Вересковая пустошь (гет)

В 1901 году от Рождества Христова мне посчастливилось найти работу вдали от шумного Лондона, у уважаемого господина. Меня наняли в качестве магического наставника для юной леди, проживающей в уединенном местечке под названием «Вересковая пустошь». Это именно то, что я искал последние месяцы.

Местность эта представляла собой холмистую равнину, покрытую вереском, пригнувшимся под натиском ветров. Особняк, где мне надлежало прибывать, находился в пяти часах пути от ближайшей деревни. Наниматель, моя подопечная и немногочисленная прислуга — вот и все люди, с которыми мне предстояло сосуществовать в этой глуши. Истинное благословение — уединение!

С момента моего прибытия прошло всего несколько недель, но впечатления еще свежи, и мне необходимо изложить их на бумаге, дабы привести мысли в порядок.

Однако, я начну свой рассказ не с настоящего. История, которую поведал мне мой наниматель, началась задолго до моего появления здесь. Это история о двух сердцах, о древней крови и страсти, что сильнее самой смерти. Да будет мое перо беспристрастным свидетелем.

Сейчас я пишу эти строки, сидя у камина в «Норе». За окнами воет ветер — тот самый, что веками проносит над пустошью дожди, снега и древние проклятия. Хозяин поместья, мистер Рональд Уизли, человек тихий и печальный, уже удалился в свои покои. Я слышу лишь потрескивающие поленья и завывание вьюги за окном. Но все мои мысли заняты не настоящим, а минувшим. Сегодня я впервые увидел его — хозяина поместья Малфой.

Пустошь эта — место суровое. Вереск здесь низкий, колючий, и ветер беспрепятственно гуляет по нему, не встречая преград в виде лесов или гор. Дома возводят из серого камня, добываемого из местных скал. Говорят, этот камень впитывает не только холод, но и память о тех, кто жил и умирал в этих стенах.

Поместье Уизли, где я сейчас нахожусь, расположено в низине, у самой границы пустоши. Дом светлый, окружен садами, и даже в самую пасмурную погоду кажется теплее, чем все вокруг. Но стоит поднять взор на север, где пустошь вздымается к небу каменными грядами, как на самом высоком склоне можно разглядеть темные очертания другого поместья.

«Плач ветров».

Так в народе прозвали поместье Малфой не случайно. Когда в долине еще тихо, наверху уже бушует ветер. Когда в «Норе» идет дождь, там бьет град. Молнии, говорят, там случаются чаще, чем в окрестностях.

Деревенские считали это поместье проклятым, словно древняя, темная магия пропитала этот склон. Сам вид поместья разжигал воображение местных жителей.

Узкие окна, глубоко врезавшиеся в почти черный камень. Мутные стекла в свинцовых переплетах, не отражающие ни рассвет, ни закат, лишь тускло светящиеся изнутри, когда там зажигают свечу. А зажигают редко.

Вокруг — ни сада, ни живой изгороди. Лишь несколько чахлых деревьев у северной стены отчаянно цепляются корнями за скудную почву, словно молящиеся старухи.

Но главное здесь — звук. Тишины здесь никогда не было. Отовсюду слышалось, как дышит земля, как стонет камень. Все это сливалось в тягучий, надрывный вопль, от которого на душе становилось неспокойно, а в груди холодно.

Мистер Уизли не любил говорить о хозяине «Плача ветров», да я и не спрашивал. Но сегодня, вернувшись с прогулки по пустоши и упомянув, что видел всадника на сером коне, мчавшегося по гребню холма, словно за ним гнались дементоры, наниматель мой побледнел и долго молчал. Затем, словно проиграв внутреннюю борьбу, он неохотно начал рассказ.

— Это был он, — вымолвил мистер Уизли. — Драко Малфой. Хозяин Малфой мэнора.

Видя мое любопытство, он тяжело вздохнул.

— Вам интересно, что за человек живет в том мрачном доме, мистер Торн? Что ж, слушайте. Вам лучше знать правду, чем встретить его в сумерках на пустоши. Он не причинит вам вреда — теперь уже нет. Но встреча с ним не принесет радости никому.

Я, должно быть, выглядел озадаченным, ведь мистер Уизли, верно истолковав мое молчание, криво усмехнулся.

— Думаете, откуда я могу знать о ненавистном и презираемом мной человеке? — спросил он, пристально глядя мне в глаза. — Поверите вы мне или нет, дело ваше. Но всё, что я вам сейчас расскажу, я узнал либо из слухов, что ходили по пустоши, либо слышал украдкой из уст моей жены, либо стал свидетелем тому лично. Как бы он ни был мне противен, врать о нем не позволяет моя совесть. Человек, которого я ненавижу, заслуживает правды — хотя бы потому, что её заслуживает память о Гермионе.

— Гермиона? Кто это? — выпалил я.

— Прошу вас, наберитесь терпения! — в голосе его послышалась усталость.

— Прошу прощения за мое невежество, — поспешил я исправиться.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал:

— Семейство Малфоев владеет этим поместьем испокон веков. Говорят, они пришли с севера еще до основания Хогвартса, и кровь их была темна и древнее, чем у многих нынешних чистокровных родов. Они всегда держались особняком, славились гордостью, холодностью и странной родовой магией. Люциус Малфой, отец нынешнего хозяина, был властным и жестоким. Он женился на Нарциссе Блэк, столь же древнего и мрачного рода, вскоре у них родился сын — Драко, единственный наследник. Ребенок рос в роскоши и холоде. Люциус воспитывал его в презрении ко всему «нечистому», уча, что магия — сила для власти над другими. Нарцисса же, тихая и болезненная, была единственным источником тепла для мальчика. Она учила его тому, что чувствует сердце, как любить пустошь, понимать ветер, слышать голос древней земли. И пустошь отвечала ему. Ходили слухи, что уже в детстве Драко мог вызывать грозу гневом, а молнии били туда, куда он указывал. Отец гордился этим, мать же тревожилась, видя, как дикая магия пожирает душу ребенка.

Я смотрел на нанимателя, жаждая продолжения, и видел, как тяжело ему дается рассказ. Но чувствовал, что, повествуя, мистер Уизли избавлялся от накопившейся боли.

— Судьба распорядилась иначе. Когда Драко было двенадцать, Нарцисса Малфой умерла.

Мистер Уизли замолчал. В тишине снова завывал ветер, словно природа вторила рассказу, оплакивая миссис Малфой.

— Мне рассказывали, что после ее смерти мальчик стал сам не свой. Люциус, еще более ожесточившись, требовал от сына стать истинным Малфоем. А Драко… замкнулся в себе. И лишь на пустоши, под дождем и ветром, находил покой. Там, среди вереска, он мог быть собой — не наследником, не чистокровным, а просто мальчиком, потерявшим мать. На пустоши он и встретил ее — Гермиону Грейнджер, — произнес мистер Уизли, и это имя прозвучало с такой болью, что мне стало не по себе.

— Она была дочерью магглов, обычных людей без капли магии, поселившихся здесь, когда мне было одиннадцать.

Я вздрогнул. Из уст чистокровных магов упоминание о магглах звучало почти всегда как ругательство. Но не в этот раз. К моему удивлению, мистер Уизли покачал головой и с печальной улыбкой произнес:

— Она была… необыкновенной. Любила книги. Любые. Всю мою библиотеку перечитала вдоль и поперек. Магия в ней жила дикая, необузданная, и сила ее была так велика, что сами камни пустоши отзывались на ее присутствие. Это вызывало во мне беспокойство, но она лишь улыбалась и говорила: «Это и есть я, Рон. Если ты меня действительно любишь, то полюби и эту часть меня».

Мистер Уизли снова замолчал, и тени от огня на его лице сделали его похожим на старика, хотя ему было чуть больше тридцати.

— Вы спрашивали, кто она? — он запнулся. —Гермиона была моим сердечным другом. Затем моей… — он сглотнул. — Моей женой.

Я не посмел прерывать его рассказ вопросами, что навязчиво роились у меня в голове.

— Она выбрала меня, — продолжил мистер Уизли. — После того, как Драко… после того, как он не смог выбрать ее. Она пришла ко мне, разбитая, потерянная, и я думал, что смогу сделать ее счастливой. Глупец. Никто не мог сделать ее счастливой, кроме него. А он…

Мистер Уизли резко встал и подошел к окну. Там, во тьме, угадывался темный силуэт поместья с одиноким огоньком в верхнем окне. Он резко обернулся ко мне, и в глазах его отразилась такая боль, какой я никогда прежде не видел.

— Вы знаете, что такое видеть, как человек, которого вы ненавидите всей душой, смотрит на вашу жену? Так, словно вы — пустое место, словно мир состоит только из них двоих? Знаете?

Я молчал.

— А она… она смотрела на него так же. И ничего нельзя было сделать. Ничего.

Мистер Уизли вернулся на свое место. В его глазах я разглядел слезы. Он прикрыл лицо ладонями.

— Гроза той ночью, когда умерла Гермиона, была страшнейшей за всю историю этих мест. Ветром срывало крыши, молнии били в скалы, и местные говорили, что сама пустошь оплакивает свою дочь. Он был с ней. Она пожелала. На рассвете, когда гроза стихла, Драко Малфой вышел из «Норы». Никто не знает, что произошло между ними в те последние минуты. Но с того дня он не произнес ни слова. Ни единого слова. Он заперся в Малфой мэноре и не выходил оттуда месяцами. Годами. Малфой остался совсем один. Слуги говорят, да я и сам пару раз видел, как по ночам он бродит по пустоши. Ищет ее. Зовет. И ветер до сих пор доносит его голос, когда на склоне бушует гроза.

Мистер Уизли долго молчал, глядя в огонь. Потом тихо добавил:

— А сегодня вы видели его на коне. Значит, он снова вышел к людям. Странно. Он не покидал пустоши много лет. Интересно, что привело его в долину…

Он покачал головой и, пожелав мне спокойной ночи, вышел из гостиной.

А я остался сидеть у камина и смотреть в окно, за которым воет ветер. И мне чудилось, что в этом вое слышны голоса — мужской и женский. Они звали друг друга через пустошь, через годы, через саму смерть.

Ведь что есть смерть для тех, кто любил, как любят только на этих суровых холмах, где вереск цветет кроваво-алым, а грозы бьют прямо в сердце?

Здесь я, Элиас Торн, прерываю свое повествование. За окнами уже светает, ветер стихает, и пустошь лежит передо мной в утренней дымке, спокойная и безмолвная. Но в будущем мне предстоит узнать, что покой этот обманчив.

Прошло без малого две недели с того момента, как мне впервые повстречался загадочный всадник на сером коне. Мистер Уизли словно забыл о нашем разговоре, и я сам стал склоняться к мысли, что этот странный эпизод останется лишь мимолетным воспоминанием. Однако судьба распорядилась иначе, сведя меня вновь с обитателем «Плача ветров» самым неожиданным образом.

Сейчас, когда я записываю эти строки, мои руки все еще не перестают дрожать, и причина тому скорее пережитое потрясение, нежели пронизывающий холод. Ведь нет существа, столь же жалкого и одновременно жуткого в этих краях, как владелец мрачного замка на утесе.

Необходимо отметить, что зима в этом году выдалась по-настоящему суровой, даже по меркам этих мест, как мне поведал мой наниматель. Пустошь лежала под толстым слоем снега, вереск поник и почернел, а пронизывающий ветер нес ледяную крошку, хлещущую по лицу не хуже плети. Я, к слову, не любитель сидеть взаперти, поэтому часто отправляюсь на прогулки, невзирая на непогоду. Мистер Уизли пытался предостеречь меня, утверждая, что в такую метель легко заблудиться и погибнуть от холода, но я лишь отмахивался. Я считал себя человеком разумным и осмотрительным.

Каким же глупцом я оказался.

Снежная буря разразилась внезапно. Утром небо было ясным, солнце играло на снегу, и я решил отойти дальше обычного — почти до самого утеса, где возвышается поместье Малфоев. Любопытство, признаюсь, буквально терзало меня. Мне хотелось увидеть это мрачное жилище поближе, возможно, даже разглядеть его хозяина, если тот появится на пороге.

Я шел около часа, когда небо на западе начало стремительно темнеть. Сначала я не придал этому особого значения — погода в этих краях меняется молниеносно. Но ветер, до этого легкий, внезапно усилился, завывая в ушах, и сухой, колючий снег понесся над землей, стирая мои следы.

Я долго петлял, пока наконец не осознал, что совершенно заблудился. Я не заметил, как привычный пейзаж превратился в сплошную белую пелену. Исчезли скалы, камни, тропинки — лишь снег и ветер, сбивающий с ног. Я кричал, но мой голос тонул в реве стихии. Я пытался идти, но проваливался в сугробы по колено. Волшебной палочки, как выяснилось позднее, я не взял с собой. Эта оплошность чуть не стоила мне жизни. Холод пробирался под одежду, пальцы перестали повиноваться, и я уже начал прощаться с этим миром, как вдруг… Среди воя метели я уловил другой звук. Топот копыт.

Я обернулся и сквозь снежную завесу разглядел огромного серого коня. Того самого, что видел по прибытии. На нем сидел всадник, облаченный в черный плащ, чье лицо скрывал капюшон. Конь приблизился, и всадник, не произнеся ни слова, протянул мне руку.

Я ухватился за нее, как утопающий за спасительную соломинку, и в одно мгновение оказался позади наездника, вцепившись в его плащ. Конь рванул вперед, и метель поглотила нас.

Сколько мы скакали, я сказать не могу. Время словно остановилось. Помню лишь, как ветер хлестал по лицу, снег леденил щеки, а всадник передо мной оставался абсолютно неподвижным, словно изваяние. Наконец, сквозь белую пелену проступили темные очертания огромного дома; конь взлетел на крыльцо, и тяжелая дверь распахнулась сама собой, впуская нас в тепло и свет.

Я соскользнул с лошади и едва удержался на ногах. Всадник спешился следом, и в этот момент капюшон упал с его головы.

Я увидел лицо, которое не забуду никогда. Да и как вообще можно такое забыть?

Передо мной стоял мужчина немногим старше меня, но выглядел он на все пятьдесят. Бледный, как смерть, с глубокими морщинами у рта и глаз, с прямыми платиновыми прядями волос до плеч, в которых уже проглядывала седина. Но самое страшное — это глаза: серые, почти бесцветные, они смотрели на меня с таким холодом, что я инстинктивно отшатнулся. В них не было ничего человеческого. Лишь пустота и застывшая навеки ледяная ярость.

— Кто вы? — выдохнул я, хотя ответ был мне известен.

Он проигнорировал мой вопрос. Лишь повернулся и направился вглубь дома, жестом приглашая меня следовать за ним.

Я огляделся. Мы находились в огромном холле, сложенном из того же темного камня, что и снаружи. Высокие стрельчатые окна, защищенные решетками, пропускали мало света, и даже в разгар дня здесь царил полумрак. Стены украшали мрачные гобелены и картины, изображавшие сцены охоты и, кажется, нечто куда более зловещее — я разглядел фигуры в черных мантиях, склонившиеся над распростертым телом. Люди на полотнах двигались, вновь и вновь совершая свои страшные деяния. Камин, в котором полыхал огромный огонь, почти не давал тепла — или мне так казалось от холода, сковавшего душу.

Я последовал за хозяином дома. Он привел меня в небольшую комнату, где также горел камин, и жестом указал на кресло у огня. Сам же встал у окна, спиной ко мне, и замер, вглядываясь в бушующую за стеклами метель. Это напомнило мне моего нанимателя, который так же стоял у окна, обнажая передо мной свои душевные раны.

— Благодарю вас, — начал я, — за спасение. Я, право, не знаю, что бы со мной стало, если бы не вы…

— Молчите.

Его голос был низким, хриплым, словно им давно не пользовались. И в нем звучало такое страдание, что у меня по коже пробежал мороз.

Я замолчал. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине да завыванием ветра за окном. Я рассматривал обстановку: старинная мебель, книги в кожаных переплетах, на стене — портрет женщины удивительной красоты, с темными волосами и живыми, умными глазами. Портрет висел в тени, но я ощущал, что глаза эти следят за мной.

— Долго вы здесь живете? — спросил я, не в силах больше выносить тишину.

— Достаточно.

— Один?

Он резко обернулся, и я тотчас пожалел о своем вопросе. В его глазах вспыхнул такой гнев, что я вжался в кресло.

— Вас это не касается.

Он снова отвернулся к окну, и я увидел, как дрожат его руки, сцепленные за спиной. Он боролся с собой, с какой-то кипевшей внутри яростью, и мне стало его почти жаль.

— Простите, — тихо произнес я. — Я не хотел вторгаться в ваши дела. Я просто… благодарен вам за спасение.

Молчание затянулось. Наконец он произнес, не оборачиваясь:

— Метель утихнет к утру. Переночуете здесь. Комната наверху, третья дверь направо. Еда будет на столе. Не выходите до утра.

Он направился к двери, и я, подчиняясь внезапному порыву, спросил:

— Вы Драко Малфой, не так ли?

Он замер на пороге. Не повернулся, но я видел, как напряглась его спина.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Мистер Уизли рассказывал мне о вас.

При этих словах он вздрогнул, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно повернулся ко мне, и я увидел его лицо. Оно испугало меня. Не гневом — болью. Такой огромной, что, казалось, сами стены дома содрогнулись от нее.

— Уизли, — растягивая гласные, повторил он, и имя это прозвучало как проклятие. — Рональд Уизли. И что же он рассказывал?

Я понял, что ступил на зыбкую почву. Но отступать было поздно.

— Он рассказывал о Гермионе, — тихо сказал я. — О вашей… о ней.

На мгновение мне показалось, что он ударит меня. Глаза его вспыхнули безумным огнем, рука сжалась в кулак, и в воздухе запахло озоном — той самой грозовой магией, о которой говорил мистер Уизли.

Но он не ударил. Он зажмурился, сделал глубокий вдох и, открыл глаза. Я вновь увидел в них лишь пустоту.

— Не смейте произносить это имя, — глухо сказал он. — Никогда. Ни здесь, ни где бы то ни было. Иначе я убью вас.

