Вересковая пустошь (гет)

В 1901 году от Рождества Христова мне посчастливилось найти работу вдали от шумного Лондона, у уважаемого господина. Меня наняли в качестве магического наставника для юной леди, проживающей в уединенном местечке под названием «Вересковая пустошь». Это именно то, что я искал последние месяцы. Местность эта представляла собой холмистую равнину, покрытую вереском, пригнувшимся под натиском ветров. Особняк, где мне надлежало обитать, находился в пяти часах пути от ближайшей деревни. Наниматель, моя подопечная и немногочисленная прислуга — вот и все люди, с которыми мне предстояло сосуществовать в этой глуши. Истинное благословение — уединение! С момента моего прибытия прошло всего несколько недель, но впечатления еще свежи, и мне необходимо изложить их на бумаге, дабы привести мысли в порядок.

Однако, я начну свой рассказ не с настоящего. История, которую поведал мне мой наниматель, началась задолго до моего появления здесь. Это история о двух сердцах, о древней крови и страсти, что сильнее самой смерти. Да будет мое перо беспристрастным свидетелем.

Сейчас я пишу эти строки, сидя у камина в «Норе». За окнами воет ветер — тот самый, что веками проносит над пустошью дожди, снега и древние проклятия. Хозяин поместья, мистер Рональд Уизли, человек тихий и печальный, уже удалился в свои покои. Я слышу лишь потрескивающие поленья и завывание вьюги за окном. Но все мои мысли заняты не настоящим, а минувшим. Сегодня я впервые увидел его — хозяина поместья Малфой.

Пустошь эта — место суровое. Вереск здесь низкий, колючий, и ветер беспрепятственно гуляет по нему, не встречая преград в виде лесов или гор. Дома возводят из серого камня, добываемого из местных скал. Говорят, этот камень впитывает не только холод, но и память о тех, кто жил и умирал в этих стенах.

Поместье Уизли, где я сейчас нахожусь, расположено в низине, у самой границы пустоши. Дом светлый, окружен садами, и даже в самую пасмурную погоду кажется теплее, чем все вокруг. Но стоит поднять взор на север, где пустошь вздымается к небу каменными грядами, как на самом высоком склоне можно разглядеть темные очертания другого поместья.

«Плач ветров».

Так в народе прозвали поместье Малфой не случайно. Когда в долине еще тихо, наверху уже бушует ветер. Когда в «Норе» идет дождь, там бьет град. Молнии, говорят, там случаются чаще, чем в окрестностях. Деревенские считали это поместье проклятым, словно древняя, темная магия пропитала этот склон. Сам вид поместья разжигал воображение местных жителей.

Узкие окна, глубоко врезавшиеся в почти черный камень. Мутные стекла в свинцовых переплетах, не отражающие ни рассвет, ни закат, лишь тускло светящиеся изнутри, когда там зажигают свечу. А зажигают редко.

Вокруг — ни сада, ни живой изгороди. Лишь несколько чахлых деревьев у северной стены отчаянно цепляются корнями за скудную почву, словно молящиеся старухи.

Но главное здесь — звук. Тишины здесь никогда не было. Отовсюду слышалось, как дышит земля, как стонет камень. Все это сливалось в тягучий, надрывный вопль, от которого на душе становилось неспокойно, а в груди холодно.

Мистер Уизли не любил говорить о хозяине «Плача ветров», да я и не спрашивал. Но сегодня, вернувшись с прогулки по пустоши и упомянув, что видел всадника на сером коне, мчавшегося по гребню холма, словно за ним гнались демоны, наниматель мой побледнел и долго молчал. Затем, словно проиграв внутреннюю борьбу, он неохотно начал рассказ.

— То был он, — вымолвил мистер Уизли. — Драко Малфой. Хозяин «Плача ветров».

Видя мое любопытство, он тяжело вздохнул.

— Вы хотите знать, что за человек живет в том мрачном доме, мистер Торн? Что ж, слушайте. Я расскажу вам все. Вам лучше знать правду, чем встретить его в сумерках на пустоши. Он не причинит вам вреда — теперь уже нет. Но встреча с ним не принесет радости никому.

