Жать бурю (джен)

Мира подняла голову — её сон закончился резко, словно переключился по мановению чьей-то руки. Вокруг было темно, холодно и пахло мокрыми тряпками. Мира, ёжась, потянулась, втряхивая в тощее тельце немного тепла. Сквозь щели пола пробивался приглушенный свет — значит, ночь закончилась и пора была приниматься за работу.

Возиться с детьми Мира любила. Она и сама была ребёнком, и все эти игры, гонки по лабиринтам из запутанных комнат-тоннелей с мягкими стенами — всё это ей нравилось. Игровая, бывшая для многих "улыбашек" тюрьмой, для Миры стала своеобразным домом. В этом новом теле, пусть и плюшевом и вечно зудящем, она познала то, что не знала до этого — пьянящую свободу передвижения. Да, она ограничивалась этим огромным зданием в самом сердце Приюта, но для бывшей болезненной девочки, некогда навечно прикованной к больничной койке, даже этого было невероятно много.

Мира, ловко орудуя мягкими лапками, подтянулась и выглянула из специально оборудованной для "улыбашек" расщелины. Лампы на стенах Игровой тускло сияли, слегка жужжа, словно недовольные мухи. Но что-то было не так. Не звучало вокруг радостных детских голосов, не скрипел мягкий пенопласт под чересчур активными коленками... Тишина повисла над Игровой, тягучая и звонкая. Неприятная. Вызывающая тревогу своей неестественностью.

Мира вышла в безлюдный тоннель и навострила уши. Никого. Странно. Если верить внутренним часам, приютская детвора уже должна быть здесь — обычно их приводили сразу после испытаний на Игровой станции и забирали к вечернему звонку.

Мира, тихонько топая, пробежала вверх по тоннелю и, махнув хвостом, перепрыгнула на стоящий посреди мягкой комнатки куб. Тот слегка сдвинулся под её весом, но не перевернулся. Мира удобно уселась на нём и осмотрелась.

— Эй! Тут кто-то есть? — робко пискнула она, и в тишине её тонкий голосок прозвучал как выстрел.

Никто не отозвался. Лишь где-то за мягкими стенами, в глубине лазов, куда не могли проникнуть дети, пронеслись чьи-то быстрые топотки. Видимо, она умудрилась вспугнуть кого-то из других "улыбашек". Топотки стихли, и всё вокруг вновь погрузилось в звенящую тишину.

Мира ничего не понимала. Неужели она вновь проспала слишком долго, и её внутренние часы сбились? Такое бывало. Она часто засыпала, свернувшись в комочек, внутри безопасных убежищ, и не просыпалась несколько суток. Один раз это даже заметили приютские надсмотрщики и, выловив её, отнесли в медотсек. Мира не понимала ничего, что говорили тамошние врачи, но уже спустя сутки её вернули обратно в Игровую, напичкав какими-то горькими таблетками, от которых кружилась голова и сон не шёл ни в один глаз.

"Надо найти календарь", — подумала Мира, спрыгивая с куба в очередной тоннель. Она знала, что в комнатке смотрителя висел такой — многие "улыбашки" время от времени поглядывали на него, чтобы удостовериться, что всё ещё понимают значение проходящих мимо них дней. Никто не хотел впасть в беспамятство.

В кабинете смотрителя было пустынно. Бумага всюду была разбросана, в воздухе стояла древесная пыль и пахло чем-то... странным. Мира осторожно выглянула из-за угла и выдохнула — смотритель отсутствовал. "Улыбашки" не очень его любили — старый дед часто прикладывался к бутылке, неприятно пахнущей медицинским спиртом, и больно бил игрушки, рискнувшие попасться ему на глаза. Для ударов он всегда использовал свою трость — длинную металлическую палку с тяжёлым набалдашником. Мира тоже пару раз ею отхватывала, пока не научилась наблюдать за человеком издалека, аккуратно выглядывая из-за угла.

Трость смотрителя закатилась под стол, её набалдашник был оторван с мясом, обнажая ощерившиеся в осколках ошмётки металла. Мира озадаченно обнюхала трость, ничего не понимая. Что здесь произошло? Неужели кто-то из Больших Тел пробрался в Игровую и напал на смотрителя?