Он вышел, и дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком.

Я остался один. Долго сидел у камина, глядя на огонь и пытаясь унять дрожь. Потом, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, поднялся и подошел к портрету в тени.

Женщина с полотна смотрела на меня с мягкой улыбкой. Тёмные кудри обрамляли живое, умное лицо, в глазах теплился тот самый огонь, которого я не нашел во взгляде хозяина дома. Она излучала истинную красоту, идущую не от идеальных черт, а от внутреннего света. Девушка ничего не сказала. Лишь глубоко вздохнула, бросив мимолетный взгляд туда, куда ушел мистер Малфой, и вновь с улыбкой посмотрела на меня.

Под портретом, на позолоченной табличке, я прочел: «Гермиона Грейнджер. 1871-1892 г.».

Двадцать один год. Ей было всего двадцать один, когда она ушла из жизни.

Я долго стоял перед портретом, и мне чудилось, что она смотрит на меня с немым вопросом. Словно спрашивает: «Кто ты? Зачем ты здесь?». Но девушка на картине так их и не задала. Да и я не знал, что ответить.

* * *

Ночь в «Плаче ветров» оказалась самой страшной в моей жизни. Мне никогда и нигде не доводилось испытывать такого гнетущего ощущения тревоги, как в стенах этого проклятого дома. Я лег в отведенной мне комнате, но сон не шел. Дом стонал и скрипел под ударами ветра, где-то хлопали ставни, и сквозь эти звуки мне слышалось иное.

Кто-то ходил по дому всю ночь. Я слышал тяжелые шаги в коридоре, шаги на лестнице, шаги прямо над моей головой. Иногда они стихали, и тогда наступала гнетущая тишина, но вскоре раздавались снова — и так до самого рассвета.

Один раз я отважился приоткрыть дверь и выглянуть в коридор. Там, в полумраке, я увидел фигуру — хозяин дома стоял у окна и смотрел на пустошь. Он был без сюртука, в одной белой рубашке, и я видел, как ветер из разбитого окна треплет его белоснежные волосы. Стекл в окне не было — ни одного, словно их выбило ударом изнутри, и снег залетал в коридор, ложась белым покрывалом на каменный пол.

Драко Малфой стоял неподвижно, вглядываясь в ночную тьму, и губы его шевелились. Он говорил с кем-то — или с чем-то. С пустотой. С ветром. С призраками.

Я тихо закрыл дверь и до утра просидел в углу кровати, боялся пошевелиться.

Утром, как и предсказывал мистер Малфой, метель стихла. Я спустился вниз и обнаружил хозяина в той же комнате, у камина. Он сидел в кресле, устремив взгляд на портрет, и не обернулся на мои шаги. Мужчина выглядел так, будто и не было того ночного происшествия, что мне не посчастливилось лицезреть. Собрав всю оставшуюся волю, я постарался не выдать себя. Но тревожная бессонная ночь уже безжалостно оставила свои следы на моем лице.

— Метель кончилась, — сказал он, к моему счастью, не глядя на меня. — Уходите.

— Благодарю вас за приют, — начал я, но он прервал меня:

— Уходите. И не возвращайтесь никогда. Передайте Уизли… — он запнулся. — Не передавайте ничего. Просто уходите.

Я стоял в нерешительности. Мне хотелось сказать ему что-то, хоть слово утешения, но что можно сказать человеку, который потерял всё? Который уже девять лет живет с призраками, разговаривает с ветром и выбивает стёкла в собственном доме от ярости и горя?

Я молча поклонился и вышел.

Конь, тот самый серый, стоял оседланным у крыльца. Домовик — единственное живое существо, кроме хозяина, которое я видел в этом доме, — молча указал мне на стремя. Я вскочил в седло, и понёсся прочь от «Плача ветров», вниз по заснеженной пустоши, к уютной и тёплой «Норе».

* * *

Мистер Уизли встретил меня на пороге. Его обеспокоенный вид сменился облегчением, когда он убедился, что я цел и невредим.

— Мистер Торн, слава Мерлину! Мы уже посылали за вами, — сказал он. — Где вы были?

— В поместье Малфоев, — ответил я. — Хозяин спас меня во время метели.

Мистер Уизли побледнел.

— Вы виделись с ним? Разговаривали?

— Да.

— И… как он?

Я молчал, подбирая слова.

— Он мертв, мистер Уизли. Он скончался девять лет назад. Просто еще не упокоился.

Мистер Уизли долго смотрел на меня, затем перевел взгляд на темный силуэт скалы с домом на вершине, черневший на фоне бледного неба.

— Да, — тихо произнес он. — Знаю.

Я слез с коня, и тот, словно зачарованный, встал на дыбы, жалобно заржал и унесся прочь, в сторону "Плача ветров", к своему хозяину.

В этот момент, пока мы с мистером Уизли направлялись в дом, нам навстречу выбежала маленькая девочка, с копной кудряшек и огромными серыми глазами. Она бросилась к отцу и уткнулась ему в живот.

— Папа, мне приснился странный сон! — затараторила она. — Я видела мужчину в черном, в большом доме. Он звал меня, говорил, что покажет маму!

Мистер Уизли вздрогнул и прижал девочку к себе.

— Это просто сон, Роза, — прошептал он, но в его глазах читался ужас. — Просто сон.

Девочка высвободилась и посмотрела на меня. Ее серые глаза, точь-в-точь как у хозяина поместья Малфоев, внимательно изучали мое лицо.

— Учитель, вы видели того мужчину с вершины? — спросила она. — Правда ли он так страшен, как говорят? Слышала, у него рога и хвост, а из глаз сверкают молнии. Говорят, один взгляд на него превращает в ледяную статую. Но я думаю, это лишь выдумки.

Я, не отрывая взгляда от ее теплых серых глаз, не смог подобрать слов.

* * *

Теперь я сижу в своей комнате и пишу эти строки при свете единственной свечи. За окном снова воет ветер, и мне чудится, будто в его завываниях я слышу голос — низкий, хриплый, полный такой тоски, что сердце разрывается.

Что же привязывает живых к мертвым сильнее цепей или заклятий? Что заставляет человека, обладающего огромным состоянием, древней магией и целым миром, добровольно заточить себя в склепе и разговаривать с призраками?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: на этой пустоши обитает не просто горе. Здесь живет проклятие любви, оказавшейся сильнее смерти и потому не находящей покоя.

И маленькая Роза с ее серыми глазами — часть этого проклятия. Она еще не осознает этого. Но скоро узнает. Ведь, осмелюсь предположить, кровь Малфоев течет в ее жилах.

Признаюсь, я от природы человек любопытный. С самого появления в «Норе» я невольно наблюдал за местной экономкой. Было в ней что-то от героинь старинных романов, которые я так любил, — степенная, немногословная. А глаза, выцветшие до бледно-голубого, излучали ту мудрость, что дается лишь долгой жизнью и пережитыми потерями.

Миссис Крейг служила Уизли верой и правдой. Управляла домом, растила детей, провожала ушедших. Она помнила всё: и как мистер Артур Уизли впервые привёл в «Нору» молодую Молли, и как потом нянчилась с маленьким Роном и его сестрой Джинни. И ей же суждено было встретить Гермиону, когда та переступила порог этого дома: сперва — соседской девочкой, потом — будущей невестой, женой… а после — усопшей.

Моя первая встреча с ней состоялась в день моего прибытия. Стоя в дверях кухни, женщина вытирала руки о фартук и смотрела с той особой, внимательной, но не враждебной оценкой, какая бывает только у старых слуг.

— Мистер Торн, — произнесла она голосом, неожиданно для ее лет молодым и звонким. — Добро пожаловать. Я Эльфрида Крейг, здешняя экономка. Если вам что-либо понадобится, обращайтесь.

— Благодарю, миссис Крейг.

Она кивнула и скрылась за кухонной дверью. В воздухе еще держался легкий аромат выпечки, смешанный с едва уловимым, незнакомым мне запахом.

В первые дни я видел её лишь мельком. Хотя миссис Крейг была главной по хозяйству и стояла выше остальных слуг, держалась она на удивление скромно: всё делала сама, приносила подносы, убирала со столов, бесшумной тенью скользя по коридорам. Меня влекло узнать её ближе. И только во время уроков с подопечной я начал подмечать одну интересную деталь в её поведении: женщина оказалась очень привязана к дочери моего нанимателя.

Эта маленькая девочка, Роза Уизли (в которой я теперь подозревал Розу Малфой), была ребенком необычным. В свои девять лет она отличалась недетской серьезностью, говорила мало, но по существу, и все свободное время проводила либо с книгами, либо у окна, вглядываясь в пустошь. Училась она усердно, впитывая мои уроки, не пропуская занятий и не жалуясь на трудности. Миссис Крейг неотступно следовала за ней.

«Роза, деточка, надень платок, ветер холодный. Роза, милая, выпей молока с медом. Роза, драгоценная моя, не засиживайся допоздна, глаза испортишь».

Девочка слушалась — неохотно, но слушалась. Я видел в этом не просто послушание, а глубокую привязанность к той, что заменила ей мать.

Однажды, заглянув в библиотеку, я застал их вдвоём. Роза читала, склонив голову над книгой, а миссис Крейг стояла у неё за спиной и медленно, прядь за прядью, расчесывала её длинные каштановые волосы. В этом движении было столько нежности, что сердце мое сжалось.

— Вы очень любите её, — произнёс я, нарушая тишину.

Экономка подняла глаза. В них не мелькнуло и тени удивления.

— Люблю, — сказала она просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — А кому она нужна, кроме меня? Отец в горе света белого не видит, тётка Джинни — та лишь о себе печется. А ребенок один. Беззащитный.

— И вы… вы готовы её защищать?

Миссис Крейг горько усмехнулась. 

— Попробую. Кровь не моя, это верно. Да только за эти годы она мне родной стала. Как внучка, — помолчав, добавила она. — И если кто посмеет…

Она осеклась, не закончив. Да и незачем было. Я смотрел на её морщинистое лицо, на руки, загрубевшие от работы, и понимал: эта женщина ради девочки, которую вырастила с пелёнок, пойдёт до конца.

* * *

Вечером следующего дня, после возвращения из поместья Малфоев, я спустился на кухню — скорее из желания поговорить, чем от голода. Миссис Крейг хлопотала у плиты, и запах пирогов создавал тот особый уют, что так резко контрастировал с мрачными событиями, пережитыми мною недавно.

— Присаживайтесь, мистер Торн, — сказала она, не оборачиваясь. — Чайник горячий, пироги вот-вот поспеют.

Я сел за большой деревянный стол, весь испещренный следами ножей и залитый воском от свечей. «Сколько же историй хранит этот стол?» — подумалось мне.

— Вы давно здесь? — спросил я.

— Сорок лет, мистер Торн. Сорок лет, как порог переступила. Молодой была, наивной. Думала: год-другой поработаю, замуж выйду, детей нарожаю. А вышло вон как. Муж мой давно скончался от чахотки, и года не прожили вместе. Не один целитель помочь не смог. Своих детей не нажила, зато чужих вырастила. Все Уизли через мои руки прошли. И Рональд, и Джинни, и старшие, что теперь в Лондоне. А потом появилась Гермиона.

— Гермиона, — повторил я.

— Да. Хорошая была девочка. Умная, добрая, только… только не наше это всё.

— Что —«не наше»?

— История эта, — миссис Крейг махнула рукой в сторону окна, за которым темнел «Плачь ветров». — С Малфоями связанная. Не к добру это. Я с самого начала чуяла.

— Вы знали о них? О Гермионе и Драко Малфое?

— Знала, — просто ответила она. — Я всё знаю, мистер Торн. Стены имеют уши, а у меня глаза. Видела, как она бегала на пустошь, как он ждал её у скалы. И как возвращались — растрёпанные, счастливые, глаза горят. Но молчала.

— Почему?

— Не моего ума дело, — пожала плечами женщина. — Я слуга. Моё дело — пироги печь да за малыми приглядывать. А в чужие сердца соваться — не по мне.

Она замолчала, помешивая что-то в горшке.

— Могу я у вас кое-что спросить?

— Конечно, — не глядя на меня, ответила экономка.

— Не могли бы вы рассказать, как познакомились мистер Рональд и Гермиона?

Женщина оторвалась от своего занятия и посмотрела на меня поверх очков с крупными линзами.

— Пожалуй. Только начну чуть издалека, мистер Торн. Вы же не против? 

— Нет, нет. Мне интересно!

— Хорошо. Жили Уизли сначала не то чтобы праздно, как сейчас. Чистокровные волшебники из древнего рода, а беднее многих состоятельных магглов. Мистер Артур всё с маггловскими штучками возился, хотя что там они — магглы эти— интересного сделать-то могут? Миссис Молли даже по хозяйству мне помогала. Ни домовиков, ни лишних слуг позволить не могли. Детей куча, а денег — книзл наплакал. Но любили друг друга, это да. Любили.

— А Малфои здешние богачи? — спросил я.

— Малфои, — старуха поджала губы. — Другое дело. Богатство, власть, древняя кровь. Ну вы знаете.

Я кивнул.

Экономка вздохнула.

— Это потом мистер Артур получил наследство от дальнего родственника. Ох, имени его уж и не припомню. Да и не в том суть. С тех пор дело в гору и пошло.

— А каким был в детстве мистер Рональд?

— Мистер Рональд был славным мальчиком, — начала миссис Крейг. — Добрым, простым, без хитрости. Таким и остался, бедняга. Таким и остался.

Она замолчала, поправляя съехавшую шаль.

— Ох, давайте уж сразу о самом главном.

— О встрече? — уточнил я.

— О ней самой.

Я подался вперёд.

— Было это весной, — начала экономка, глядя куда-то поверх моей головы. — Году эдак в 1879-м, пожалуй. Да-да, мистеру Рональду тогда одиннадцать сравнялось. Бегал по пустоши как кролик дикий — всё ему было интересно. А Грейнджеры тогда только-только поселились в небольшом поместье неподалёку от «Норы». Как вы уже, наверно, знаете, они были магглы. Дочь у них — девочка лет восьми, худенькая, глазастая, с вечно растрёпанными кудряшками. Мистер Грейнджер, если правильно помню, адвокат в Лондоне; дела у него шли хорошо, вот и купил дом в этих краях. Для отдыха, значит. Для свежего воздуха.

Я кивнул.

— Ну, наш нынешний господин как узнал, что новые соседи появились, сразу побежал смотреть. Любопытный, как все мальчишки. Думал, может, ровесник какой, играть вместе будут. Прибегает он к ним в дом, а там, в саду, девочка сидит. Под деревом, с книжкой. Да не с картинками, как дети обычно читают, а с толстенной, взрослой книгой. И губы шевелятся — читает вслух сама себе.

От тихого голоса миссис Крейг я погрузился в мысли и представил, как маленький рыжий мальчик встретил девочку с кудряшками.

Рон подошёл поближе, кашлянул для приличия. Девочка подняла голову.

— Ты кто? — спросила она.

— Я Рон, — сказал мальчик. — Уизли. Я тут рядом живу. А ты?

— Гермиона Грейнджер, — ответила девочка, глядя на него так пристально, словно изучала. — Ты волшебник?

Рон аж поперхнулся. Откуда она знает? Магглы же не должны…

— А ты… с чего так решила-то? — выговорил он.

— Хм, не знаю. Просто чувствую, — сказала она, пожимая плечами. — В тебе есть что-то волшебное. Вон даже искорки вокруг тебя летают. У папы с мамой такого нет, а у тебя есть.

Рон растерялся. Ему строго-настрого запрещали говорить с магглами о магии. Но девочка смотрела на него такими молящими глазами, так искренне хотела знать…

— Ты права, я волшебник, — сказал он наконец.

Гермиона не испугалась. Даже не удивилась. Только кивнула, словно получила подтверждение чему-то давно известному.

— Я так и думала, — сказала девочка. — Я много читала о магии.

— Правда? Вижу, ты это любишь, — он указал на книгу в её руках. — А я книги скучными считаю.

— А мне нравится, — пожала плечами Гермиона. — Обычные люди часто про вас пишут. Только называют сказками. Но я-то знаю: это не сказки.

Тут экономка закашлялась, и звук этот вырвал меня из грёз.

— Вот так они и познакомились. Хозяин тогда ещё не знал, что эта встреча изменит всю его жизнь. Он просто рад был, что на пустоши появился кто-то, с кем можно поговорить. Братья у него старшие, вечно занятые, сестра маленькая, а тут — девочка, да ещё и умная, книжки читает, разговаривает как взрослая. Так они и сдружились. Всю весну пробегали вместе по пустоши. Хозяин мой показывал ей волшебные места, да книги по магии давал почитать из библиотеки. Она слушала, глаза горели, запоминала каждое слово. И читала — взахлёб, всё подряд. Хозяин удивлялся: как можно столько читать? А она говорила: «Как можно не читать? В книгах весь мир».

— Спасибо, миссис Крейг.

— Да что вы, обращайтесь. Мистер Уизли не больно-то любит вспоминать о своём прошлом. А я с радостью. Чего в себе хранить-то? Столько прожито, столько тайн схоронено…

Она взмахнула волшебной палочкой, позволяя ужину дойти под присмотром магии.

— Знаю, вы историю эту на бумаге хотите рассказать. Вы записывайте, мистер Торн, записывайте. Может, другим наука будет.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Но как вы…?

— Я же говорю: у стен — уши, а у меня…

— Глаза, — закончил я за неё.

Она чуть заметно усмехнулась.

— Только вот что скажу вам, мистер Торн. Если хотите правду узнать о покойной миссис Уизли и мистере Малфое — не у меня ищите. Я что могла, то рассказала. А её правда — вон там.

Она кивнула в сторону коридора, туда, где темнела лестница на второй этаж.

— Где?

— В бывшей спальне миссис Уизли. Секретер из красного дерева, в левом ящике — двойное дно. Там её дневник. Она всё записывала. Всю жизнь в «Вересковой пустоши». Все мысли, все чувства, все встречи. Я нашла его после её смерти, хотела сжечь, да рука не поднялась. Пусть, думаю, лежит. Может, кому и пригодится.