Вот что я услышал и сейчас пересказываю вам.

— Семейство Малфоев владеет этим поместьем испокон веков. Говорят, они пришли с севера еще до основания Хогвартса, и кровь их была темна и древнее, чем у многих нынешних чистокровных родов. Они всегда держались особняком, славились гордостью, холодностью и странной родовой магией. Люциус Малфой, отец нынешнего хозяина, был властным и жестоким. Он женился на Нарциссе Блэк, столь же древнего и мрачного рода, вскоре у них родился сын — Драко, единственный наследник. Ребенок рос в роскоши и холоде. Люциус воспитывал его в презрении ко всему «нечистому», уча, что магия — сила для власти над другими. Нарцисса же, тихая и болезненная, была единственным источником тепла для мальчика. Она учила его тому, что чувствует сердце, как любить пустошь, понимать ветер, слышать голос древней земли. И пустошь отвечала ему. Ходили слухи, что уже в детстве Драко мог вызывать грозу гневом, а молнии били туда, куда он указывал. Отец гордился этим, мать же тревожилась, видя, как дикая магия пожирает душу ребенка.

Я смотрел на нанимателя, жаждая продолжения, и видел, как тяжело ему дается рассказ. Но чувствовал, что, повествуя, мистер Уизли избавлялся от накопившейся боли.

— Судьба распорядилась иначе. Когда Драко было двенадцать, Нарцисса Малфой умерла.

Мистер Уизли замолчал. В тишине снова завывал ветер, словно природа вторила рассказу, оплакивая миссис Малфой.

— Мне рассказывали, что после ее смерти мальчик стал сам не свой. Люциус, еще более ожесточившись, требовал от сына стать истинным Малфоем. А Драко… замкнулся в себе. И лишь на пустоши, под дождем и ветром, находил покой. Там, среди вереска, он мог быть собой — не наследником, не чистокровным, а просто мальчиком, потерявшим мать. На пустоши он и встретил ее — Гермиону Грейнджер, — произнес мистер Уизли, и это имя прозвучало с такой болью, что мне стало не по себе. — Она была дочерью магглов, обычных людей без капли магии, поселившихся здесь, когда мне было одиннадцать.

Я вздрогнул. Из уст чистокровных магов упоминание о магглах звучало почти как ругательство. К моему удивлению, мистер Уизли покачал головой и с печальной улыбкой произнес:

— Она была… необыкновенной. Магия в ней жила дикая, необузданная, и сила ее была так велика, что сами камни пустоши отзывались на ее присутствие. Она любила читать свои маггловские книги и спорить с ветром, как с живым существом.

Мистер Уизли снова замолчал, и тени от огня на его лице сделали его похожим на старика, хотя ему было чуть больше тридцати.

— Я знаю все это, потому что… — он запнулся. — Потому что я тоже был там. Я вырос в «Норе», и Гермиона была моим сердечным другом. Затем моей… — он сглотнул. — Моей женой.

Я не посмел нарушить тишину.

— Она выбрала меня, — продолжил мистер Уизли. — После того, как Драко… после того, как он не смог выбрать ее. Она пришла ко мне, разбитая, потерянная, и я думал, что смогу сделать ее счастливой. Глупец. Никто не мог сделать ее счастливой, кроме него. А он…

Мистер Уизли резко встал и подошел к окну. Там, во тьме, угадывался темный силуэт поместья с одиноким огоньком в верхнем окне. Он резко обернулся ко мне, и в глазах его отразилась такая боль, какой я никогда прежде не видел.

— Вы знаете, что такое видеть, как человек, которого вы ненавидите всей душой, смотрит на вашу жену? Так, словно вы — пустое место, словно мир состоит только из них двоих? Знаете?

Я молчал.

— А она… она смотрела на него так же. И ничего нельзя было сделать. Ничего.

Мистер Уизли вернулся на свое место. В его глазах я разглядел слезы. Он прикрыл лицо ладонями.

