Жать бурю (джен)

Мира подняла голову — её сон закончился резко, словно переключился по мановению чьей-то руки. Вокруг было темно, холодно и пахло мокрыми тряпками. Мира, ёжась, потянулась, втряхивая в тощее тельце немного тепла. Сквозь щели пола пробивался приглушенный свет — значит, ночь закончилась и пора была приниматься за работу.

Возиться с детьми Мира любила. Она и сама была ребёнком, и все эти игры, гонки по лабиринтам из запутанных комнат-тоннелей с мягкими стенами — всё это ей нравилось. Игровая, бывшая для многих "улыбашек" тюрьмой, для Миры стала своеобразным домом. В этом новом теле, пусть и плюшевом и вечно зудящем, она познала то, что не знала до этого — пьянящую свободу передвижения. Да, она ограничивалась этим огромным зданием в самом сердце Приюта, но для бывшей болезненной девочки, некогда навечно прикованной к больничной койке, даже этого было невероятно много.

Мира, ловко орудуя мягкими лапками, подтянулась и выглянула из специально оборудованной для "улыбашек" расщелины. Лампы на стенах Игровой тускло сияли, слегка жужжа, словно недовольные мухи. Но что-то было не так. Не звучало вокруг радостных детских голосов, не скрипел мягкий пенопласт под чересчур активными коленками... Тишина повисла над Игровой, тягучая и звонкая. Неприятная. Вызывающая тревогу своей неестественностью.

Мира вышла в безлюдный тоннель и навострила уши. Никого. Странно. Если верить внутренним часам, приютская детвора уже должна быть здесь — обычно их приводили сразу после испытаний на Игровой станции и забирали к вечернему звонку.

Мира, тихонько топая, пробежала вверх по тоннелю и, махнув хвостом, перепрыгнула на стоящий посреди мягкой комнатки куб. Тот слегка сдвинулся под её весом, но не перевернулся. Мира удобно уселась на нём и осмотрелась.

— Эй! Тут кто-то есть? — робко пискнула она, и в тишине её тонкий голосок прозвучал как выстрел.

Никто не отозвался. Лишь где-то за мягкими стенами, в глубине лазов, куда не могли проникнуть дети, пронеслись чьи-то быстрые топотки. Видимо, она умудрилась вспугнуть кого-то из других "улыбашек". Топотки стихли, и всё вокруг вновь погрузилось в звенящую тишину.

Мира ничего не понимала. Неужели она вновь проспала слишком долго, и её внутренние часы сбились? Такое бывало. Она часто засыпала, свернувшись в комочек, внутри безопасных убежищ, и не просыпалась несколько суток. Один раз это даже заметили приютские надсмотрщики и, выловив её, отнесли в медотсек. Мира не понимала ничего, что говорили тамошние врачи, но уже спустя сутки её вернули обратно в Игровую, напичкав какими-то горькими таблетками, от которых кружилась голова и сон не шёл ни в один глаз.

"Надо найти календарь", — подумала Мира, спрыгивая с куба в очередной тоннель. Она знала, что в комнатке смотрителя висел такой — многие "улыбашки" время от времени поглядывали на него, чтобы удостовериться, что всё ещё понимают значение проходящих мимо них дней. Никто не хотел впасть в беспамятство.

В кабинете смотрителя было пустынно. Бумага всюду была разбросана, в воздухе стояла древесная пыль и пахло чем-то... странным. Мира осторожно выглянула из-за угла и выдохнула — смотритель отсутствовал. "Улыбашки" не очень его любили — старый дед часто прикладывался к бутылке, неприятно пахнущей медицинским спиртом, и больно бил игрушки, рискнувшие попасться ему на глаза. Для ударов он всегда использовал свою трость — длинную металлическую палку с тяжёлым набалдашником. Мира тоже пару раз ею отхватывала, пока не научилась наблюдать за человеком издалека, аккуратно выглядывая из-за угла.

Трость смотрителя закатилась под стол, её набалдашник был оторван с мясом, обнажая ощерившиеся в осколках ошмётки металла. Мира озадаченно обнюхала трость, ничего не понимая. Что здесь произошло? Неужели кто-то из Больших Тел пробрался в Игровую и напал на смотрителя?

Капли крови, найденные в пыли на полу, это подтверждали. Мира прошлась по цепочке бурых отметин — та шла по коридору, пока не скользнула за выход и не затерялась где-то в глубинах Приюта. Мира затормозила на пороге Игровой, нервно махнув хвостом. Дальше путь был заказан — "улыбашки" не должны были покидать Игровую. Это закон. Любой, кто нарушал его, лишался здоровья, а то и жизни, едва только кто-то из надсмотрщиков замечал нарушителя.

Мира невольно потёрла золотистую застёжку, вмонтированную в её тело тогда, когда она стала одной из "улыбашек". Она не раз видела, как что-то больно било из этих застёжек другие, менее осторожные, игрушки. Кто-то даже шептался — едва слышно, стараясь, чтобы никто, кроме своих, не услышал — что в застёжках были спрятаны шокеры. Кто-то считал, что это были иглы. В любом случае, Мире не хотелось проверять на собственной шкуре ни одну из этих версий. Развернувшись, она вернулась в глубины Игровой и задумчиво сощурилась, глядя на календарь.

Восьмое августа девяносто пятого года. Да, она безбожно продрыхла без малого неделю! Такой затяжной сон даже для неё был в новинку — видимо, сказался плотный ужин первого числа и новая, неожиданно мягкая тряпка, подложенная кем-то из персонала Приюта в одну из трещин. Но теперь Миру мучило другое — что успело произойти за эту неделю? Почему никто из детей не шёл в Игровую? И, в конце концов, кто из Больших Тел оказался столь безрассуден, чтобы нападать на смотрителя?

Пока что она не имела ответа ни на один из этих вопросов.