Я вскочил.

— Можно? Могу я…

— Можно, — кивнула миссис Крейг. — Только господину моему не сказывайте. Много не знает, да и не нужно ему.

Я поблагодарил и уже направился к двери, когда она окликнула меня.

— Мистер Торн, — сказала она. — Ещё одно. Про мистера Малфоя.

— Да?

— Вы думаете, он злодей? Чудовище? Демон во плоти?

Я молчал, не зная, что ответить.

— А я его мальчишкой помню, — тихо сказала миссис Крейг. — Худым, бледным, с глазами, полными тоски по матери. Отец его тиранил, друзей не было, лишь нянька — да и та особой любви к нему не питала. Много же дел он натворил, ох много…

— Я…

— Не думайте, я не оправдываю его, — перебила она. — Но это многое объясняет. Помните об этом, когда будете читать. Никто не рождается чудовищем.

Она помолчала несколько минут, глядя куда-то в сторону тёмного окна.

— И не верьте тому, кто скажет, что знает всю правду. Правда у каждого своя. У мистера Уизли — одна, у Гермионы — другая, у Драко Малфоя — третья. А где истина — одному Мерлину и ведомо.

Я лишь кивнул и вихрем устремился к заветной цели.

Дневник Гермионы Уизли оказался там, где и сказала миссис Крейг. Толстая тетрадь в кожаном переплёте, исписанная мелким, летящим почерком. Я бережно взял её в руки и почувствовал, как по пальцам пробежал холодок — словно сама покойница на мгновение коснулась меня.

В ту ночь я не сомкнул глаз, читая её записи. Я видел Драко её глазами —мальчиком, которого никто не любил, кроме неё. Видел пустошь, скалу, грозы — всё, что стало свидетелями их первой встречи.

С вашего позволения, я перескажу то, что поведала мне эта вещица. Можете верить, а можете нет. Но так встретились эти две одинокие души — среди камней и цветущего вереска.

* * *

Июль 1884 года выдался на редкость жарким. Даже здесь, на пустоши, где ветер никогда не стихает, воздух стоял тяжёлый и душный — словно перед великой грозой. Вереск цвёл так буйно, что холмы казались охваченными пурпурным пламенем; этот цвет, говорят, сводил с ума чувствительные натуры — а в здешних местах все натуры были чувствительны, ведь магия древних родов делала людей тоньше к велениям природы.

Драко Малфой возвращался с охоты. Ему тогда минуло шестнадцать — возраст, когда юноша уже считается мужчиной, но в душе ещё остаётся ребёнком. Отец его, Люциус, держал сына в строгости, требуя беспрекословного подчинения законам крови, но Драко, несмотря на всю выученную гордость, хранил в сердце память о матери — о той мягкости, что она дарила ему в детстве, о той способности чувствовать мир не только разумом, но и душой.

В тот день охота не задалась. Дичь словно чуяла неладное и пряталась в норах, не высовываясь. Молодой господин уже собрался повернуть назад, когда небо на западе начало темнеть с неестественной быстротой. Гроза надвигалась — не обычная, летняя, а та особенная, что рождается под воздействием древней магии этих мест. Воздух затрещал от напряжения, волосы на руках Драко встали дыбом, и конь его, серый жеребец по кличке Принц, затанцевал на месте, чуя приближение бури.

— Тихо, — прошептал Драко, поглаживая коня по холке. — Мы успеем до дождя.

Но непогода обрушилась внезапно — стеной воды, ветром, сбивающим с ног, и молниями, бившими в скалы с такой силой, что камни раскалывались. Драко с трудом удерживался в седле, когда конь, обезумев от страха, понёс его прямо в центр бури. Всё вокруг обратилось в белое марево — ни зги не видно, только грохот, вой и хлещущая по лицу вода.

Вдруг конь встал как вкопанный, едва не сбросив седока. Драко выругался, протёр глаза — и сквозь пелену дождя разглядел то, от чего замерло сердце.

На камне, посреди пустоши, сидела девушка.

Она промокла насквозь — тёмные кудри прилипли к лицу, лёгкое светлое платье, совсем не для такой погоды, облепило тело. Но она и не думала прятаться. Сидела неподвижно, задрав голову к небу, и улыбалась. Грозе, ветру, молниям — будто старым знакомым.

— Вы с ума сошли?! — закричал Драко, стараясь перекрыть грохот. — Здесь же опасно! Можно и умереть ненароком!

Девушка медленно повернула голову. Встретилась с ним взглядом — и в ту же секунду разряд ударил в скалу в двадцати шагах. Ослепительный белый свет залил всё вокруг, и Драко увидел её глаза. Карие. Почти чёрные в этой вспышке, а в глубине плясали золотые искры.

И ни капли страха. Только восторг.

— Вы тоже это чувствуете? — крикнула она, и голос её прозвучал ясно, словно не было вокруг ни грохота, ни воя. — Погода зовёт. Это место зовёт! Разве вы не слышите?

И тут Драко понял.

Он тоже чувствовал это с детства — зов бури, голос стихии, откликающийся на кровь. Но никогда не смел ответить. Отец учил другому: магию контролируют, подчиняют, держат в узде. А она… она отдавалась полностью. Без страха. Без стыда. Без попытки удержать.

— Слезайте! — крикнул он, соскакивая с коня. — Живо слезайте оттуда!

Он рванул к ней, схватил за руку — и дёрнул вниз, стаскивая с камня. Девушка не сопротивлялась. Но в то же мгновение, когда ладонь сомкнулась на её запястье, оба вздрогнули, будто их ударило током.

Сильнее любой молнии.

Она подняла на него глаза — и впервые в них мелькнуло что-то похожее на страх.

— Кто вы? — выдохнула она.

— Драко Малфой, — ответил он, не отпуская руки. — Наследник этих земель. А вот кто вы?

— Гермиона Грейнджер.

Он поморщился и отдёрнул руку — словно обжёгся.

Грейнджер.

Семья магглов, что поселилась у «Норы». Те, кого отец велел презирать. Те, чьё существование оскорбляет древнюю кровь Малфоев.

Так почему ладонь до сих пор горит?

Она смотрела на него без тени подобострастия или страха. Только любопытство и осторожность. Никто не смотрел на него так. Никто.

Это сбивало с толку. Злило. Притягивало.

— Там пещера, — бросил он резко, махнув рукой куда-то в сторону. — Идёмте. Переждём.

Она не спорила. Просто пошла за ним.

Ветер трепал её мокрые волосы, хлестал по лицу, но Гермиона, казалось, этого не замечала. Всё её внимание было отдано ему — наследнику пустоши, что шагал впереди, сжав челюсть и глядя строго прямо перед собой.

Драко же старался не смотреть.

Старался не замечать, как мокрое платье облепило худые плечи, как она дрожит — мелко, почти незаметно, но он видел. Старался не чувствовать, как магия бурлит в крови, откликаясь на её присутствие — громче, чем на любой зов стихии. Но чувствовал, словно они были двумя половинами одного целого, разлучёнными давным-давно и только сейчас нашедшими друг друга.

Гермиона мягко улыбалась ему в спину. Будто знала его мысли.

* * *

Пещера оказалась неглубокой, но сухой. Драко развёл огонь — щелчком пальцев, даже без палочки.

Она уставилась на пламя, потом на него.

— Так вы волшебник, — выдохнула она.

Это был не вопрос.

— А вы — маггла, — ответил он, вскинув подбородок. — Но не бойтесь. Я позабочусь, чтобы вы ничего не вспомнили.

— О чём не вспомнила?

— Обо мне. — Он отвернулся к огню. — Когда стихия стихнет.

Она усмехнулась.

— Мои родители — магглы, — поправила она. — А я… сама не знаю, кто я. Магия во мне есть — это я точно знаю. Но меня никто не учил. Отец говорит… — она запнулась, отвела взгляд. — Говорит, это болезнь. Что это от лукавого.

Она подняла на него глаза — тёмные, глубокие, в которых плясали отблески огня.

— Разве вы не почувствовали?

Драко фыркнул.

— Это правда, мисс Грейнджер. Вы необычная. Я бы даже сказал — с придурью.

Она не обиделась. Только повела бровью.

— А насчёт ваших родителей… — он помедлил. — Я не удивлён. Магглы. Они ничего не понимают.

— А вы, значит, понимаете?

Он замер.

Понимал ли?

Должен был. Как наследник старинного рода. Как сын своего отца. Драко знал то, что вбивали в него с детства: магия — это сила. Это власть. Это право чистокровных.

Но сейчас, глядя на неё — мокрую, продрогшую, — он впервые подумал: а если отец ошибался?

Если всё, чему его учили, — только половина правды?

А другая половина — сидит напротив и ждёт ответа.

— Я думаю, магия не выбирает по крови, — тихо сказал он и сам удивился собственным словам. — Она просто… есть. В ком-то больше, в ком-то меньше.

Гермиона долго смотрела на него. Потом вдруг улыбнулась — открыто, светло, и улыбка эта осветила пещеру ярче огня.

— Вы один из тех, кто не сказал этого слова. Ну, «грязнокровка»— произнесла она тихо. — Кто не посмотрел на меня с презрением. Спасибо.

Драко дёрнул плечом, пряча глаза.

— Значит, я не первый чистокровный, с кем вы познакомились, мисс Грейнджер? Даже слово знаете. — он сделал паузу. — И не за что меня благодарить. Я не сказал, что я так не думаю.

— Но вы и не произнесли это вслух, — выпалила она. — А это уже много. Обычно такие, как вы, сразу говорят, что думают. Забывая о приличиях.

Наступила тишина.

Драко никогда не был молчуном — скорее наоборот. Но сейчас в голове не осталось ни одной мысли, ни одной фразы, которую он мог бы бросить в эту тишину. Всё его внимание было приковано к одному — к её дыханию. Тихому, ровному, живому.

Она заговорила первой.

— Гермиона.

— Простите? — Он поднял голову, непонимающе глядя на неё.

— Вы можете звать меня по имени. Не надо этого «мисс Грейнджер». Мы примерно одного возраста.

Драко медленно, по слогам, будто пробуя на вкус, произнёс:

— Гер-ми-о-на.

Он бегло оглядел девушку с ног до головы, а затем продолжил:

— На вид вам не больше четырнадцати. Совсем дитя.

Она смотрела на него в упор, без тени смущения.

— Вы почти правы. Мне тринадцать. Но не смейте думать обо мне как о ребёнке. Я уже женщина.

— Тогда, Гермиона, зови меня просто Драко. Но только при личных встречах. На людях — как подобает моему статусу.

— О!

— Что? — насторожился он.

— Ты сказал «при личных встречах». Значит, мы ещё увидимся? — Она подалась вперёд, глаза загорелись. — И память останется при мне? Я не забуду? О, это…

— Тише, — буркнул он, отворачиваясь, но уголки губ дрогнули. — Не радуйся раньше времени.

Она засмеялась — легко, звонко, как ребёнок, которому подарили целый мир.

А потом выглянула из пещеры.

— Драко! — крикнула она через плечо. — Погода наладилась! Мы свободны!

От своего собственного имени, так легко соскользнувшего с её уст, у него защемило в груди.

Он вдруг вспомнил мать. Как она звала его — тихо, нежно. Только в такие минуты Драко любил своё грозное имя, данное отцом.

— Я отвезу тебя домой, — сказал мужчина, подходя к ней.

— Только не домой. Я сейчас проживаю в «Норе». Дружу с Роном Уизли, твоим соседом. — Она запнулась, но договорила: — Его родители пригласили меня погостить. На пару месяцев.

Драко замер.

— Уизли, — повторил он, и губы его искривились в злой усмешке. — Вот как.

Он отступил на шаг.

— Возьми моего коня. Он довезёт.

— Ты не поедешь со мной? — спросила Гермиона тихо, стараясь не замечать, как изменилось его лицо.

— Мы не ладим, — отрезал он.

Малфой помог ей забраться в седло.

— Не бойся за коня, — сказал он, поправляя стремя. — Дорогу найдёт.

Девушка посмотрела на него сверху вниз — серые глаза, лицо, которое уже начало ей сниться.

— Мы ещё увидимся?

Он задрал голову, встретился с ней взглядом.

— Не забывай: я владею этими землями.

Она открыла рот, чтобы спросить «Когда?», но он резко хлопнул коня по крупу. Жеребец всхрапнул и рванул вниз по склону — к «Норе», к Уизли, прочь от него.

Драко стоял и смотрел вслед, пока тёмная точка не растаяла в серой мгле.

* * *

На этом я, пожалуй, прерву свой рассказ.

Просмотрев вскользь записи, хочу заметить: почти всё, что писала юная Гермиона, касалось Драко Малфоя. Быть может, вести дневник её сподвигла та внезапная встреча — и те чувства, что она испытала, коснувшись руки красивого незнакомца. Мало ли, исполнит он свою угрозу? Сотрёт из памяти всё, что заставило её сердце биться быстрее? Но это лишь мои домыслы.

Долго сидел я той ночью, перебирая в памяти рассказ старой экономки и первые страницы дневника покойной миссис Уизли. Детство Рона, его первая встреча с соседской девочкой, первая невинная влюблённость, Драко и Гермиона в пещере во время бури — всё вставало передо мной как живое.

Бедный мистер Уизли.

Бедный, честный Рон, который всю жизнь любил женщину, чьё сердце принадлежало другому. Который растит чужого ребёнка как своего. Который молчал и терпел — потому что иначе не умел.

Но кто я такой, чтобы судить?

Я здесь лишь для того, чтобы поведать вам эту историю. На чью бы сторону я ни встал — только вам решать для себя, кто прав, а кто виноват.

Всякий, кто берёт в руки чужой дневник, совершает непростительное. Но есть времена, когда это становится долгом — когда мёртвые не могут говорить сами, и только исписанные страницы хранят их голоса.

Я сознавал всю неприглядность своего поступка. И все же, когда миссис Крейг рассказала, где искать пожелтевшую от времени тетрадь, я понял: отказаться — значит предать память той, чья история ещё не рассказана до конца.

По крайней мере, я так себя успокаивал.

Целую неделю я боролся с искушением. Открывал ящик стола, смотрел на тетрадь — и снова закрывал. Но чем дольше я сопротивлялся, тем сильнее меня тянуло к ней.

Почему эта история так завладела мной? Было ли в дневнике проклятие? Или сама покойная миссис Гермиона Грейнджер-Уизли нашёптывала мне по ночам, требуя, чтобы я прочёл?

Сегодня я сдался.

Ночью, запершись в своей комнате при свете одинокой свечи, я снова раскрыл её дневник.

Руки мои дрожали. Каждая страница дышала такой жизнью, такой страстью, такой болью, что я словно сам становился свидетелем этой любви, рождавшейся на пустоши под вечно хмурым небом.

Особенно одна запись привлекла моё внимание — та, что помечена 31 августа 1884 года. День, когда они встретились снова после месяца разлуки. День, когда всё началось по-настоящему.

И голос её зазвучал во мне.

* * *

Целый месяц минул с той грозы. С той пещеры. С того дня, когда рука Драко коснулась её — и мир перевернулся.

Месяц Гермиона жила как во сне. Ела, пила, говорила с людьми, читала — но мыслями была там. На пустоши. В пещере. Рядом с ним.

Она не искала встречи. Гордость не позволяла.

«Если захочет — найдёт сам», — шептала она себе каждую ночь, глядя в тёмный потолок и слушая, как ветер воет за окнами «Норы».

А сердце кричало. Рвалось на пустошь. К скале. К нему.

И сегодня она не выдержала.

Утро выдалось серое, тяжёлое — такие бывают перед долгой непогодой. Ветер гнал по небу тучи, вереск колыхался, словно море, и вся пустошь дышала ожиданием.

Гермиона накинула плащ и вышла из дому, не сказав никому ни слова.

Миссис Крейг смотрела ей вслед из кухонного окна, но не окликнула.

Она всегда знала больше, чем говорила.

Девушка шла долго. Ноги сами несли её к скале. Той самой, где она стояла под молниями, а он примчался на сером коне — спасать безумную девчонку.

Сердце колотилось где-то в горле. Она сама не знала: хочет найти его там — или боится этого больше всего на свете?

Кругом — пустота. Только ветер. Только вереск. Только далёкие крики птиц.

Гермиона поднялась на скалу и замерла.

Драко стоял там.

Стоял спиной к ней — лицом к своему поместью, темнеющему на соседней вершине.

Гермиона знала: местные называют поместье Малфоев «Плачем ветров» и считают проклятым. Так сказал ей милый Рон. Но она не верила в эти россказни.

Она смотрела на него.

Ветер трепал платиновые волосы, раздувал полы чёрного плаща, но он стоял неподвижно — словно врос в скалу. Стал её частью.

Гермиона боялась дышать. Боялась, что он исчезнет. Растает, как утренний туман, стоит ей только подать голос.

Но Драко словно почувствовал присутствие девушки.

Он обернулся медленно — и когда их взгляды встретились, Гермиона увидела в его глазах то же, что разрывало ей грудь все эти месяцы.

Тоску.

И тихую, невысказанную радость.

— Ты пришла, — сказал он.

Голос его был хриплым — словно он не говорил все эти дни. И в нем ей послышалось облегчение. Такое огромное, что у неё защипало в глазах.

— Ты ждал? — спросила она.

— Каждый день.

Мужчина сделал шаг к ней. Потом ещё один.

Гермиона шагнула навстречу.

Они остановились в трёх футах друг от друга, и ветер выл между ними — но она не чувствовала холода.

— Я думал, ты не придёшь, — сказал он тихо. — Решила, что не стоит связываться с таким, как я.

— А я думала, ты не захочешь меня видеть, — ответила Гермиона. — Что та встреча была нелепой случайностью. Что ты забыл.

Драко молчал. Только смотрел — так, что у неё перехватило дыхание.

— Забыть тебя? — он усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Гермиона, я каждую ночь видел тебя во сне. Каждый день смотрел на эту скалу и ждал. Я с ума сходил все тридцать дней. Спрашивал себя: зачем ты ей? Что ты можешь ей дать, кроме боли? И не находил ответа.