— Гроза той ночью, когда умерла Гермиона, была страшнейшей за всю историю этих мест. Ветром срывало крыши, молнии били в скалы, и старики говорили, что сама пустошь оплакивает свою дочь. Он был с ней. Она пожелала. На рассвете, когда гроза стихла, Драко Малфой вышел из «Норы». Никто не знает, что произошло между ними в те последние минуты. Но с того дня он не произнес ни слова. Ни единого слова. Он заперся в Малфой мэноре и не выходил оттуда месяцами. Годами. Малфой остался совсем один. Слуги говорят, да я и сам пару раз видел, как по ночам он бродит по пустоши. Ищет ее. Зовет. И ветер до сих пор доносит его голос, когда на пустоши бушует гроза.

Мистер Уизли долго молчал, глядя в огонь. Потом тихо добавил:

— А сегодня вы видели его на коне. Значит, он снова вышел к людям. Странно. Он не покидал пустоши много лет. Интересно, что привело его в долину…

Он покачал головой и, пожелав мне спокойной ночи, удалился в свои покои.

А я остался сидеть у камина и смотреть в окно, за которым воет ветер. И мне чудилось, что в этом вое слышны голоса — мужской и женский. Они звали друг друга через пустошь, через годы, через саму смерть.

Ведь что есть смерть для тех, кто любил, как любят только на этих суровых холмах, где вереск цветет кроваво-алым, а грозы бьют прямо в сердце?

Здесь я, Элиас Торн, прерываю свое повествование. За окнами уже светает, ветер стихает, и пустошь лежит передо мной в утренней дымке, спокойная и безмолвная. Но в будущем мне предстоит узнать, что покой этот обманчив. Ведь там, на вершине скалы, стоит «Плачь ветров», и в нём живёт человек, чья душа навеки осталась в тот страшный грозовой вечер у постели умирающей женщины.

Что привело его сегодня в долину? Этого я не знаю. Но чую сердцем: история эта далека от завершения. Ведь пока вереск цветёт на пустоши, пока ветер гуляет по холмам, пока жива маленькая Роза, дочь мистера Уизли с магией матери — ничто не закончено.

Прошло без малого две недели с того момента, как мне впервые повстречался загадочный всадник на сером коне. Мистер Уизли словно забыл о нашем разговоре, и я сам стал склоняться к мысли, что этот странный эпизод останется лишь мимолетным воспоминанием. Однако судьба распорядилась иначе, сведя меня вновь с обитателем «Плача ветров» самым неожиданным образом.

Сейчас, когда я записываю эти строки, мои руки все еще не перестают дрожать, и причина тому скорее пережитое потрясение, нежели пронизывающий холод. Ибо нет существа, столь же жалкого и одновременно жуткого в этих краях, как владелец мрачного замка на утесе.

Необходимо отметить, что зима в этом году выдалась по-настоящему суровой, даже по меркам этих мест, как мне поведал мой наниматель. Пустошь лежала под толстым слоем снега, вереск поник и почернел, а пронизывающий ветер нес ледяную крошку, хлещущую по лицу не хуже плети. Я, к слову, не любитель сидеть взаперти, поэтому часто отправляюсь на прогулки, невзирая на непогоду. Мистер Уизли пытался предостеречь меня, утверждая, что в такую метель легко заблудиться и погибнуть от холода, но я лишь отмахивался. Я считал себя человеком разумным и осмотрительным.

Каким же глупцом я оказался.

Снежная буря разразилась внезапно. Утром небо было ясным, солнце играло на снегу, и я решил отойти дальше обычного — почти до самого утеса, где возвышается поместье Малфоев. Любопытство, признаюсь, буквально терзало меня. Мне хотелось увидеть это мрачное жилище поближе, возможно, даже разглядеть его хозяина, если тот появится на пороге.

Я шел около часа, когда небо на западе начало стремительно темнеть. Сначала я не придал этому особого значения — погода в этих краях меняется молниеносно. Но ветер, до этого легкий, внезапно усилился, завывая в ушах, и сухой, колючий снег понесся над землей, стирая мои следы.

