрестностях. Деревенские считали это поместье проклятым, словно древняя, темная магия пропитала этот склон. Сам вид поместья разжигал воображение местных жителей.

Узкие окна, глубоко врезавшиеся в почти черный камень. Мутные стекла в свинцовых переплетах, не отражающие ни рассвет, ни закат, лишь тускло светящиеся изнутри, когда там зажигают свечу. А зажигают редко.

Вокруг — ни сада, ни живой изгороди. Лишь несколько чахлых деревьев у северной стены отчаянно цепляются корнями за скудную почву, словно молящиеся старухи.

Но главное здесь — звук. Тишины здесь никогда не было. Отовсюду слышалось, как дышит земля, как стонет камень. Все это сливалось в тягучий, надрывный вопль, от которого на душе становилось неспокойно, а в груди холодно.

Мистер Уизли не любил говорить о хозяине «Плача ветров», да я и не спрашивал. Но сегодня, вернувшись с прогулки по пустоши и упомянув, что видел всадника на сером коне, мчавшегося по гребню холма, словно за ним гнались демоны, наниматель мой побледнел и долго молчал. Затем, словно проиграв внутреннюю борьбу, он неохотно начал рассказ.

— То был он, — вымолвил мистер Уизли. — Драко Малфой. Хозяин «Плача ветров».

Видя мое любопытство, он тяжело вздохнул.

— Вы хотите знать, что за человек живет в том мрачном доме, мистер Торн? Что ж, слушайте. Я расскажу вам все. Вам лучше знать правду, чем встретить его в сумерках на пустоши. Он не причинит вам вреда — теперь уже нет. Но встреча с ним не принесет радости никому.

Вот что я услышал и сейчас пересказываю вам.

— Семейство Малфоев владеет этим поместьем испокон веков. Говорят, они пришли с севера еще до основания Хогвартса, и кровь их была темна и древнее, чем у многих нынешних чистокровных родов. Они всегда держались особняком, славились гордостью, холодностью и странной родовой магией. Люциус Малфой, отец нынешнего хозяина, был властным и жестоким. Он женился на Нарциссе Блэк, столь же древнего и мрачного рода, вскоре у них родился сын — Драко, единственный наследник. Ребенок рос в роскоши и холоде. Люциус воспитывал его в презрении ко всему «нечистому», уча, что магия — сила для власти над другими. Нарцисса же, тихая и болезненная, была единственным источником тепла для мальчика. Она учила его тому, что чувствует сердце, как любить пустошь, понимать ветер, слышать голос древней земли. И пустошь отвечала ему. Ходили слухи, что уже в детстве Драко мог вызывать грозу гневом, а молнии били туда, куда он указывал. Отец гордился этим, мать же тревожилась, видя, как дикая магия пожирает душу ребенка.

Я смотрел на нанимателя, жаждая продолжения, и видел, как тяжело ему дается рассказ. Но чувствовал, что, повествуя, мистер Уизли избавлялся от накопившейся боли.

— Судьба распорядилась иначе. Когда Драко было двенадцать, Нарцисса Малфой умерла.

Мистер Уизли замолчал. В тишине снова завывал ветер, словно природа вторила рассказу, оплакивая миссис Малфой.

— Мне рассказывали, что после ее смерти мальчик стал сам не свой. Люциус, еще более ожесточившись, требовал от сына стать истинным Малфоем. А Драко… замкнулся в себе. И лишь на пустоши, под дождем и ветром, находил покой. Там, среди вереска, он мог быть собой — не наследником, не чистокровным, а просто мальчиком, потерявшим мать. На пустоши он и встретил ее — Гермиону Грейнджер, — произнес мистер Уизли, и это имя прозвучало с такой болью, что мне стало не по себе. — Она была дочерью магглов, обычных людей без капли магии, поселившихся здесь, когда мне было одиннадцать.

Я вздрогнул. Из уст чистокровных магов упоминание о магглах звучало почти как ругательство. К моему удивлению, мистер Уизли покачал головой и с печальной улыбкой произнес:

— Она была… необыкновенной. Магия в ней жила дикая, необузданная, и сила ее была так велика, что сами камни пустоши отзывались на ее присутствие. Она любила читать свои маггловские книги и спорить с ветром, как с живым существом.

Мистер Уизли снова замолчал, и тени от огня на его лице сделали его похожим на старика, хотя ему было чуть больше тридцати.

— Я знаю все это, потому что… — он запнулся. — Потому что я тоже был там. Я вырос в «Норе», и Гермиона была моим сердечным другом. Затем моей… — он сглотнул. — Моей женой.

Я не посмел нарушить тишину.

— Она выбрала меня, — продолжил мистер Уизли. — После того, как Драко… после того, как он не смог выбрать ее. Она пришла ко мне, разбитая, потерянная, и я думал, что смогу сделать ее счастливой. Глупец. Никто не мог сделать ее счастливой, кроме него. А он…

Мистер Уизли резко встал и подошел к окну. Там, во тьме, угадывался темный силуэт поместья с одиноким огоньком в верхнем окне. Он резко обернулся ко мне, и в глазах его отразилась такая боль, какой я никогда прежде не видел.

— Вы знаете, что такое видеть, как человек, которого вы ненавидите всей душой, смотрит на вашу жену? Так, словно вы — пустое место, словно мир состоит только из них двоих? Знаете?

Я молчал.

— А она… она смотрела на него так же. И ничего нельзя было сделать. Ничего.

Мистер Уизли вернулся на свое место. В его глазах я разглядел слезы. Он прикрыл лицо ладонями.

— Гроза той ночью, когда умерла Гермиона, была страшнейшей за всю историю этих мест. Ветром срывало крыши, молнии били в скалы, и старики говорили, что сама пустошь оплакивает свою дочь. Он был с ней. Она пожелала. На рассвете, когда гроза стихла, Драко Малфой вышел из «Норы». Никто не знает, что произошло между ними в те последние минуты. Но с того дня он не произнес ни слова. Ни единого слова. Он заперся в Малфой мэноре и не выходил оттуда месяцами. Годами. Малфой остался совсем один. Слуги говорят, да я и сам пару раз видел, как по ночам он бродит по пустоши. Ищет ее. Зовет. И ветер до сих пор доносит его голос, когда на пустоши бушует гроза.

Мистер Уизли долго молчал, глядя в огонь. Потом тихо добавил:

— А сегодня вы видели его на коне. Значит, он снова вышел к людям. Странно. Он не покидал пустоши много лет. Интересно, что привело его в долину…

Он покачал головой и, пожелав мне спокойной ночи, удалился в свои покои.

А я остался сидеть у камина и смотреть в окно, за которым воет ветер. И мне чудилось, что в этом вое слышны голоса — мужской и женский. Они звали друг друга через пустошь, через годы, через саму смерть.

Ведь что есть смерть для тех, кто любил, как любят только на этих суровых холмах, где вереск цветет кроваво-алым, а грозы бьют прямо в сердце?

Здесь я, Элиас Торн, прерываю свое повествование. За окнами уже светает, ветер стихает, и пустошь лежит передо мной в утренней дымке, спокойная и безмолвная. Но в будущем мне предстоит узнать, что покой этот обманчив. Ведь там, на вершине скалы, стоит «Плачь ветров», и в нём живёт человек, чья душа навеки осталась в тот страшный грозовой вечер у постели умирающей женщины.

Что привело его сегодня в долину? Этого я не знаю. Но чую сердцем: история эта далека от завершения. Ведь пока вереск цветёт на пустоши, пока ветер гуляет по холмам, пока жива маленькая Роза, дочь мистера Уизли с магией матери — ничто не закончено.