Мужчина замолчал — в горле его пересохло, и он с трудом сглотнул и продолжил: 

— Но забыть не мог.

— И я не могла, — выдохнула девушка.

Они стояли и смотрели друг на друга. Ветер стихал — словно пустошь затаила дыхание, наблюдая за ними.

— Пойдём, — произнёс Малфой наконец. — В пещеру. Там теплее.

Драко протянул ей руку.

Гермиона взяла её — и в ту же секунду знакомый разряд обжёг ладони, пробежал по венам, пронзил всё тело до самого сердца. Она вздрогнула, подняла глаза и поняла: он почувствовал то же самое.

— Что это? — голос его сорвался на шёпот. — Что между нами?

— Не знаю, — ответила она честно. — Но это сильнее меня.

— И меня.

Они пошли к пещере, не разнимая рук. Пустошь молчала, провожая их взглядом.

* * *

В пещере было темно и прохладно. Драко развёл огонь одним щелчком пальцев, как и в тот раз — и сразу стало уютнее. Гермиона села на камень, он устроился напротив, и они долго молчали, глядя друг на друга сквозь пляшущее пламя.

— Расскажи о себе, — попросила девушка наконец. — Я так мало о тебе знаю. Только то, что говорят другие. А другим я не верю.

— И зачем это тебе?

— Я хочу быть тебе другом.

Малфой поднял на неё глаза.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Откуда ты? Какой ты? Чего боишься? О чём мечтаешь?

Драко усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Мечтаю? — переспросил он. — Малфои не мечтают, Гермиона. Малфои планируют. Добиваются. Властвуют. Мечты — для слабаков.

Она смотрела на него сквозь огонь — пристально, не мигая.

— А ты? — тихо сказала девушка. — Не Малфои. Ты — Драко.

Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом — и Гермиона увидела, как в глубине его серых глаз что-то дрогнуло.

— Я не знаю, кто я, — тихо произнёс он. — Столько лет пытался быть тем, кого хотят видеть другие, что потерял себя. Отец хочет видеть наследника — холодного, расчётливого. Мать, пока была жива, хотела видеть доброго мальчика. Учителя — способного ученика. Друзья… если это можно назвать друзьями — лидера. А я… — он запнулся. — Я просто устал. Да и был ли я когда-нибудь кем-то кроме Малфоя? Вряд ли. 

Юноша замолчал, уставившись в огонь. Гермиона смотрела на его лицо — острое, бледное, красивое до боли — и чувствовала, как сердце разрывается от жалости и нежности.

— А каким ты хочешь быть? — спросила девушка тихо.

Драко помедлил с ответом, глядя в огонь.

— Свободным, — произнёс он неожиданно. — Просто свободным. От долга, от обязательств, от этого вечного чувства, что ты должен… соответствовать. Хочу делать то, что хочу. Любить, что или кого хочу. Жить, как хочу.

Он горько улыбнулся.

— Но это невозможно.

— Почему?

— Потому что я Малфой. — В голосе его зазвенела сталь. — Это не имя, Гермиона. Это клетка, из которой нет выхода. 

Драко посмотрел на неё — и в глазах его стояла такая тоска, что Гермиона не выдержала. Пересела ближе и взяла его за руку в утешающем жесте.

— Ты можешь быть свободным, — тихо сказала она. — Если захочешь. Надо только решиться.

Он дёрнул уголком губ — не то усмешка, не то гримаса боли.

— Решиться на что? Бросить всё? Отца? Род? Наследство? — Голос его зазвенел. — И что потом? Жить в нищете? Прятаться по углам? Быть изгоем?

Гермиона сжала его пальцы — крепче, чем собиралась.

— Ты будешь не один.

Драко долго смотрел на неё. Потом поднёс её руку к губам и поцеловал — легко, невинно, едва касаясь.

— Ты даже не представляешь, что говоришь, — прошептал он. — Ты не знаешь, на что способен мой отец. Не знаешь, что значит быть врагом Малфоев. Не знаешь…

— Я знаю одно: я не хочу терять тебя.

Он закрыл глаза.

Гермиона видела, как Драко борется с собой: с желанием поверить, с привычкой не доверять никому и со страхом, который, казалось, отравил его чистую кровь.

— Теперь ты мой друг, Гермиона. Ещё ни с кем я не был столь откровенным. Даже с матерью. Я тоже не хочу терять тебя, — произнёс он наконец. Голос его дрогнул. — И это самое страшное.

* * *

Они проговорили до вечера.

Драко рассказывал о детстве — о Нарциссе, что была единственным светом в его жизни; о Люциусе , требовавшем невозможного; о пустоши, что стала его единственным другом.

Гермиона говорила о себе — о родителях-магглах, которые любили её, но не понимали; о книгах, в которых она пряталась от реальности; о магии, что жгла изнутри и не находила выхода.

Огонь в пещере догорал, но им обоим было тепло.

— Твоя магия — как ты сама, — тихо сказал Драко. — Дикая. Сильная. Необузданная. Ты столько лет прятала её, сейчас нужно выпустить её на свободу.

Гермиона подняла на него глаза.

— Как?

Он кивнул в сторону выхода из пещеры.

— Пустошь поможет. Здесь живет древняя магия. Она откликнется на твой зов. Как тогда с грозой. Ты же почувствовала, правда? Просто попробуй.

Гермиона встала и вышла из пещеры.

Пустошь лежала перед ней — увядающая, но прекрасная в своём августовском наряде. Ветер стих, и в воздухе повисла странная, звенящая тишина.

— Закрой глаза, — раздался голос Драко за спиной. — Постарайся почувствовать землю под ногами. Вереск. Камни. Воздух. Представь, что всё это — часть тебя и позови.

Гермиона закрыла глаза.

Сначала — ничего. Только темнота и тишина.

Но потом она почувствовала.

Земля под ногами пульсировала — словно живое сердце. Вереск шептал на древнем языке, незнакомом, но странно понятном. Ветер касался кожи, и в этом угадывалось что-то живое и ждущее. 

— Позови, — шепнул Драко.

Гермиона сделала так, как он сказал ей. Не словами — всем существом.

И земля ответила на её зов.

Цветы вокруг неё засветились — слабо, едва заметно. Тысячи крошечных искр взметнулись в воздух и закружились, словно светлячки в летнюю ночь.

Гермиона открыла глаза и ахнула.

— Боже. Это я сделала?

Драко улыбнулся — впервые за весь день так открыто, так легко.

— Ты. Это место признало тебя. Теперь ты своя здесь.

Она смотрела на искры, танцующие в воздухе, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Впервые в жизни её магия не пугала. Не была странной болезнью, проделкой злых духов или насмешкой судьбы. Она была частью Гермионы — прекрасной, естественной, и — самое главное — правильной.

— Спасибо, — прошептала девушка.

— За что?

— За то, что показал мне меня настоящую.

Драко подошёл ближе. Искры кружились вокруг них, освещая его лицо — такое близкое, такое родное теперь.

— Ты прекрасна, — тихо сказал он. — Самая прекрасная из всех, кого я видел.

И поцеловал её в щёку.

Гермиона закрыла глаза, ловя это мгновение. Внутри неё всё кричало о большем — о поцелуе, жадном, долгом, том, от которого исчезает мир. О таких она читала в маминых книгах, тайком, замирая от стыда и восторга. Она знала: Драко не позволит себе этого. Для него она — ребёнок. Милая тринадцатилетняя девочка, которую нужно беречь, а не желать.

Но сейчас она довольствовалась этим. Этим робким касанием губ. Его руками на своей талии. Его дыханием. И пустошью, что благословляла их тысячами огней. 

Солнце клонилось к закату, когда они решили расстаться. Склон горел золотом и пурпуром, и Гермиона чувствовала себя частью этой красоты.

— Я должен идти, — сказал Драко нехотя. — Отец наверняка заметил отсутствие. Я и не думал, что мы проведем здесь весь день.

— Когда мы увидимся снова?

— Завтра. И послезавтра. И всегда, когда захочешь. Только позови, и я приду. 

Драко взял её лицо в ладони. Осторожно, будто она была из фарфора.

— Я чувствую: ты изменила меня, Гермиона. Всего за один день. — Он провёл большим пальцем по её скуле, едва касаясь. — Я не знаю, что будет дальше. Но знаю одно: я не хочу жить без тебя.

Сердце её замерло в ожидании.

— Будь моей названой сестрой!

Гермиона моргнула. Потом ещё раз.

— Ох, я… Драко, конечно! — выдохнула она, пряча улыбку.

Он улыбнулся в ответ — светло, почти по-детски.

— До встречи.

Поцеловав её в лоб, он исчез за скалой.

А она стояла и смотрела на закат, и сердце её пело. В тот миг Гермиона поняла: вот оно, то самое чувство, о котором она читала в книгах. То, ради чего стоит жить. То, что сильнее страха, сильнее чужих запретов, сильнее всего на свете.

Гермиона вернулась в поместье Уизли затемно.

Миссис Крейг ждала её с ужином. Сидела у стола, подперев щеку ладонью. Увидев Гермиону, она ничего не спросила. Только посмотрела долгим, тяжёлым взглядом — так, как смотрят на тех, кто стоит на краю пропасти и не видит этого.

— Садись, остынет ведь, — сказала она буднично, кивнув на тарелку.

Гермиона села. Взяла ложку. Но есть не могла — только водила ею по тарелке, чувствуя на себе этот взгляд.

Экономка покачала головой.

— Береги себя, девочка, — тихо сказала она наконец. — Малфои не прощают ошибок.

Гермиона не поняла тогда, что женщина имела в виду.

* * *

Дочитав, внизу я заметил приписку — и мокрый след, расплывшийся на бумаге: «Теперь я поняла, что вы были правы, миссис Крейг».

Я закрыл дневник и долго сидел неподвижно. Перед глазами стояли они двое — юные, мечтательные, стоящие на пустоши в окружении светящегося вереска. Таким никто никогда не видел Драко Малфоя. Таким — никто и никогда не мог бы его представить.

И всё же это было на самом деле. Любовь — чистая и светлая — рождалась на этих холмах, под этим вечно хмурым небом. И погибла.

От чего? От гордости? От страха? От жестокости мира, не прощающего тем, кто любит не по правилам?

Я не знал ответа. Знал лишь только то, что обязан продолжать читать. Должен узнать, как и почему погибла эта любовь. Понять, что сделало Драко Малфоя тем, кем он стал. Тем, кто разбивает сердца — и не замечает этого.

Свеча моя догорела почти до основания, и комната погрузилась в густой полумрак. За окном уже давно была ночь — та особенная ночь, когда ветер затихает, словно прислушиваясь к чему-то, а луна заливает снег серебряным светом.

Я отложил дневник на столик у кровати и потянулся, разминая затёкшую шею. Сколько же времени я просидел за чтением? Часы пробили полночь — я слышал их бой где-то внизу. Тело ныло от усталости, веки слипались, но в голове всё ещё звучал её голос, её слова, её любовь.

Я сменил одежды, погасил остатки свечи и лёг в постель, надеясь, что сон придёт быстро и без сновидений. Но Морфей не торопился впускать меня в своё царство. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к дыханию старого дома, к скрипу половиц, к далёкому уханью совы.

И вдруг я услышал стук. Тихий, ритмичный и настойчивый.

Тук-тук-тук.

Я замер.

Стук повторился — на этот раз громче, отчётливее. Он доносился за окном.

Я медленно повернул голову.

Луна светила ярко, заливая комнату призрачным светом. И в нем я увидел её.

Миссис Уизли парила за стеклом.

Бледная. Почти прозрачная. В том самом светлом платье, в котором, судя по дневнику, она ходила на пустошь. Тёмные кудри разметались по плечам — намокшие, хотя дождя или снегопада не было, — и прилипли к бледным щекам. Глаза её — огромные, тёмные, пустые — смотрели прямо на меня. Сквозь меня.

Она подняла руку и снова постучала костяшками по стеклу.

Тук-тук-тук.

— Холодно, — выдохнула она. Голос её был тих, как шелест листьев под утренним ветром. — Холодно…

Я вскочил с кровати и попятился, ударившись спиной о стену. Руки дрожали, сердце колотилось, грозясь вырваться из грудной клетки.

— Впусти, — прошептала она, прижимая ладони к стеклу. — Впусти…

— Ты… ты мертва, — выдавил я. — Тебя нет.

— Холодно, — повторила она, не слыша. Не видя. — Открой окно и впусти меня, Драко…

Гермиона провела руками по стеклу — медленно, слепо, словно пытаясь нащупать щеколду в этом призрачном свете. Глаза её смотрели пусто и ровно. Не мигая.

— Иди к мистеру Малфою, призрак , — прошептал я, прижимаясь к стене. — Иди к нему.

— Драко, — эхом отозвалась она. — Драко… приди ко мне… я зову тебя… на наше место… холодно…

Она снова постучала. Тихо. Монотонно.

Тук-тук-тук.

— Открой… впусти меня домой… холодно…

Я зажмурился и закрыл уши руками — но стук проникал сквозь мои ладони. Ее бледный образ — сквозь веки. Прямо в самую душу. 

Я упал на колени и зашептал молитвы, какие только мог знать волшебник. Никогда не был особенно набожен — но сейчас цеплялся за них, как за единственное избавление от кошмара. 

Но стук не прекращался.

— Почему не впускаешь?… Не приходишь? Холодно…

Сколько это длилось? Минуту? Час? Вечность?

Я потерял счёт времени. Сидел на полу, сжавшись в комок, и молился, чтобы это кончилось.

А потом — тишина.

Я долго не решался поднять голову. Боялся увидеть её снова. Боялся, что она всё ещё там — за стеклом, смотрит пустыми глазами и стучит. Стучит. Стучит…

Но когда я наконец осмелился взглянуть, за окном было пусто.

Луна продолжала светить в прозрачное стекло. Никакой фигуры за ним не было.

Я кое-как дополз до кровати, забрался под одеяло — и провалился в сон. Тяжёлый и, хвала Мерлину, без сновидений.

* * *

Утром я проснулся от яркого солнца, бьющего в окно. За стеклом сиял склон, покрытый белоснежным снегом — мирный, спокойный, залитый светом. Птицы пели, ветер ласково шевелил ветви голых деревьев.

Я сел на кровати, оглядывая комнату. Дневник Гермионы лежал на столике. Моя одежда висела на стуле. Всё было обычно, буднично.

— Ох, это был сон, — выдохнул я с облегчением. — Просто сон. Страшный сон от переутомления и долгого чтения.

Я усмехнулся собственной глупости и встал, намереваясь одеться и спуститься к завтраку. Подошёл к окну, чтобы задернуть шторы — и замер.

На стекле, с внешней стороны, чётко отпечаталась ладонь.

Тонкая и изящная. С длинными пальцами.

Определенно, это была женская ладонь.

Она была словно вырезана из инея. Пальцы чуть расставлены, словно кто-то прижимал руку к стеклу, прося о помощи.

Я протянул руку и приложил к отпечатку.

Ладонь была меньше моей.

Холод от стекла пробирал до костей — хотя солнце уже пригревало.

— Это был не сон, — прошептал я.

Я долго стоял так — прижимая ладонь к отпечатку её руки — и чувствовал, как по спине стекает пот. Я отдёрнул руку и быстро оделся.

Внизу меня ждал завтрак. Миссис Крейг с её пирогами и Роза с книгой.

Обычная жизнь. Обычное утро.

Я не рассказал никому о том, что видел ночью.

Вы могли бы подумать и спросить: «Элиас, как ты можешь бояться призраков? Разве их не полно в Хогвартсе?» Я вам отвечу, что никогда не испытывал восторга при виде Серой Дамы или Кровавого Барона. Эти бедные души всегда вызывали у меня непреодолимый ужас! Я старался избегать встречи с ними любыми способами. Даже прогуливал Историю магии с профессором Бинсом.

Но не смотря на страх, что охватил меня в ту ночь, я не смог стереть тот отпечаток.

Он остался там — на внешней стороне. Напоминал мне о том, что было. И о том, что я должен сделать.

Пойти к нему. К Драко Малфою. И сказать то, что она просила — пусть даже теми немногими словами, что повторяла всю ночь.

Холодно. Впусти. Приди…

Пустит ли тот человек меня на порог снова? Смогу ли я узнать Его правду и рассказать, что видел Гермиону? Я не знаю. Не знаю, поверит ли мистер Малфой мне. Но меня не покидало ощущение: если я не пойду, она будет возвращаться. Снова и снова. И каждую ночь стучать в моё окно. А я этого не выдержу.

Никто бы не выдержал.

Три ночи подряд я прибегал к снотворному зелью. Миссис Крейг готовила его без лишних расспросов, но взгляд её с каждым разом становился всё тяжелее. Должно быть, миссис Уизли испытывала нечто подобное после встреч с Драко Малфоем — когда тебя видят насквозь, но молчат, предоставляя самому нести свой грех.

Зелье дарило мне глубокий, пустой сон — без сновидений, без памяти, без страха. Именно то, что нужно. Но стоило хоть раз забыть принять свои положенные пять капель — и ровно в полночь я слышал его.

Тот же тихий, размеренный стук.

Тук-тук-тук.

Она являлась каждую ночь. Я больше не смел смотреть в окно — единственного раза было довольно. Но по утрам, когда солнце заливало комнату, я находил подтверждения её визитов.

Всё те же отпечатки ладоней.

Они появлялись на стекле снаружи — тонкие, изящные, с длинными пальцами. Точь-в-точь как в первый раз. Иногда один. Иногда два. Иногда три — словно она не могла решить, с какой стороны до меня достучаться.

Я так и не осмелился прикоснуться к ним.

Это было бессмысленно — каждое утро появлялись новые. И в то же время мне казалось почти кощунством уничтожать эти следы. Словно стирать последние приветы от той, которая уже отошла в иной мир.

Сегодня поутру я насчитал пять. Пять отпечатков на моём окне.

Они располагались слева направо — аккуратной вереницей, будто она медленно шла вдоль дома, касаясь холодного стекла, заглядывая в мою спальню. И всё надеялась, что на сей раз я впущу её.