Я долго петлял, пока наконец не осознал, что совершенно заблудился. Я не заметил, как привычный пейзаж превратился в сплошную белую пелену. Исчезли скалы, камни, тропинки — лишь снег и ветер, сбивающий с ног. Я кричал, но мой голос тонул в реве стихии. Я пытался идти, но проваливался в сугробы по колено. Волшебной палочки, как выяснилось позднее, я не взял с собой. Эта оплошность чуть не стоила мне жизни. Холод пробирался под одежду, пальцы перестали повиноваться, и я уже начал прощаться с этим миром, как вдруг… Среди воя метели я уловил другой звук. Топот копыт.

Я обернулся и сквозь снежную завесу разглядел огромного серого коня. Того самого, что видел по прибытии. На нем сидел всадник, облаченный в черный плащ, чье лицо скрывал капюшон. Конь приблизился, и всадник, не произнеся ни слова, протянул мне руку.

Я ухватился за нее, как утопающий за спасительную соломинку, и в одно мгновение оказался позади наездника, вцепившись в его плащ. Конь рванул вперед, и метель поглотила нас.

Сколько мы скакали, я сказать не могу. Время словно остановилось. Помню лишь, как ветер хлестал по лицу, снег леденил щеки, а всадник передо мной оставался абсолютно неподвижным, словно изваяние. Наконец, сквозь белую пелену проступили темные очертания огромного дома; конь взлетел на крыльцо, и тяжелая дверь распахнулась сама собой, впуская нас в тепло и свет.

Я соскользнул с лошади и едва удержался на ногах. Всадник спешился следом, и в этот момент капюшон упал с его головы.

Я увидел лицо, которое не забуду никогда. Да и как вообще можно такое забыть?

Передо мной стоял мужчина лет тридцати с небольшим, но выглядел он лет на пятьдесят. Бледный, как смерть, с глубокими морщинами у рта и глаз, с прямыми платиновыми прядями волос до плеч, в которых уже проглядывала седина. Но самое страшное — это глаза: серые, почти бесцветные, они смотрели на меня с таким холодом, что я инстинктивно отшатнулся. В них не было ничего человеческого. Лишь пустота и застывшая навеки ледяная ярость.

— Кто вы? — выдохнул я, хотя ответ был мне известен.

Он проигнорировал мой вопрос. Лишь повернулся и направился вглубь дома, жестом приглашая меня следовать за ним.

Я огляделся. Мы находились в огромном холле, сложенном из того же темного камня, что и снаружи. Высокие стрельчатые окна, защищенные решетками, пропускали мало света, и даже в разгар дня здесь царил полумрак. Стены украшали мрачные гобелены и картины, изображавшие сцены охоты и, кажется, нечто куда более зловещее — я разглядел фигуры в черных мантиях, склонившиеся над распростертым телом. Люди на полотнах двигались, вновь и вновь совершая свои страшные деяния. Камин, в котором полыхал огромный огонь, почти не давал тепла — или мне так казалось от холода, сковавшего душу.

Я последовал за хозяином дома. Он привел меня в небольшую комнату, где также горел камин, и жестом указал на кресло у огня. Сам же встал у окна, спиной ко мне, и замер, вглядываясь в бушующую за стеклами метель. Это напомнило мне моего нанимателя, который так же стоял у окна, обнажая передо мной свои душевные раны.

— Благодарю вас, — начал я, — за спасение. Я, право, не знаю, что бы со мной стало, если бы не вы…

— Молчите.

Его голос был низким, хриплым, словно им давно не пользовались. И в нем звучало такое страдание, что у меня по коже пробежал мороз.

Я замолчал. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине да завыванием ветра за окном. Я рассматривал обстановку: старинная мебель, книги в кожаных переплетах, на стене — портрет женщины удивительной красоты, с темными волосами и живыми, умными глазами. Портрет висел в тени, но я ощущал, что глаза эти следят за мной.

— Долго вы здесь живете? — спросил я, не в силах больше выносить тишину.

— Достаточно.

— Один?

Он резко обернулся, и я тотчас пожалел о своем вопросе. В его глазах вспыхнул такой гнев, что я вжался в кресло.

— Вас это не касается.

Он снова отвернулся к окну, и я увидел, как дрожат его руки, сцепленные за спиной. Он боролся с собой, с какой-то кипевшей внутри яростью, и мне стало его почти жаль.