Я отвернулся и принялся одеваться при свете одинокого пламени — магические светильники в «Норе» зажигали лишь в общей гостиной, здесь, в комнатах для гостей, царил полумрак, к которому я уже успел привыкнуть.

Сегодня предстоял урок с Розой — и я не смел опоздать. Девочка ждала каждого занятия по заклинаниям с таким нетерпением, что это стало единственным светлым пятном в моих днях, омрачённых ночными страхами. В её серых глазах, так похожих на отцовские, я находил временное забвение от того, что творилось по ночам за моим окном.

* * *

Роза сидела за маленьким столиком в учебной комнате, когда я вошёл. Перед ней лежала волшебная палочка — её первая настоящая палочка, которую мистер Уизли заказал в Косом Переулке у Олливандера специально к началу занятий. Девочка смотрела на неё с таким благоговением, что я невольно вспомнил, как сам когда-то смотрел на свою. Ничто не может сравниться с тем мгновением, когда ты впервые берёшь в руки палочку. Ту самую, что предназначена для тебя.

— Мистер Торн! — воскликнула она, едва я переступил порог. — Я уже всё приготовила. И палочка моя… она сегодня излучает какое-то тепло, вы не представляете!

Я улыбнулся, глядя на её сияющее лицо.

— Похоже, она воодушевлена ничуть не меньше самой маленькой мисс.

Роза была ребёнком серьёзным и хорошо воспитанным, но так же живым, любопытным, открытым и полным восторга перед миром магии. И это казалось мне удивительным, учитывая, что девочка росла без материнской любви и ласки. И всё же она умудрялась сохранять этот свет. Быть может, то была заслуга миссис Крейг и мистера Уизли — а может, сама Гермиона успела посеять в дочери достаточно тепла, прежде чем уйти.

— Палочка всегда чувствует своего хозяина, — добавил я, усаживаясь напротив. — Сегодня мы будем изучать световые чары. Научимся простейшему заклинанию «Люмос». Чтобы мисс Роза всегда могла найти путь, даже если кругом — кромешная тьма.

Глаза её загорелись.

— Я знаю его, мистер Торн! Я читала про это заклинание, и папа часто вызывал свет палочкой… — Она запнулась, потупилась. — Но у меня всегда плохо получалось.

— Ничего, — поспешил я приободрить свою ученицу. — Даже я не мог с первого раза вызвать «Люмос», хотя учителя считали меня одним из самых одарённых студентов Хогвартса.

— Ох, вы учились в Хогвартсе? — Глаза Розы расширились. — Как здорово! Самой любимой книгой моей мамы была история об этой школе. И папа там учился. — Она подалась вперёд. — Вы были знакомы в учебные годы?

Я покачал головой.

— Нет, к сожалению. В школе четыре факультета и множество студентов. К тому же я был поглощён учёбой и подготовкой к экзаменам — из библиотеки не вылезал. Сокурсники называли меня «книжным червём». Хотя, признаться, читали они не меньше моего.

— Какие грубые, — нахмурилась Роза.

— Я не обращал внимания, — улыбнулся я. — Ну что, начнём?

— Да!

— Итак, как я уже сказал, это простое заклятие света. У него есть разновидности: «Люмос Максима» и «Люмос Солем». Контрзаклинание — «Нокс». Что ж, попробуете?

Девочка энергично закивала.

— Сосредоточьтесь. Вытяните руку и представьте, как загорается огонёк. Направьте магию в палочку. И произнесите чётко: Люмос.

Роза зажмурилась, крепко сжала палочку в ладони и тихо проговорила:

— Люмос.

Ничего не произошло.

— Не расстраивайтесь, мисс, — сказал я мягко. — Как я уже упоминал, с первого раза мало у кого получается. Попробуйте ещё раз, только не сжимайте палочку так сильно. Представьте, что она — продолжение вашей руки.

Девочка кивнула, сделала глубокий вдох и повторила попытку.

На этот раз палочка слабо замерцала — всего на секунду, не больше, но я успел заметить этот дрожащий огонёк.

— Получилось! — Роза подпрыгнула на стуле. — Вы видели? Видели?! — Она вдруг осеклась, вспомнив о приличиях. — Ох, простите, учитель…

— Ничего, — улыбнулся я. — И да, я всё видел. Вы делаете успехи, мисс.

— Могу я попробовать ещё раз?

— Я здесь именно для этого.

Следующие полчаса мы посвятили отработке «Люмоса». К концу урока Роза могла зажигать яркий свет, озарявший всю комнату почти без усилий.

Дверь отворилась, и вошёл мистер Уизли.

Он выглядел усталым — ещё более усталым, чем обычно. Тени под глазами стали глубже, движения — медленнее. Должно быть, тоже не спал ночами. Интересно, слышал ли он стук? Видел ли отпечатки на окнах? Или его терзали другие призраки — те, что живут в собственной голове, а не за стеклом?

— Папа, доброе утро! — Роза вскочила со стула, присела в реверансе и тут же подбежала к отцу, схватив его за руку. — Папа, смотри, чему я научилась.

Она вскинула палочку и звонко скомандовала:

— Люмос Максима!

На конце палочки загорелся огонёк — сперва слабый, но через мгновение вспыхнул так ярко, что мы невольно зажмурились.

— Нокс, — произнесла девочка, и свет погас.

Мистер Уизли замер. Лишь на миг мне показалось, что в глазах его блеснули слёзы — но он моргнул, и видение исчезло.

— Молодец, — сказал он тихо, присаживаясь на корточки перед дочерью. — Ну и сильная же волшебница у меня растёт.

— Мистер Торн говорит, у меня талант, — без тени хвастовства произнесла Роза.

— Я в этом не сомневаюсь.

Он погладил её по голове, и в этом жесте было столько нежности, столько заботы, что я невольно отвёл взгляд.

Этот человек потерял любимую. Потерял из-за ребёнка — чужого ребёнка. И всё же находил в себе силы любить так сильно, так безоглядно. Многие ли из нас способны на такое?

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал мистер Уизли, мягко подталкивая дочь к двери. — Ступай на улицу. Снег выпал — вон какие сугробы намело.

Роза широко улыбнулась, обняла отца и, поблагодарив меня за урок, умчалась. Через минуту хлопнула входная дверь, а затем до нас донёсся её звонкий смех — радостный, беззаботный, такой, каким может смеяться только ребёнок, для которого зима — просто зима, а не время года, полное призраков.

Мы остались вдвоём.

Мистер Уизли стоял у окна и смотрел во двор. Роза лепила снеговика, каталась по сугробам, кидала снежки в невидимого противника — и на губах его играла едва заметная улыбка.

Я долго не решался нарушить тишину. Но вопросы жгли мой язык.

— Мистер Уизли, — начал я осторожно. — Позвольте спросить…

Он медленно обернулся — словно всё это время только и ждал, когда я заговорю.

В глазах его было то же смирение, что и в день нашего первого знакомства. Та же покорность судьбе. И тот же тихий вопрос, обращённый к чему-то: «За что?», на который он давно перестал ждать ответа.

— Почему вы не отдали её в Хогвартс? — спросил я. — Вы сами там учились. Я знаю, большинство чистокровных семей отдают детей именно туда. Почему решили учить девочку на дому?

Мистер Уизли долго молчал, глядя на меня. Потом перевёл взгляд на окно — туда, где Роза всё ещё возилась в снегу.

— Это так, я учился там, — сказал он наконец. — И знаю, что там бывает с такими, как она.

— С такими?

— Полукровками. — Он произнес это слово с такой болью, будто оно осколком стекла резало горло изнутри.

Мужчина помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Вы тоже учились в Хогвартсе, мистер Торн. Знаете, что там творится. Чистокровные смотрят на полукровок как на грязь. Дразнят, унижают, истязают — словесно, а иногда и не только. А учителя… учителя закрывают глаза. Потому что родители этих чистокровных — важные люди. Богатые и влиятельные.

— Но вы же… — начал я.

— Что я? — перебил он горько. — Я — Уизли. Был женат на магглорожденной. Да, я богат, но связей у меня нет. Моё имя ничего не значит. Я не смог бы защитить её.

Он замолчал, и в тишине снова послышался смех девочки — беззаботный, счастливый, не ведающий ни о чём. Роза Уизли не знала, от чего её спасают. Не знала, какую цену платит отец за её спокойное детство.

— Я понимаю, — сказал я тихо.

— Всё моё состояние перейдёт к ней. Она не будет ни в чём нуждаться. А вы обучите её всему, что необходимо.

— Да, мистер Уизли.

Он кивнул и направился к двери, но на пороге остановился.

— Я знаю, что вы пытаетесь узнать больше, — сказал он, не оборачиваясь. — О прошлом. О моей жене. О нём…

Он тяжело выдохнул, а потом продолжил.

— Вы не представляете, во что ввязываетесь, мистер Торн. Прошу вас… не лезьте туда, куда вас не просят. Это не принесёт добра никому. Просто живите здесь и учите Розу. Большего я от вас и не требую.

Он уже взялся за ручку двери, когда я окликнул его:

— Мистер Уизли!

Он обернулся. В глазах его читалась глубокая, безысходная усталость, как у тех, кто слишком долго несёт непосильный груз.

— Позвольте мне узнать, — сказал я, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел. — Я не смогу оставить эту историю. Не просите меня. Я не говорил вам раньше, но… каждую ночь ко мне приходит она.

Мистер Уизли побледнел.

— Кто?

— Ваша жена. Гермиона. — Я выдохнул это имя, словно признание в страшном грехе. — Её призрак. Она стучит в моё окно. Просит впустить в дом. Зовёт… зовёт его.

Он ничего не говорил, только смотрел на меня — и с каждой секундой лицо его становилось всё белее.

— Я не знаю, почему она выбрала меня. Но я не могу это игнорировать. — Голос мой дрогнул. — Как я могу оставить это, если сама Гермиона просит?

Мистер Уизли сделал шаг ко мне. Лицо его стало почти серым.

— Она… приходила к вам?

— Да, — ответил я твёрдо. — И не раз. Каждую ночь я принимаю снотворное зелье, чтобы не слышать её стука. Миссис Крейг подтвердит мои слова. А по утрам нахожу отпечатки её ладоней на стекле.

— Покажите мне!

Мы прошли в мою комнату, и я указал на окно — на те самые пять следов, что виднелись снаружи.

Мистер Уизли подошёл ближе, вглядываясь в отпечатки. Я видел, как дрожит его рука, когда он протянул её к стеклу — но не коснулся. Остановился в дюйме, словно боялся, что прикосновение сотрёт доказательство. Сотрёт последнее, что от неё осталось.

— Гермиона, — прошептал он. — Почему ты не приходишь ко мне?

Он закрыл глаза, и я увидел, как по щеке его скатилась одинокая слеза.

Я помолчал, давая ему время. А потом тихо сказал:

— Мистер Уизли… я понимаю, как это тяжело. Но, может быть… может быть, она ищет не меня. Может быть, она ищет того, кто сможет передать послание. Тому, кто ей действительно нужен.

Он открыл глаза и пристально взглянул на меня.

— Вы хотите сказать… ему?

— Я не знаю. — ответил я, покачав головой. — Но она зовёт его. Каждую ночь она шепчет его имя.

Мой наниматель долго не отвечал. Я видел, как борются в нём боль, ревность, страх — и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Что-то такое же неизведанное, как сама пустошь.

— Будь по-вашему, — сказал он наконец. — Я отвечу на ваши вопросы. Всё, что захотите узнать. Но только при одном условии.

— При каком?

— Вы покажете мне её.

Я вздрогнул.

— Что?

— Гермиону. Её призрак. — Он смотрел на меня в упор, не мигая. — Я должен увидеть её сам. Должен понять, почему она приходит к вам, а не ко мне. Должен… должен попрощаться, если это возможно. Или понять, что ей нужно.

— Мистер Уизли…

— Сегодня, — перебил он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Я зайду к вам сегодня ночью, если вы не против. Буду ждать её вместе с вами.

Я мгновение помедлил. Мысль о том, что мне снова придётся смотреть в это окно, снова слышать этот стук, снова видеть её бледное лицо за стеклом… Меня охватил ужас. Холодный, липкий, знакомый уже до тошноты. Но рядом будет он. Тот, кто любил её. Тот, кто имел право видеть её.

— Конечно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Обычно она приходит после полуночи. Я… я давно принимаю снотворное зелье, чтобы не слышать её мольбы. Право, я не в силах их выносить. Простите.

Мистер Уизли посмотрел на меня с печалью.

— Вам не за что просить прощения, — тихо сказал он. — Это я должен. За то, что втянул вас в эту историю. За то, что не уберёг её тогда.

Он пожал мне руку.

— Я приду в полночь.

И вышел, оставив меня одного в учебной комнате.

Я смотрел ему вслед и думал: что он увидит сегодня ночью? И что увижу я?

Я стоял у окна и наблюдал за Розой, которая всё ещё играла в снегу. Она слепила огромного снеговика и теперь пыталась водрузить ему на голову старое ведро с помощью чар левитации — тех самых, что мы изучали на прошлом уроке.

Интересно, знает ли она?

Знает ли, что её настоящий отец — не тот, кто растит её, а тот, кто заточил себя в «Плаче ветров» и не общается с людьми столько, сколько ей лет отроду? Знает ли, что её глаза — серые, с серебристым отливом — точь-в-точь его? Что магия, которую она схватывает на лету, с какой-то пугающей лёгкостью, — от него?

Призрак придёт снова. Но на этот раз у него будет иной свидетель. Тот, кто имел право любить Гермиону при жизни. Тот, кто имел право оплакивать её после смерти.

А я… я буду лишь невольным свидетелем. Тем, кто запишет эту историю — какой бы страшной, какой бы неправдоподобной она ни оказалась.

Я достал из кармана пузырёк со снотворным зельем. Посмотрел на него — и убрал обратно.

Сегодня я не буду его пить.

* * *

За окном уже смеркалось, когда я вернулся в свою комнату. Роза давно была в доме. Я представлял, как она рассказывала отцу о своём снеговике, как смеялась, как просила горячего чая у миссис Крейг.

Обычная жизнь. Обычный вечер.

Я сидел в кресле у камина и ждал полуночи. Ждал, когда придёт мистер Уизли. Ждал, когда за окном раздастся её голос.

Когда часы пробили половину двенадцатого, в мою дверь постучали. Я открыл её и мистер Уизли молча прошел и сел в кресло напротив окна, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Я устроился за письменным столом, делая вид, что читаю книгу — но буквы расплывались перед глазами, строчки прыгали, и я ни слова не мог разобрать в этой мешанине.

Свеча горела ровно, отбрасывая жуткие тени на стены. За окном было темно — даже луна спряталась за тучами, словно боясь увидеть то, что происходит внизу.

Прошло полчаса. Может, больше. Я потерял счёт времени.

Никто из нас не смел нарушить тишину. Только часы внизу пробили полночь — и снова наступило безмолвие.

Я боялся вглядываться в ночь. Старательно отводил взгляд от окна, концентрируясь на бумагах перед собой. Но краем глаза видел, как мистер Уизли, напротив, не отрываясь смотрит в тёмное стекло — ждёт, надеется, страшится.

— Может, погасить свечу? — спросил он вдруг. Голос его прозвучал как-то неестественно в этой тишине.

Я вздрогнул.

— Да, — ответил я, помедлив. — Пожалуй.

Рука моя дрожала, когда я наклонялся к единственному источнику света. Задул пламя неохотно — словно чувствовал: как только свет угаснет, начнётся то, ради чего мы здесь.

Комната погрузилась во тьму — и в ту же секунду раздался стук.

Тук-тук-тук.

Тихий и ритмичный. Как и в прошлый раз.

Взоры наши разом устремились к окну.

Она была там.

Призрак миссис Уизли висел за стеклом — бледный, почти прозрачный, освещённый собственным внутренним светом. Всё то же мокрое платье, всё те же разметавшиеся кудри, всё те же пустые глаза, глядящие в самую душу.

Она медленно провела рукой по стеклу — раз, другой, третий. Губы её шевелились, беззвучно повторяя слова, которые я уже знал наизусть:

— Холодно… впусти… холодно… приди…

Мистер Уизли вскочил с кресла. На миг замер, словно не веря собственным глазам, — а потом рванул к окну, прижамаясь ладонями к стеклу.

Я отступил к кровати, вжался в стену. Не от страха — хотя и от страха тоже, — а от ощущения, что я здесь лишний. Что это не моё. Не для меня.

— Дорогая… — Голос его сорвался на шёпот. — Любовь моя… Гермиона…

Он называл её так, как возможно при жизни. С той же нежностью. С той же болью.

Женщина за окном не отвечала.

Она продолжала водить рукой по стеклу, смотреть сквозь него, шептать свои бесконечные слова — словно мужа здесь не было. Словно он был пустым местом.

— Мистер Торн! — обернулся ко мне наниматель, и в глазах его стояли слёзы. — Почему она не отвечает? Почему?!

Я покачал головой. Что я мог ответить? Я сам задавался этим вопросом в самую первую ночь. И не находил ответа.

— Гермиона! — закричал он, снова поворачиваясь к окну. Он застучал ладонью по стеклу — в ответ на её стук, в отчаянии, в мольбе. — Это я! Это Рон! Ответь мне, прошу! Ответь!

Слёзы катились по его щекам. Он колотил по стеклу всё сильнее, всё громче — словно надеялся пробить эту незримую преграду между миром живых и мёртвых.

Призрак за окном замер.

Плавно она повернула голову к мужчине, стоявшему перед ней. Пустые глаза остановились на мистере Уизли — впервые за всё время. Губы её шевельнулись.

— Ты… — выдохнула она. — Не… он…

И исчезла.

Просто растворилась в ночном воздухе — словно её и не было никогда.

— НЕТ!

Мистер Уизли рванул оконную створку на себя, распахнул настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, взметнул бумаги на моём столе, заставил меня поёжиться — но мужчина передо мной не чувствовал холода.

Он высунулся наружу, зажёг палочку:

— Люмос!

Луч света заметался по пустоте, по снегу, по тёмным очертаниям сада.

— Вернись! — кричал он. — Гермиона, вернись! Прошу тебя!

Ответом ему был только вой ветра. Она ушла.

Мистер Уизли долго стоял у распахнутого окна, вглядываясь в темноту. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от рыданий. Наконец он захлопнул раму и медленно повернулся ко мне.

Никогда прежде — ни до, ни после — не видел я своего нанимателя таким.

В глазах его полыхала ярость. Та самая, что я наблюдал в глазах Драко Малфоя при одном лишь упоминании имени его возлюбленной. Та же бешеная, слепая, всепожирающая.

Мистер Уизли смотрел на меня так, словно я был причиной всему.

— Почему? — Голос его звучал хрипло, страшно. — Почему кто угодно, но не я? Почему — никогда я?

— Мистер Уизли, я не…

Я не успел договорить.

Он пересёк комнату в несколько шагов — быстрее, чем я мог ожидать от человека, что всегда казался мне таким медлительным, таким усталым. Схватил меня за сюртук и прижал к стене с такой силой, что я ударился затылком.

— Отвечай! — зашипел он, приблизив лицо вплотную к моему. — Кто ты такой в этой истории? Почему она пришла к тебе?

Я смотрел в его глаза — безумные, красные от слёз, полные такой боли, что у меня самого сердце разрывалось.

— Я могу ещё понять, что она зовёт того мерзавца! — выкрикнул он. — Но ты? Ты?!

Я испугался, что умру сегодня.

Пальцы его сжимали ткань моих одежд так, что я чувствовал удушье. Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли круги.

В голове билась одна мысль: я и сам задавал себе этот вопрос каждый день. Каждую ночь, когда она стучала в моё окно, я спрашивал себя: почему я? Почему не он? Почему не Рональд Уизли, который любил её, который был её мужем, который вырастил её дочь?

— Я… не знаю… — прохрипел я с трудом. — Я правда… не знаю… мистер Уизли…

Он посмотрел на меня — и мгновенно пелена гнева спала с его лица. Сжимавшие меня пальцы ослабли. Мой наниматель увидел, что я задыхаюсь, что синева проступает на моих губах, — и отпустил.

Я сполз по стене, хватая ртом воздух, кашляя, пытаясь восстановить дыхание.

— Простите, — тихо сказал мистер Уизли, отворачиваясь. — Я не знаю, что на меня нашло. Простите.

Я откашлялся. Горло саднило, голос стал хриплым, когда я ответил:

— Я… не в обиде на вас. Я могу представить ваши чувства.

Он стоял ко мне спиной, плечи его вздрагивали. Я видел, как он борется с собой — с яростью, с отчаянием, с любовью, что не находила выхода.

— Мистер Уизли, — тихо сказал я. — Я понимаю. Право, понимаю.

Он обернулся.

— Я буду отвечать на ваши вопросы, — произнёс он ровно, глядя куда-то мимо меня. — На все, о чём пожелаете узнать. Можете говорить с миссис Крейг. Можете пойти к нему, если угодно.

Я кивнул, не веря своим ушам.

— Но есть одно условие.

— Какое?

Он подошёл ближе — не угрожающе, нет. Скорее умоляюще.

— Не втягивайте в эту историю Розу. — Голос его дрогнул. — Пусть растёт счастливым ребёнком. Пусть ничего не знает.

Я замер.

Он знал. Конечно, он знал.

Я смотрел на него — на этого человека, что столько лет носил в себе эту тайну, молчал, терпел, любил, — и чувствовал, как к горлу подступает ком.

— Я обещаю, — сказал я твёрдо. — Роза ничего не узнает. Ни от меня.

Мистер Уизли посмотрел на меня, будто решал, довериться мне или нет. Потом кивнул.

— Спасибо.

Он направился к двери и, не сказав более ни слова, вышел.

Я остался один.

Долго стоял посреди комнаты, приходя в себя. Потом, словно во сне, переоделся в ночную рубашку. Достал из ящика пузырёк со снотворным зельем — рука дрожала, когда я отсчитывал положенные капли. Выпил залпом, стараясь не думать о горечи, что разлилась по языку. Лёг в постель и закрыл глаза.

Я надеялся, что она не придёт больше. Что сегодня, в эту ночь, стук не раздастся за окном.

И, кажется, это единственный раз, когда моя молитва была услышана.

За окном тихо падал снег — ровный, белый, укрывающий пустошь забвением. Где-то вдали прокричала сова. Часы в гостиной пробили половину третьего.

Я погрузился в сон.

* * *

Утро разбудило меня ярким солнцем и криками петухов, что разводила миссис Крейг.

Первое, что я сделал, — подбежал к окну.

Стекло было чистым.

Все следы исчезли. Ни единого отпечатка, ни малейшего напоминания о том, что было. Может, их стёр мистер Уизли, уходя. Может, ветер унес их за ночь. Я не знал — но окно было чистым.

Я стоял, вглядываясь в заснеженный сад, в далёкий силуэт «Плача ветров» на горизонте, в небо — ясное, голубое, безмятежное.

Меня охватило чувство, что я мог продолжать. Теперь я имел право и мог без угрызений совести вести свои записи. Ведь правда — какой бы она ни была — стоила того, чтобы её узнали.

Я сел за письменный стол, достал тетрадь и, обмакнув перо в чернильницу, дополнил уже имеющиеся записи такими строчками: 

«История Гермионы Грейнджер, Драко Малфоя и Рональда Уизли только начинала открываться мне. Да и вам, мои дорогие читатели. И я готов записать её — слово за словом, страница за страницей».

Закончив, я оделся и спустился в столовую. Завтракал я в одиночестве — миссис Крейг лишь молча поставила передо мной тарелку с яичницей и удалилась на кухню.

Роза уже ждала меня в учебной комнате, как и всегда. Урок я провел на удивление спокойно. Девочка с восторгом демонстрировала, как у неё получается «Люмос». Она светилась от счастья, и я поймал себя на мысли, что эта маленькая, теплая душа, главное связующее в этом доме — единственное, что ещё удерживает меня и остальных от полного отчаяния. Возможно, что она смогла бы спасти такого человека, как Драко Малфой. Но ответ на это, узнать мне вряд ли представится. 

После урока я собрался с духом и направился в кабинет мистера Уизли. Я ни разу не был здесь за всё время своего пребывания в «Норе». Комната оказалась просторной и уютной — такой, какой я и представлял себе место для уединения человека, выросшего в любви, несмотря на все невзгоды. Высокие потолки терялись в полумраке, большой камин весело потрескивал дровами, отбрасывая пляшущие тени на бордовые стены.

Кабинет был выдержан в красно-золотых тонах, и я сразу решил, что мой наниматель учился на факультете Гриффиндор. Алые портьеры с жёлтыми кисточками тяжело ниспадали до самого пола, большой ковёр заглушал шаги. Вся мебель была из красного дерева с позолотой — массивные шкафы с книгами, тяжёлый письменный стол, резные стулья. Я никогда не бывал в гостиной львиного факультета, но думаю, что та выглядела точно так же — тёплой, живой, дышащей покоем.

Мистер Уизли сидел в кресле у камина. Увидев меня, он поднялся и жестом указал на красный диван напротив.

— Прошу, мистер Торн, присаживайтесь. — Голос его звучал ровно, но я видел, как напряжены его плечи, как он избегает смотреть мне прямо в глаза. — Хотите чаю?

Я присел на диван, отказываясь:

— Благодарю, я уже позавтракал.

Он кивнул и опустился обратно в кресло.

Повисла неловкая пауза. Я понимал: он до сих пор чувствует вину за вчерашнее — за ту вспышку ярости, за сдавленное горло, за то, как отпустил меня только когда я начал задыхаться.

— Спрашивайте, мистер Торн, — произнёс он наконец, глядя в огонь.

Я помедлил, собираясь с мыслями. Вопросов было так много, что они теснились в голове, толкаясь и перебивая друг друга. Но я быстро понял, с чего следовало начать.

— Какие у вас были отношения с мистером Малфоем до… до миссис Уизли? Ваши владения соседствуют. Вы должны были видеться.

Мистер Уизли усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Больше скажу вам, мистер Торн. — Он перевёл взгляд на меня. — Мы учились вместе в Хогвартсе. Я, знаете ли, на пару лет вас старше. В школе особо старался не выделяться. Не думаю, что мы с вами пересекались. Хотя имя Драко Малфоя могло быть вам известно в то время. Вы, кажется, говорили, что учились на Рейвенкло?

— Да, — подтвердил я. — Именно так. Но я мало обращал внимания на других студентов. Да и друзей у меня не было. Так что я не был с ним знаком — ни лично, ни посредством слухов и сплетен.

Мистер Уизли кивнул.

Возможно, для моего нанимателя подтверждение информации о том, на каком факультете мне довелось обучаться, объясняло и моё любопытство, и мою страсть к познанию.

— Так вот. Драко распределили на Слизерин. Мы учились вместе до пятого курса. А потом приключилось кое-что… — Он запнулся. — Люциус Малфой отправил сына в другую школу. И Драко не появлялся здесь четыре года.

— Это долгий срок. — сказал я.

— Да. А когда вернулся … — мистер Уизли покачал головой. — Наша неприязнь началась задолго до Гермионы. Но после его возвращения она лишь усугубилась.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы не были богаты в ту пору. Вы, наверное, знаете эту историю — Уизли всегда считались самыми бедными среди чистокровных семей. Это чувствовалось во всём. Мои старшие братья постоянно сталкивались с насмешками в школе. Мне же… мне досталось меньше. К тому времени, как я поступил, мы уже поднялись по социальной лестнице.

— Да, — вставил я. — Миссис Крейг рассказывала. Ваш отец получил наследство от дальнего родственника.

— Всё верно. — Мистер Уизли кивнул. — Внезапно обретённый капитал. Это многое изменило. Но не для Малфоев, конечно. Для них мы так и остались «оборванцами». Да и по меркам их богатства я, пожалуй, и поныне таковым являюсь.

Он замолчал, и я увидел, как побелели его пальцы, сцепленные на коленях.

— В тот день, когда мне довелось встретить Драко Малфоя, я забрёл дальше обычного. Почти к самой границе его земель. Он шёл по склону с собакой на поводке.

— Собака? — переспросил я.

— Огромный чёрный пёс, — голос мистера Уизли стал глухим. — Отец позже рассказывал мне, что Малфои разводили их веками — для охраны, для охоты… и не только. Так вот, я сразу смекнул: эта встреча не к добру. Замер на месте, боясь дышать. Думал, если не привлекать к себе внимание, он пройдёт мимо.

— Не прошёл?

— Драко заметил меня. Он становился и долго смотрел с таким презрением, будто что-то решал — я до сих пор помню этот взгляд. Серые глаза, холодные, как небо в этих местах. А потом он улыбнулся. — Мистер Уизли сглотнул. — И сказал всего одно слово своему псу.

— Какое?

— «Взять».

Меня бросило в жар.

— Зверь набросился на меня мгновенно. Я и убежать не успел — только упал, закрывая голову руками. Он рвал мою ногу, мистер Торн. Рвал, словно тряпичную куклу. Я кричал — да кто бы услышал меня на пустоши?

— О, Мерлин, — выдохнул я.

— Драко стоял и смотрел. — Голос мистера Уизли дрогнул. — Просто стоял и смотрел. Не останавливал. Не звал на помощь. Смотрел, как я умираю. Ему было семь. Я так и не понял, за что он поступил со мной подобным образом.

— Из интереса? — спросил я.

— Возможно. Меня до сих пор мучает вопрос, что мог его отец рассказать о нашей семье, что маленький мальчик не посчитал меня за человека?

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание дров в камине да далёкий вой ветра за окном.

— Сколько это длилось, не помню. Я терял сознание от боли. А очнулся уже дома — миссис Крейг выхаживала меня. Оказалось, Люциус Малфой остановил Драко. Но не потому, что хотел спасти меня — он и шагу бы не сделал ради Уизли. Просто… как бы это объяснить… он посчитал ниже своего достоинства, чтобы сын позорил его подобным образом.

— И что случилось потом?

Мистер Уизли поднял на меня глаза.

— Отец мой был в ярости. Он клялся передать дело в суд. Нарцисса умоляла о прощении, а Люциус убил пса в качестве извинений и в назидание. При мне и сыне.

Он горько усмехнулся.

— А знаете, какая во всём этом ирония? Мой патронус — джек-рассел-терьер. Видать, насмешка судьбы.

— Какой ужас, — неожиданно произнес я мысли вслух.

— Да, мистер Торн. — Он тяжело вздохнул. — Все встречи с Малфоями никогда добром не кончаются. Запомните это.

Мистер Уизли был прав. Я лишился покоя, терзаемый призраком, после встречи с Драко Малфоем. Мой наниматель лишился любимой, Роза — матери, а Гермиона — жизни. И всё из-за Малфоев.

— Что бы вы ещё хотели сегодня узнать? — спросил он, вновь отворачиваясь к огню.

— Возможно, мой следующий вопрос покажется вам бестактным, мистер Уизли, но… он задевал вас во время вашей учёбы? Я просто хочу понять, кто такой Драко Малфой, — осторожно спросил я.

— На первых порах да. После смерти любимого пса, разумеется. — Мистер Уизли пожал плечами. — Потом для развлечения своих дружков. А вскоре ему это быстро наскучило, и он оставил меня. Стал старше. Но за это я давно на него не в обиде.

— О, забыл уточнить! Расскажите, пожалуйста, в какую школу отправил учиться его отец? Вы упомянули, что… — начал я, но он перебил:

— Он тогда часто виделся с Гермионой.

Я замер.

— Обучал её магии, — продолжил мистер Уизли. — Я хотел делать это вместо него. Очень ревновал. Я предлагал ей, даже упрашивал. Но она не захотела. Сказала, что… что он понимает её магию лучше. Что она чувствует себя с ним… собой. Она уверяла меня, что они просто друзья. И так и было.

Он замолчал, сцепив пальцы.

— А однажды Гермиона пришла с очередной прогулки в истерике. В слезах. Я никогда не видел её такой — ни до, ни после. Она не рассказала мне, что случилось. Только рыдала и твердила, что всё кончено, что больше никогда не увидит его, что он… — мистер Уизли запнулся. — Она не договорила.

— И что было дальше?

— А дальше Драко покинул «Плач ветров». Уехал в Дурмстранг на следующий же день. — Он помолчал. — И это был не первый раз, когда он оставил Гермиону.

Он поднялся с кресла.

— Давайте закончим на сегодня, мистер Торн. Я утомился.

Я тоже встал, понимая, что большего не добьюсь.

— Да, конечно. Спасибо вам, мистер Уизли. За откровенность.

Он кивнул, не глядя на меня.

Я вышел из кабинета и побрёл по коридору в свою комнату. Ноги несли меня сами — мысли были далеко, там, много лет назад, где маленький рыжий мальчик смотрел, как убивают пса, а юный Драко Малфой, быть может, впервые узнавал, что такое жестокость отца.

Возможно, ответ на вопрос «Что тогда случилось между Драко и Гермионой, когда та вернулась после встречи безутешной?» я найду в дневнике миссис Уизли. В тех страницах, что ещё не были мной прочитаны. Но сейчас я слишком устал, чтобы читать.

Слишком много произошло за эти дни.

Я лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли картины прошлого — рыдающая Гермиона, жестокий Люциус, мальчик Драко с псом на поводке, и маленький Рон, зажимающий руками разодранную ногу.

Три правды.

У каждого своя. Как и сказала миссис Крейг.

* * *

За окном смеркалось. Ветер стих — пустошь затаила дыхание, словно ждала чего-то.

Я тоже ждал.

Ждал, когда смогу снова открыть дневник. Когда правда откроется мне — какой бы страшной, какой бы горькой она ни была.

Где-то в доме тихо скрипнула половица. Часы в гостиной пробили восемь. Роза, верно, уже готовилась ко сну.

А я лежал в полумраке своей комнаты, глядя на пожелтевший от времени дневник на столе, и чувствовал, как сердце бьётся ровно, спокойно, впервые за много дней.

Следующая ночь в «Норе» выдалась беспокойной. Организм мой, привыкший к действию зелья, бунтовал — сон не шёл. Слова мистера Уизли о псе, о залитой кровью пустоши, о мальчике, с невозмутимым видом наблюдавшем, как его собака терзает другого ребёнка, — всё это не давало покоя. Мысли метались в голове, не позволяя сомкнуть веки. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к тишине, царившей за окном.

Но стука не было.

Призрак молчал.

Может статься, она почувствовала, что сегодня я не выдержу её визита, и сжалилась. Возможно, для неё уже было достаточно того, что свершилось, и свидетель более не требовался. Или же мистер Уизли, прикоснувшись к стеклу, не только стёр следы, но и саму память о её ночных появлениях.

Всё это оставалось загадкой.

Утром, в мой выходной день, я с трудом продрал глаза и потянулся к дневнику.

Он лежал на тумбочке — потрёпанный временем кожаный переплёт, хранящий на страницах мелкий, аккуратный почерк. Я отыскал место, где остановился накануне, и продолжил чтение.

* * *

1 сентября 1884 года

День выдался на удивление тёплым для ранней осени в этих краях. Гермиона сидела на крыльце «Норы» с книгой в руках, когда Рон выбежал из дома — в одной руке яблоко, в другой волшебная палочка.

— Пошли погуляем, Миона! — крикнул он с набитым ртом. — Погода-то какая!

Она улыбнулась, захлопнула книгу и направилась за ним.

Они бродили по пустоши несколько часов. Рон показывал ей места, известные ему с детства: старый дуб, в который когда-то ударила молния; ручей, где водились волшебные рыбы, коих никому, кроме Гермионы, Рон не показывал; и холм, с которого открывался лучший вид на всю долину.

Девушка слушала его болтовню вполуха. Мысли её витали далеко — там, у скалы, где они с Драко сидели у костра и говорили о свободе.