— Простите, — тихо произнес я. — Я не хотел вторгаться в ваши дела. Я просто… благодарен вам за спасение.

Молчание затянулось. Наконец он произнес, не оборачиваясь:

— Метель утихнет к утру. Переночуете здесь. Комната наверху, третья дверь направо. Еда будет на столе. Не выходите до утра.

Он направился к двери, и я, подчиняясь внезапному порыву, спросил:

— Вы Драко Малфой, не так ли?

Он замер на пороге. Не повернулся, но я видел, как напряглась его спина.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Мистер Уизли рассказывал мне о вас.

При этих словах он вздрогнул, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно повернулся ко мне, и я увидел его лицо. Оно испугало меня. Не гневом — болью. Такой огромной, что, казалось, сами стены дома содрогнулись от нее.

— Уизли, — растягивая гласные, повторил он, и имя это прозвучало как проклятие. — Рональд Уизли. И что же он рассказывал?

Я понял, что ступил на зыбкую почву. Но отступать было поздно.

— Он рассказывал о Гермионе, — тихо сказал я. — О вашей… о ней.

На мгновение мне показалось, что он ударит меня. Глаза его вспыхнули безумным огнем, рука сжалась в кулак, и в воздухе запахло озоном — той самой грозовой магией, о которой говорил мистер Уизли.

Но он не ударил. Он зажмурился, сделал глубокий вдох и, открыл глаза. Я вновь увидел в них лишь пустоту.

— Не смейте произносить это имя, — глухо сказал он. — Никогда. Ни здесь, ни где бы то ни было. Иначе я убью вас.

Он вышел, и дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком.

Я остался один. Долго сидел у камина, глядя на огонь и пытаясь унять дрожь. Потом, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, поднялся и подошел к портрету в тени.

Женщина с полотна смотрела на меня с мягкой улыбкой. Тёмные кудри обрамляли живое, умное лицо, в глазах теплился тот самый огонь, которого я не нашел во взгляде хозяина дома. Она излучала истинную красоту, идущую не от идеальных черт, а от внутреннего света. Девушка ничего не сказала. Лишь глубоко вздохнула, бросив мимолетный взгляд туда, куда ушел мистер Малфой, и вновь с улыбкой посмотрела на меня.

Под портретом, на позолоченной табличке, я прочел: «Гермиона Грейнджер. 1871-1892 г.».

Двадцать один год. Ей было всего двадцать один, когда она ушла из жизни.

Я долго стоял перед портретом, и мне чудилось, что она смотрит на меня с немым вопросом. Словно спрашивает: «Кто ты? Зачем ты здесь?». Но девушка на картине так их и не задала. Да и я не знал, что ответить.

* * *

Ночь в «Плаче ветров» оказалась самой страшной в моей жизни. Мне никогда и нигде не доводилось испытывать такого гнетущего ощущения тревоги, как в стенах этого проклятого дома. Я лег в отведенной мне комнате, но сон не шел. Дом стонал и скрипел под ударами ветра, где-то хлопали ставни, и сквозь эти звуки мне слышалось иное.

Кто-то ходил по дому всю ночь. Я слышал тяжелые шаги в коридоре, шаги на лестнице, шаги прямо над моей головой. Иногда они стихали, и тогда наступала гнетущая тишина, но вскоре раздавались снова — и так до самого рассвета.

Один раз я отважился приоткрыть дверь и выглянуть в коридор. Там, в полумраке, я увидел фигуру — хозяин дома стоял у окна и смотрел на пустошь. Он был без сюртука, в одной белой рубашке, и я видел, как ветер из разбитого окна треплет его белоснежные волосы. Стекл в окне не было — ни одного, словно их выбило ударом изнутри, и снег залетал в коридор, ложась белым покрывалом на каменный пол.

Драко Малфой стоял неподвижно, вглядываясь в ночную тьму, и губы его шевелились. Он говорил с кем-то — или с чем-то. С пустотой. С ветром. С призраками.

Я тихо закрыл дверь и до утра просидел в углу кровати, боялся пошевелиться.