Она искренне любила Рона — в этом нет сомнений. Надёжный. Тёплый. Такой простой и понятный, что рядом с ним хотелось просто жить: не думать, не тревожиться, не ждать. Он всегда умел поднять настроение, отвлечь от печальных мыслей. С ним Гермиона чувствовала себя спокойно. Он был её тихой гаванью.

Рон нравился её родителям, особенно матери. Та вечно норовила подшутить над дочерью, называя мальчишку женихом. Гермиона лишь смеялась в ответ и твердила, что он всего лишь лучший друг.

— Твои родители меня очень любят, — заметила она, когда они уселись на вершине холма. — Миссис Уизли сегодня опять связала мне прекрасную шаль.

— Матушка говорит, ты ей как вторая дочка, — подтвердил Рон, краснея. Он частенько заливался румянцем, когда речь заходила о чём-то важном. — А у нас, сама знаешь, одни парни. Джинни не в счёт — она растёт сорванцом. Ещё один мальчишка, только в юбке.

Гермиона улыбнулась. Ей и вправду было хорошо в этой семье. Мистер Уизли с его вечными забавными расспросами о маггловских изобретениях, миссис Уизли с её почти материнской заботой, вечно шумные братья Рона, что относились к ней как к младшей сестрице. Здесь было тепло. Здесь было уютно. Здесь было… безопасно.

— Покажи, — попросил Рон вдруг.

— Что?

— Магию. Ту, что он тебя научил.

Гермиона замерла, поняв о ком говорит её друг.

Они никогда не говорили о Драко. Рон не спрашивал, а она не рассказывала. То было её тайное, сокровенное, и ей казалось, что если девушка поделится — оно потеряет свою силу.

Но Рон смотрел на неё с такой надеждой, что она не смогла отказать.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Только не пугайся.

Рон радостно закивал — его рыжие локоны подпрыгивали в такт, словно живые.

Она встала, закрыла глаза и позвала. Ту самую магию, которую Драко помог ей обуздать. Ту, что жила в земле, в камнях, в самом воздухе пустоши.

Сначала ничего не происходило. А потом она почувствовала знакомый трепет — словно кто-то незримый коснулся её плеча. Гермиона открыла глаза и взмахнула рукой.

Мерцающие огоньки.

Тысячи крошечных искр взвылись из вереска, закружившись вокруг них — золотом, синевой, зеленью. Они танцевали в воздухе, заливая холм мистическим светом.

Рон ахнул, его голубые глаза расширились.

— Миона… — прошептал он. — Это… это поразительно.

Девушка рассмеялась, переполненная радостью. Впервые она демонстрировала свои магические способности кому-то, кроме Драко. И Рон не отшатнулся, как её родители. Мужчина не счел это чем-то ненормальным, он был таким же волшебником, как и она.

— Ты поистине удивительная колдунья, — произнес он мягко.

Огоньки постепенно угасали, опускаясь обратно на землю.

Они сидели в тишине продолжительное время. Затем Рон задал вопрос, что так долго терзал его:

— Он тебе нравится?

Гермиона не сделала вида, что не поняла, о чем он.

— Да.

— Почему?

Девушка задумалась. Почему именно Драко? Почему не Рон, который сидел рядом — такой теплый, такой надёжный?

— С ним я чувствую, что могу быть собой, — ответила она наконец. — Полностью собой. Без боязни осуждения.

Рон помолчал.

— Разве я осуждал тебя когда-нибудь, Гермиона? 

Девушка отрицательно покачала головой.

— Ты знаешь, он Малфой, — сказал мужчина тихо. — Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю.

— Он злой, Гермиона. Бесчувственный. Все это знают. Ты помнишь, что он сделал со мной?

Она резко повернулась к нему.

— Я прекрасно помню, Рональд. Ты потрудился мне рассказать об этом в тот же день, как я вернулась с холма, после первой встречи с ним. А насчёт его бесчувственности… это только так кажется. Ты не знаешь его настоящего. Ты не видел того, каким видела его я.

— И что же ты видела?

Гермиона замялась, подыскивая слова.

— Я видела, как он говорит о матери. О Нарциссе. Знаешь, она была единственной, кто любил его по-настоящему. Отец только требовал, воспитывал, ломал. А она… она учила его чувствовать. Слышать и понимать это место. Она привила ему то, что отец пытался вытравить.

Рон молчал, слушая.

— Да, — продолжила Гермиона, — он делал дурное. Я знаю. Он сам мне рассказывал. О том, как не щадил тех, кто слабее. Как подчинялся отцу. Как старался быть тем, кем его хотели видеть. Но внутри… внутри он иной.

— Откуда ты знаешь? Может ты просто ослепла от чувств к нему?

— Потому что он показал мне. Потому что со мной он не притворяется. Потому что я вижу, как он сомневается в том, что говорит отец. Как он задаёт себе вопросы, на которые нет ответов. Как он хочет быть свободным — и боится этого.

Девушка перевела дух.

— Я верю, что со мной он изменится. Что я смогу помочь ему стать лучше. Что однажды он наберётся смелости и пойдёт против воли отца. Освободится.

Рон долго смотрел на неё. В глазах его была такая боль, что у Гермионы защемило сердце. Она знала — он питал к ней чувства.

— А если нет? — тихо спросил он. — Если он не изменится? Если отец окажется сильнее? Если ему придётся выбирать — ты или его фамилия?

Гермиона не ответила.

— Миона, — Рон взял её ладонь в свои руки. — Я прошу тебя. Не встречайся с ним. Это добра не принесёт. Он не для тебя. Он… он разобьёт тебе сердце. Я чувствую это.

Она отдёрнула руку.

— Как ты смеешь! Ты ничего не знаешь! — вскочила девушка, и голос её дрожал от гнева и слёз. — Ты не знаешь, какой он. Не понимаешь, что между нами. Не знаешь, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как говорит со мной. Как… как он боится меня потерять, хотя мы едва знакомы. Ты ничего не знаешь!

— Я знаю, что он Малфой, — упрямо повторил Рон. — И мне этого вполне достаточно.

— Нет! — выкрикнула она. — Не достаточно! Ты судишь его по фамилии, по отцу, по тому, что говорят другие! А я сужу по тому, что вижу сама!

Она отвернулась, глотая слёзы.

— Я пойду, — бросила она через плечо. — Не ходи за мной.

— Гермиона…

— Пожалуйста, Рон. Просто… не ходи.

И она побежала.

По холму, через вересковую пустошь, туда, где ждала скала. Где ждал он. Тот, кто, Гермиона верила, однажды сможет стать иным. Тот, кто нуждался в ней так же сильно, как она — в нём.

Рон остался стоять на вершине. Она не оглядывалась — но знала: он смотрит ей вслед.

И знала: он прав.

Но это ничего не меняло.

Потому что любовь не слушает советов. Потому что сердцу не прикажешь. Потому что она сделала выбор — и выбрала не его.

Девушка бежала так быстро, как только могли нести её ноги.

Вереск хлестал по щиколоткам, ветер трепал волосы, но Гермиона не замечала ничего — только стук собственного сердца и одну-единственную мысль: скорее, скорее к скале, туда, где всё становится таким правильным.

Она знала, что сегодня, возможно, последний день.

Лето кончилось. Рон и Драко уезжали в Хогвартс. А она возвращалась в Лондон с родителям, к маггловской школе для девочек, к обычной жизни, что казалась теперь такой далёкой и чужой.

Но на Рождество они увидятся. Непременно увидятся.

Девушка добралась до скалы и тяжело опустилась на камень, переводя дух.

Его не было.

Пустошь простиралась перед ней — пустая, бескрайняя, безмолвная. Ветер шевелил увядающий вереск, где-то вдалеке кричала пустельга. Гермиона обхватила колени руками и уставилась в горизонт, где темнел силуэт «Плача ветров».

Она думала о Роне. О том, что он сказал. О том, как смотрел на неё.

Он прав. Конечно, он прав. Малфои не примут её. Драко — часть этого мира, мира чистокровных, древних родов, тёмной магии. А она… кто она? Дочь магглов, девочка с дикой магией, кою никто не учил обуздывать.

Но когда Драко смотрит на неё, всё это перестаёт иметь значение.

Девушка так погрузилась в свои мысли, что не услышала шагов.

Чьи-то ладони закрыли ей на глаза.

— Угадай кто? — раздался знакомый голос, и Гермиона вздрогнула от неожиданности, а потом рассмеялась.

— Драко!

Он убрал руки, и она вскочила, бросаясь ему на шею. Он обнял её — так крепко, что у неё перехватило дыхание.

— Я думала, ты уже уехал, — прошептала она куда-то в его плечо.

— Завтра утром, — ответил он, не выпуская её из объятий. — Но я не мог уехать, не попрощавшись.

Они отстранились друг от друга, но руки их остались переплетёнными. Драко всмотрелся в её лицо и нахмурился.

— Что случилось?

— Ничего.

— Гермиона.

Она вздохнула и отвела взгляд.

— С Роном поссорилась.

Драко поморщился.

— А, Уизли. — В голосе его проскользнула привычная насмешка. — Они умеют портить настроение, эти рыжие идиоты.

— А Малфои? — резко ответила она, выдёргивая руку.

Драко опешил.

— Что с тобой сегодня?

Гермиона прикусила губу. Злость быстро прошла, оставив после себя только усталость да стыд.

— Прости, — тихо сказала она. — Но пожалуйста, не говори гадости про Рона и его семью. Ты же знаешь, как я люблю их.

Драко помолчал. Потом кивнул — коротко, сдержанно.

— Хорошо. При тебе не буду.

— Драко!

— Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь, и уголки его губ приподнялись в улыбке. — Я постараюсь.

— Спасибо, — выдохнула она.

— А теперь улыбнись мне. Покажи свои милые передние зубки.

— Хватит, Драко. Ты же знаешь, я стесняюсь своей улыбки. Мать грозилась отправить меня к дантисту.

— К дантисту? — переспросил он с недоумением. — А, не важно.

Мужчина сделал шаг ближе и снова взял её за руку.

— Знаешь, у меня есть предложение. Дабы загладить свою вину.

Гермиона подозрительно прищурилась:

— Звучит угрожающе.

Драко фыркнул.

— Ха-ха. Очень смешно. 

Он помолчал, собираясь с мыслями. 

— Ты любишь читать, так?

— Ты знаешь.

— В поместье Малфой огромная библиотека. — Он выдержал паузу, наблюдая за её реакцией. — Ну, чувствуешь связь?

Гермиона замерла.

Библиотека Малфоев. Легендарное собрание древних книг, многие из которых, говорят, хранят запретные знания. Она слышала об этой библиотеке от Рона — тот рассказывал, что его братья Фред и Джордж, обойдя защитные чары, как-то пробрались в поместье на спор, но их быстро выставили, даже не дав зайти дальше холла.

— Драко… — выдохнула она. — Это всё звучит… невероятно. Но как же твой отец?

Мужчина отвёл взгляд.

— Старика нет в поместье. Вызвали в Министерство по какому-то важному делу. — Он снова посмотрел на неё. — У нас целый день, Гермиона. Мы можем… я покажу тебе книги, комнаты. Всё.

Девушка покачала головой.

— У меня дурное предчувствие. Может, останемся здесь? Поваляемся в вереске, помечтаем о будущем, как раньше? Я переживу, если не прочитаю ни единой книги из твоей библиотеки. Даже самой тонкой.

Драко мягко улыбнулся.

— Ты уже мысленно там, — сказал он тихо. — Я вижу. Пойдём. Время есть. Даже на две книги хватит.

Гермиона смотрела в его серые глаза — такие холодные для всех и такие тёплые для неё одной — и понимала: она проиграла.

— Видимо, я никогда не смогу тебе отказать, — вздохнула она.

Драко сжал её руку.

— Я знаю. Приготовься. Мы будем аппарировать! 

Она не успела сказать и слова, как через мгновение пустошь исчезла, сменившись темнотой.

* * *

Они оказались прямо в холле поместья.

Гермиона ахнула, озираясь. Высочайший потолок терялся где-то во тьме, мраморный пол уходил в бесконечность, а стены украшали портреты — десятки портретов, на которых люди в старинных одеждах взирали на неё с холодным презрением.

— Не обращай внимания, — шепнул Драко, заметив её взгляд. — Они на всех так смотрят.

Они двинулись вглубь поместья. Картины оживали за их спинами — дамы в чёрном шептались, прикрывая рты веерами, мужчины с длинными платиновыми волосами провожали Гермиону ледяными взорами. Один из портретов — старая женщина с острыми чертами лица — прошипела:

— Грязнокровка в доме Малфоев! Позор!

Драко резко обернулся.

— Заткнись, прабабка! — рявкнул он так, что Гермиона вздрогнула. — Или я прикажу снять тебя со стены и отправить в камин!

Портрет возмущённо зашипел, но умолк. Драко взял девушку за руку и повёл дальше.

— Не обращай внимания, — повторил он мягче. — Века в рамах не лучшим образом сказываются на характере.

Гермиона нервно хихикнула, но руки его не отпустила.

Он показывал ей комнату за комнатой. Бальные залы с хрустальными люстрами, гостиные с каминами, в которых можно было сжечь целое дерево, малые столовые и большие, галереи с картинами (что на сей раз молчали). Каждая комната была роскошнее предыдущей — позолота, бархат, мрамор, хрусталь.

— А здесь мои покои, — Драко распахнул перед ней дверь. — Тут я живу, когда не в школе.

Гермиона вошла и замерла. Комната оказалась огромной — с высокими окнами, выходящими на пустошь, с камином, в котором весело потрескивал огонь, с балдахином над кроватью такого тёмно-зелёного бархата, что казался почти чёрным. Везде — книги, свитки, какие-то магические приборы.

— Здесь красиво, — сказала она тихо.

Драко улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую видели только она да, быть может, его мать когда-то.

— Пойдём, — сказал он. — Главное ещё впереди.

Библиотека оказалась за тяжёлой дубовой дверью с серебряным змеем вместо ручки. Гермиона перешагнула порог — и забыла, как дышать. Комната простиралась на десятки метров в каждую сторону. Высота потолков здесь была такова, что чудилось — книги уходят прямо в небо. Стеллажи тянулись бесконечными рядами, заполненные томами в кожаных переплётах, в бархате, в золоте, в серебре. Тысячи книг. Десятки тысяч.

— Ох… — только и смогла выдохнуть она.

— Я же говорил, — довольно усмехнулся Драко, наблюдая за ней.

Гермиона рванула вглубь, словно мотылёк на свет. Пальцы её скользили по корешкам, глаза жадно впитывали названия. «История древнейших родов Британии», «Тайны крови», «Магия стихий», «Заклинания предков»… Книги, о которых она даже не мечтала.

— Боже, Драко! — воскликнула она, обернувшись. — Как много книг!

— Я говорил, тебе понравится. — Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и с явным удовольствием наблюдал за её восторгом. — Выбери любую на свой вкус. Я дарю.

— Правда? — глаза её загорелись. — Тогда… эту!

Девушка схватила один том, но тут же взгляд упал на соседний.

— О, и эта тоже хороша! Боже, а эта совсем древняя… Как выбрать?

Драко рассмеялся — легко, открыто, совсем не в духе Малфоев.

— Бери столько, сколько сможешь унести. Отец редко сюда заходит. Не заметит.

— Да? — Гермиона уже неслась к следующему стеллажу. — Тогда я возьму… и это… и вот это…

Она выбирала тщательно и долго. Взвешивала каждую книгу в руках, словно оценивая её истинную ценность. Что-то о магии — дабы лучше научиться владеть своей силой. Что-то о древних родах — чтобы больше узнать о мире Драко, о нём самом. Мимо книг о тёмной магии проходила с лёгкой дрожью, но пару томов о целительстве всё же прихватила.

— Ты так смотришь на меня, — заметила она, поймав его взгляд.

— Просто… — Драко пожал плечами. — Рад, что тебе нравится.

Девушка улыбнулась, прижимая к груди стопку книг.

— Это лучший день, — сказала она тихо. — Хоть он и омрачён прощанием с тобой.

— Я приеду на праздники, — напомнил он.

— Ты обещал.

— И подарки будут.

Они пришли в гостиную, где горел камин и стоял накрытый стол с чаем и сладостями. Гермиона устроилась в кресле, поглаживая корешки книг, Драко сел напротив. Они пили чай и говорили — о пустяках, о будущем, о том, как будут скучать.

Время летело незаметно.

Драко резко замер.

Мурашки пробежали по его шее — тот самый холодок, что он знал с детства. Предчувствие беды. Чужое присутствие.

— Что? — спросила Гермиона, заметив, как изменилось его лицо.

Он вскочил, но было поздно.

Дверь распахнулась.

В комнату вошёл Люциус Малфой.

Он был точно таким, каким его описывали — высокий, бледный, с платиновыми волосами до плеч и ледяными серыми глазами, кои, казалось, видели всё и не прощали ничего. Длинная чёрная мантия струилась за ним, трость с наконечником в виде дракона глухо стучала по паркету.

Драко не мог дышать.

Он буквально задыхался, глядя, как взгляд отца скользит по комнате и останавливается на хрупкой фигуре Гермионы.

Девушка встала.

Пересиливая страх, что сковал всё тело, она присела в реверансе — так, как учила её матушка для важных гостей.

— Здравствуйте, мистер Малфой, — голос её дрожал, но она заставила себя говорить. — Спасибо за гостеприимство. Я…

— Заткнись, грязнокровка, — оборвал её Люциус. Голос его был тих, но от этого ещё страшнее. — Я к тебе не обращался.

Он перевёл взгляд на сына.

— Как это понимать, Драко?

Мужчина шагнул вперёд, заслоняя Гермиону собой. Жест вышел жалким — он сам это понимал, но ничего не мог с собой поделать.

— Отец, я думал, ты на собрании. Я просто хотел показать другу…

— Другу? — Люциус приподнял бровь. — Это твой друг?

Он снова посмотрел на Гермиону — теперь с таким презрением, что ей показалось, будто её ударили.

— Ты, видать, позабыл, что я говорил тебе о людях такого сорта, — выплюнул он.

Гермиона вцепилась в руку Драко. Пальцы её дрожали, сердце колотилось где-то в горле.

— Отец, она сейчас же уйдёт, — заговорил Драко торопливо, и голос его срывался. — Это была ошибка…

— Ошибка? — Люциус шагнул ближе. — Ты позволил мелкому паразиту пробраться в мой дом и говоришь, что это всего лишь ошибка?

— Я всё исправлю, — Драко почти умолял. — Пусть только она уйдёт.

— Ты последнее время часто ошибаешься, сын. — мистер Малфой покачал головой, и в этом жесте не было ничего, кроме разочарования. — Мне придётся заново тебя учить.

Он щёлкнул пальцами.

В ту же секунду в комнате материализовались два домовика — старые, сморщенные, с огромными глазами, полными ужаса.

— Схватить грязнокровку, — приказал Люциус. — И мальчишку.

Драко рванулся к Гермионе, но домовики оказались быстрее. Маленькие ручки вцепились в него мёртвой хваткой, удерживая на месте. Он даже вырваться не мог — какая-то магия парализовала движения.

— Отец, нет! — закричал он. — Отпусти её! Она не виновата!

Гермиона смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Домовик уже тянул к ней свои руки.

— Драко… — выдохнула она. — Драко!

А Люциус стоял и смотрел на них — холодно, спокойно, словно наблюдал за забавным спектаклем.

Затем он медленно обошёл сына, и каждый его шаг отдавался эхом в гулкой тишине гостиной. Девушка смотрела на него с ужасом, чувствуя, как тело перестаёт слушаться — то ли от парализующей магии домовиков, то ли от животного страха.

Драко стоял, не в силах пошевелиться, только глаза его метались от отца к Гермионе и обратно.

— Ты хоть понимаешь, — голос мистера Малфоя звучал обманчиво спокойно, — что ты наделал?

Он остановился перед сыном. И вдруг, безо всякого предупреждения, взмахнул тростью.

Удар пришёлся в лицо.

Гермиона закричала, когда тяжёлый набалдашник врезался в бровь Драко. Кровь брызнула мгновенно, заливая глаз, стекая по щеке на белую рубашку.

— Драко! — вырвалось у неё отчаянно. — Не трогайте его! Он же ваш сын!

Люциус медленно повернул голову. Его ледяной взгляд упёрся в неё, и Гермионе показалось, что она сейчас умрёт прямо здесь, под этим взором.

— Марать об тебя свои руки я не хочу, — процедил он. — Да и незачем.

Мужчина снова посмотрел на Драко.

— Он понимает только один язык. Боль.

Девушка рыдала, не в силах сдерживаться. Слёзы застилали глаза, но она не могла отвернуться — не могла, пока её возлюбленный стоял там, с окровавленным лицом и стиснутыми зубами.

— Настолько низко пасть! — Люциус покачал головой с таким презрением, словно перед ним был не сын, а провинившийся эльф. — Я мог ожидать чего угодно, но это. Вот где ты пропадал целыми днями? Зажимался с этой девкой, позоря свою фамилию? Свой род? Пагубное влияние твоей матери.

— Всё не так, — выдавил Драко сквозь зубы.

— Заткнись! — рявкнул волшебник, и эхо заметалось по комнате. — Мой отец лишил бы меня наследства после такого! Сжёг бы мой портрет с гобелена. Я же поступлю великодушно.

Он отошёл от Драко на несколько шагов и бросил короткий приказ домовику:

— Сорвать с него сюртук и рубашку.

Домовик повиновался мгновенно. Маленькие ручки дёрнули ткань, и через секунду Драко стоял по пояс голый — с окровавленным лицом и побелевшей от напряжения кожей.

Гермиона зажмурилась, но звуки, что последовали далее, оказались страшнее любых картин.

Люциус взмахнул палочкой, и та превратилась в длинный чёрный кнут.

— Ты не достоин того, чтобы я учил тебя магией, — спокойно произнёс он. — Воспользуемся маггловским способом. Ты же их так любишь, верно? 

Первый удар.

Кнут со свистом рассёк воздух и впился в спину Драко. Красная полоса прочертила белую кожу — и тотчас выступила кровь.

Драко не закричал.

Он даже не вскрикнул — только сжал челюсти так, что желваки заходили на скулах, и зажмурился.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

— Драко! — вопила Гермиона, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста, перестаньте! Умоляю вас!

Мистер Малфой не обращал на неё внимания. Он бил методично, с расстановкой, наслаждаясь процессом.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Кровь текла по спине Драко ручьями, заливая брюки, капая на дорогой паркет. Кожа превращалась в месиво — красное, жуткое.

Драко молчал.

Он молчал, и это было страшнее любых криков.

Гермиону трясло. Рыдания душили её, мир плыл перед глазами. Она кричала, просила, умоляла — но Люциус не слышал. Или делал вид, что не слышит.

Десятый удар. Одиннадцатый.

Спина Драко превратилась в сплошную рану. Не осталось ни пяди нетронутой кожи — только багровое месиво, сочащееся кровью.

Люциус остановился.

Он смотрел на сына — на его израненную спину, на его стиснутые зубы, на его молчание — и в глазах его не было ничего. Ни жалости. Ни гнева. Только удовлетворение от хорошо проделанной работы.

— Надеюсь, ты запомнишь этот урок, Драко, — произнёс он ровно. — Не давай мне более поводов разочаровываться в тебе.

Драко пошатнулся.

Глаза его закатились, колени подогнулись, и он рухнул на пол лицом вниз, даже не успев выставить руки. Глухой звук падения — и тишина.

— Отнесите его в комнату, — приказал Люциус домовикам. — И начните лечение. Живо.

Домовики подхватили безвольное тело и исчезли с хлопком.

Гермиона осталась одна.

Она стояла на коленях, вся в слезах, трясущаяся, раздавленная. Слёзы заливали лицо, смешиваясь с соплями, и она не могла остановиться — только всхлипывала и вздрагивала, глядя на кровавое пятно на паркете.

Люциус перевёл взгляд на неё.

— А ты убирайся отсюда, мерзавка— процедил он. — И никогда не возвращайся. Пока я жив, ты даже не посмеешь посмотреть в сторону этого дома. Поняла меня?

Гермиона кивнула.

Она не помнила, как выбежала из поместья. Не помнила, как бежала через пустошь, спотыкаясь о кочки, падая, поднимаясь и снова падая. Вереск хлестал по ногам, ветер выл в ушах, но она ничего не слышала — только этот страшный звук: свист кнута и тишину Драко, его проклятое молчание.

Очнулась она лишь в «Норе».

Миссис Уизли сидела рядом, гладила её по голове и что-то говорила тихим, успокаивающим голосом. Гермиона лежала на своей кровати в гостевой комнате, укрытая пледом, и всё ещё вздрагивала.

— Всё хорошо, милая, всё хорошо, — приговаривала миссис Уизли. — Ты дома, ты в безопасности.

Девушка хотела сказать, что никакой безопасности нет и не будет, что мир рухнул, что она только что видела, как отец убивает сына — но слова не шли. Только слёзы.

Миссис Уизли дала ей зелье. Оно пахло травами и чем-то сладким. Гермиона выпила, и тьма накрыла её мягким, тёплым одеялом.

* * *

На следующий день приехали родители.

Мистер Грейнджер был бледен и серьёзен, миссис Грейнджер плакала, обнимая дочь. Они забрали её в Лондон, даже не дав попрощаться с пустошью.

Гермиона смотрела в окно кареты, как холмы уходят вдаль, как вереск становится всё меньше и меньше, как исчезает за горизонтом скала — их скала — и чувствовала, что сердце её разрывается на части.

Она оставляла там всё.

Свою магию. Свою любовь. Себя.

Рон уехал в Хогвартс через день. Перед отъездом он прислал ей короткую записку: «Я буду писать. Держись. Всё наладится».

Но ничего не налаживалось.

На Рождество Драко не приехал в поместье. Гермиона знала это точно — она писала ему письма, десятки писем, и каждое возвращалось нераспечатанным. Иногда на конверте стояло: «Адресат выбыл». Иногда — просто молчание.

Рон писал из Хогвартса коротко: «Малфоя нет. Говорят, отец перевёл его в Дурмстранг. Не ведаю, надолго ли. Прости».

Дурмстранг.

Гермиона искала информацию об этой школе в книгах. Она располагалась где-то далеко на севере, в холодных краях, где зима длится почти круглый год. Там, верно, тоже есть пустоши. Но иные.

Год спустя она всё ещё надеялась.

Два года спустя — уже нет.

Она так и не поговорила с ним. Ни разу. Ни единого слова. Только молчание, только пустота, только кровавый след в памяти — его спина, его глаза перед тем, как потерять сознание.

«Я ему не нужна», — писала она в дневнике дрожащей рукой. — «Я всего лишь ошибка. Между нами ничего не было и быть не могло».

Он не говорил этого.

Никогда.

Это сказал за него Люциус Малфой, заперев сына в Дурмстранге и отрезав ему всякую связь с внешним миром.

А Драко… Драко просто молчал.

Как тогда, под кнутом.

* * *

Я закончил и отложил дневник на мгновение, пытаясь осмыслить прочитанное. Затем перевернул страницу, ожидая продолжения, — и замер.

Дальше лежала стопка писем.

Они были сложены аккуратно, перевязаны тонкой шёлковой лентой — выцветшей, когда-то голубой, а теперь почти серой. Я осторожно взял их в руки, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

Гермиона хранила их здесь. В своём дневнике. Между страниц.

Я развязал ленту.

Первое письмо было датировано октябрём 1884 года. Месяцем после того страшного дня в «Плаче ветров». Я узнал её почерк — нервный, торопливый, совсем не такой аккуратный, какими были сделаны прежние записи.

И я понял.

Это письма, которые она писала ему. Все эти четыре года. Письма, что так и не были получены адресатом.

Я развернул первое и начал читать.

* * *

Октябрь 1884 года

Дорогой Драко,

Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Рука моя дрожит, и слова даются с трудом, но я должна написать. Должна сказать тебе хоть что-то, иначе сердце моё разорвётся.

Каждую ночь я вижу одно и то же. Твою спину. Кровь. Ты молчал, Драко, а я кричала, пока не потеряла голос.

Прости меня. Это я во всём виновата. Знала ведь, чувствовала, что добром наша прогулка не кончится, а всё равно пошла. Потому что не могу тебе отказать. Потому что ты для меня — всё.

Поправляешься ли ты? Сильно ли болит? Я каждую ночь молюсь о тебе — не знаю, слышит ли Мерлин молитвы магглорожденной девушки, но я молюсь.

Мама даёт мне успокоительное. Говорит, я слишком много плачу. Но как мне не плакать, если я не знаю, увижу ли тебя снова?

Ответь мне, умоляю. Хотя бы слово. Чтобы я знала, что ты жив.

Твоя навеки,

Гермиона.

* * *

Я отложил письмо и взял следующее. Декабрь 1884 года. Потом ещё одно. Март 1885. Они шли одно за другим — месяц за месяцем, год за годом. Четыре года надежды. Четыре года отчаяния. Четыре года любви, которая не находила выхода.

Я читал их все.

* * *

Декабрь 1884 года

Дорогой Драко,

Нынче Рождество. В Лондоне выпал снег — мягкий, пушистый, совсем не такой, как колючий снег на пустоши. Матушка нарядила ёлку, дорогой отец подарил мне книги. Я улыбалась и благодарила, но в душе моей — пустота.

Всё думаю о том, как мы мечтали встретить это Рождество вместе. Ты обещал приехать. Обещал подарки.

Я всё равно поставила для тебя свечу. Маленькую, на подоконнике в моей комнате. Пусть знает весь свет — я жду тебя. Даже если ты не придёшь. Даже если не ответишь.

Твоё молчание — самое страшное, что мне довелось пережить. Страшнее той ночи. Потому что тогда я хотя бы видела тебя. А теперь — одна лишь пустота.

Но я верю, что ты помнишь. Что думаешь обо мне. Что однажды...

Не буду плакать. Не в Рождество.

Храни тебя Мерлин, где бы ты ни был.

Твоя Гермиона.

P.S. Письмо моё вернулось. На конверте пометка: «Адресат выбыл». Кде же ты, Драко? И почему ушел без меня?

* * *

Март 1885 года

Драко,

Сегодня мне приснился сон, от которого я проснулась в слезах.

Мы сидели в нашей пещере у костра — как тогда, в самый первый раз. Ты смотрел на меня своими серыми глазами и улыбался — той улыбкой, которую никто, кроме меня, не видит. А потом взял мою руку и сказал: «Я вернулся. Я больше никогда тебя не оставлю».

Я открыла глаза — и поняла, что это только сон. В комнате темно и холодно, подушка мокрая от слёз, а тебя нет.

Знаешь, это самое тяжкое — просыпаться и снова осознавать, что тебя нет. Что всё это было. И что, быть может, уже никогда не будет.

Рон пишет из Хогвартса. Говорит, ты теперь в Дурмстранге. Что отец твой отправил тебя туда, дабы ты забыл «всю эту историю». Так он называет нас — «вся эта история».

Можно ли забыть человека, который стал частью тебя? Который думает о тебе каждую минуту? Я не знаю. Но если ты сможешь — скажи мне. Одно только слово. И я перестану писать. Перестану ждать. Перестану любить.

Если сможешь.

А я не смогу.

Твоя Гермиона.

* * *

Август 1885 года

Драко,

Я снова в Вересковой пустоши.

Приехала погостить к Уизли на две недели. Рон вырос, возмужал, говорит о делах серьёзно. Мы гуляем с ним по холмам, но я всё время смотрю в сторону скалы. В сторону «Плача ветров». Туда, где мы встречались.

Я ходила в пещеру. Сидела там одна, на холодных камнях, и вспоминала, как ты разжигал огонь. Как учил меня чувствовать магию. Как поцеловал меня в щёку.

Всего один поцелуй. А я помню его так, словно это было вчера.

Пустошь без тебя — просто камни и вереск. Мёртвая. Пустая.

Я просидела там до самого заката. И думала: может быть, через год, через два, через десять лет мы всё равно встретимся. Потому что не может быть, чтобы такая любовь исчезла бесследно.

Не может быть — скажи?

Я спрятала это письмо в пещере. Под камнем, где мы сидели. На случай, если ты когда-нибудь вернёшься.

Твоя Гермиона.

PS: Я забрала письмо. Вряд ли ты его увидишь. 

* * *

Февраль 1886 года

Драко,

Пишу тебе снова, хоть и знаю, что не отправлю. Все мои письма лежат в шкатулке, и их становится всё больше. Иногда мне кажется, что эти письма — единственное, что у меня осталось.

Сегодня мне приснился твой отец.

Стоял надо мной с тем самым кнутом и смеялся. Говорил, что ты забыл меня, что у тебя новая жизнь в Дурмстранге, новые друзья. Что я была для тебя лишь ошибкой, глупой детской влюблённостью.

Я проснулась в холодном поту. А после подумала: а вдруг это правда?

Вдруг ты вправду забыл? Вдруг тебе лучше без меня? Вдруг я держусь за то, чего уже нет и не было?

Я ничего не знаю больше, Драко.

Иногда я злюсь на тебя. Иногда ненавижу. Иногда хочу сжечь все эти письма и забыть твоё имя. А потом вспоминаю твои глаза, твой голос — и понимаю, что не смогу.

Никогда не смогу.

Твоя,

Гермиона.

* * *

Сентябрь 1887 года

Драко,

Три года.

Три года я пишу письма, которые ты не прочтёшь. Три года жду ответа, которого нет. Три года люблю человека, которого, быть может, уже не существует.

Матушка говорит, пора взрослеть. Пора подыскивать хорошую партию, выходить замуж, растить детей. Нельзя, говорит, жить прошлым.

А я не знаю, как жить будущим, если в этом будущем нет тебя.

Сегодня перечитывала свои старые письма. Все до единого. И знаешь, что поняла? Я всё та же. Всё так же люблю. Всё так же жду.

Может, это глупо. Может, мне давно пора сдаться. Но когда я закрываю глаза, я вижу только тебя.

Если когда-нибудь ты прочтёшь это письмо — знай: я ждала. Все эти годы. Я не сдалась.

А ты?

Твоя Гермиона.

* * *

Май 1888 года

Драко,

Завтра я снова еду в «Нору».

Сама не знаю зачем. Верно, затем, чтобы пройти по местам, где мы были счастливы. Посидеть в пещере. Поглядеть на твой дом и вообразить, что ты там, за этими стенами.

Скоро лето. Скоро минет четыре года.

Я больше не пишу писем. Шкатулка полна, и я решила: довольно. Если захочешь меня найти — найдёшь. Если нет — стало быть, не судьба.

Но сегодня, в последний раз, хочу сказать тебе то, что говорила всегда.

Я люблю тебя, Драко Малфой. Любила тогда, люблю сейчас и буду любить всегда. Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Кем бы ты ни стал.

Ты — моя первая любовь. Ты — моя единственная любовь.

И если мы никогда более не увидимся — знай: где-то в Лондоне живёт девушка, которая помнит каждый твой взгляд, каждое слово, каждое прикосновение.

Навеки твоя,

Гермиона.

* * *

Я аккуратно сложил письма, вернув их на место, и замер, погруженный в свои мысли.

Четыре года. Четыре года она ему писала. Четыре года ждала. Четыре года надеялась на его возвращение.

— Что же произошло? — спросил я тихим шепотом, обращаясь к пустоте. — Почему вы молчали все это время?

Лишь тишина в ответ.

Я захлопнул тетрадь и устремил взгляд в ночную мглу. Там, за оконным стеклом, простиралась дикая, безлюдная пустошь. Ветер нес снег, закручивая его в безумные вихри, и в этом завывании мне послышался голос — нет, не призрака. Это был голос мальчика, что терпел муки под ударами кнута, чтобы не предать свою любовь. Голос, который так и не был услышан вновь — целых девять долгих лет.

— Мистер Малфой, — вновь прошептал я в темноту. — Что же вы пережил в ту роковую ночь?

Пустошь хранила молчание. Лишь ветер продолжал свой скорбный вой, оплакивая тех, кого уже нельзя было спасти.