Утром, как и предсказывал мистер Малфой, метель стихла. Я спустился вниз и обнаружил хозяина в той же комнате, у камина. Он сидел в кресле, устремив взгляд на портрет, и не обернулся на мои шаги. Мужчина выглядел так, будто и не было того ночного происшествия, что мне не посчастливилось лицезреть. Собрав всю оставшуюся волю, я постарался не выдать себя. Но тревожная бессонная ночь уже безжалостно оставила свои следы на моем лице.

— Метель кончилась, — сказал он, к моему счастью, не глядя на меня. — Уходите.

— Благодарю вас за приют, — начал я, но он прервал меня:

— Уходите. И не возвращайтесь никогда. Передайте Уизли… — он запнулся. — Не передавайте ничего. Просто уходите.

Я стоял в нерешительности. Мне хотелось сказать ему что-то, хоть слово утешения, но что можно сказать человеку, который потерял всё? Который уже девять лет живет с призраками, разговаривает с ветром и выбивает стёкла в собственном доме от ярости и горя?

Я молча поклонился и вышел.

Конь, тот самый серый, стоял оседланным у крыльца. Домовик — единственное живое существо, кроме хозяина, которое я видел в этом доме, — молча указал мне на стремя. Я вскочил в седло, и понёсся прочь от «Плача ветров», вниз по заснеженной пустоши, к уютной и тёплой «Норе».

* * *

Мистер Уизли встретил меня на пороге. Его обеспокоенный вид сменился облегчением, когда он убедился, что я цел и невредим.

— Мистер Торн, слава Мерлину! Мы уже посылали за вами, — сказал он. — Где вы были?

— В поместье Малфоев, — ответил я. — Хозяин спас меня во время метели.

Мистер Уизли побледнел.

— Вы виделись с ним? Разговаривали?

— Да.

— И… как он?

Я молчал, подбирая слова.

— Он мертв, мистер Уизли. Он скончался девять лет назад. Просто еще не упокоился.

Мистер Уизли долго смотрел на меня, затем перевел взгляд на темный силуэт скалы с домом на вершине, черневший на фоне бледного неба.

— Да, — тихо произнес он. — Знаю.

Я слез с коня, и тот, словно зачарованный, встал на дыбы, жалобно заржал и унесся прочь, в сторону "Плача ветров", к своему хозяину.

В этот момент, пока мы с мистером Уизли направлялись в дом, нам навстречу выбежала маленькая девочка лет девяти, с копной кудряшек и огромными серыми глазами. Она бросилась к отцу и уткнулась ему в живот.

— Папа, мне приснился странный сон! — затараторила она. — Я видела мужчину в черном, в большом доме. Он звал меня, говорил, что покажет маму!

Мистер Уизли вздрогнул и прижал девочку к себе.

— Это просто сон, Роза, — прошептал он, но в его глазах читался ужас. — Просто сон.

Девочка высвободилась и посмотрела на меня. Ее серые глаза, точь-в-точь как у хозяина поместья Малфоев, внимательно изучали мое лицо.

— Учитель, вы видели того мужчину с вершины? — спросила она. — Правда ли он так страшен, как говорят? Слышала, у него рога и хвост, а из глаз сверкают молнии. Говорят, один взгляд на него превращает в ледяную статую. Но я думаю, это лишь выдумки.

Я, не отрывая взгляда от ее теплых серых глаз, не смог подобрать слов.

* * *

Теперь я сижу в своей комнате и пишу эти строки при свете единственной свечи. За окном снова воет ветер, и мне чудится, будто в его завываниях я слышу голос — низкий, хриплый, полный такой тоски, что сердце разрывается.

Что же привязывает живых к мертвым сильнее цепей или заклятий? Что заставляет человека, обладающего огромным состоянием, древней магией и целым миром, добровольно заточить себя в склепе и разговаривать с призраками?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: на этой пустоши обитает не просто горе. Здесь живет проклятие любви, оказавшейся сильнее смерти и потому не находящей покоя.

И маленькая Роза с ее серыми глазами — часть этого проклятия. Она еще не осознает этого. Но скоро узнает. Ведь, осмелюсь предположить, кровь Малфоев течет в ее жилах.