Капли крови, найденные в пыли на полу, это подтверждали. Мира прошлась по цепочке бурых отметин — та шла по коридору, пока не скользнула за выход и не затерялась где-то в глубинах Приюта. Мира затормозила на пороге Игровой, нервно махнув хвостом. Дальше путь был заказан — "улыбашки" не должны были покидать Игровую. Это закон. Любой, кто нарушал его, лишался здоровья, а то и жизни, едва только кто-то из надсмотрщиков замечал нарушителя.

Мира невольно потёрла золотистую застёжку, вмонтированную в её тело тогда, когда она стала одной из "улыбашек". Она не раз видела, как что-то больно било из этих застёжек другие, менее осторожные, игрушки. Кто-то даже шептался — едва слышно, стараясь, чтобы никто, кроме своих, не услышал — что в застёжках были спрятаны шокеры. Кто-то считал, что это были иглы. В любом случае, Мире не хотелось проверять на собственной шкуре ни одну из этих версий. Развернувшись, она вернулась в глубины Игровой и задумчиво сощурилась, глядя на календарь.

Восьмое августа девяносто пятого года. Да, она безбожно продрыхла без малого неделю! Такой затяжной сон даже для неё был в новинку — видимо, сказался плотный ужин первого числа и новая, неожиданно мягкая тряпка, подложенная кем-то из персонала Приюта в одну из трещин. Но теперь Миру мучило другое — что успело произойти за эту неделю? Почему никто из детей не шёл в Игровую? И, в конце концов, кто из Больших Тел оказался столь безрассуден, чтобы нападать на смотрителя?

Пока что она не имела ответа ни на один из этих вопросов.

Никто в этот день не пришёл. И в следующий. И спустя три дня тоже.

Мира следила за календарём, старательно обрывая листочки с прошедшими днями. Что бы Большое Тело не сделало со смотрителем, он тоже не вернулся. И это начинало тревожить.

"Улыбашки" сновали в полу и стенах — Мира слышала топотки их мягких плюшевых лап, сосредоточенное сопение, а иногда ощущала их внимательные и неприятные взгляды сквозь узкие щели. Среди своих Мира всегда была этакой "белой вороной" — за то, что никогда не питала ненависти к людям, сделавшим их такими. Но Мира не могла ненавидеть этих людей. Да, она понимала, почему остальные "улыбашки" испытывали ненависть при виде сотрудников в белых халатах — потому что те забрали у этих детей всё: тело, мечты и стремления, а самое главное — свободу. Но у Миры ничего этого не было, когда она ещё была ребёнком. Так что, можно сказать, что лишь став "улыбашкой", она стала жить.

Но её мнение никого не интересовало. Среди "улыбашек" не было своего мнения — словно коллективный разум, они объединялись мыслями и чувствами, и думы одного были думами всех. Если ты не разделял общего настроения, то ты какой-то не такой, какой-то... бракованный. Что ж, видимо, это и было кредо Миры. Бракованная девчонка. Бракованная игрушка.

Поэтому с ней никто не говорил. И узнать ответы на мучающие вопросы Мире было не у кого. Помимо "улыбашек", Игровая была домом и для "кошмаров" — но те, как и подобает их прототипам, не любили своих улыбающихся собратьев. Нередко "улыбашки" и "кошмары" нападали друг на друга, особенно там, где сотрудники Игровой не сразу могли их разнять. К счастью, "кошмаров" никогда не было много, иначе эти потасовки могли вылиться в ужасные побоища, ведь "кошмары" тоже обладали коллективным разумом и терпеть не могли иномыслящих. Хоть они и так же, как и "улыбашки", ненавидели людей, что-то на уровне подсознания заставляло их избегать "не-своих".

Мире приходилось избегать и тех, и других. Она старалась держаться поближе к свету — многие мелкие твари, обитатели Игровой, не любили его и предпочитали сумрак. Мира их понимала — свет бил по глазам, и те вспыхивали болью, будто бы ещё имели нервные окончания. Но свет был её защитником. Он горел не везде — в тоннелях был приглушен, поэтому Мира старалась бывать там как можно реже. Сильнее всего свет горел в комнате смотрителя, поэтому Мира переселилась туда, стараясь, впрочем, не сильно палиться, если смотритель вдруг вернётся. Пусть и без трости, он всё ещё мог быть опасным.

Детей не было. Не было людей вообще. Мира снова и снова обходила Игровую, обрывала календарные листки и ощущала внутри тревожное чувство нереальности. Что-то было не так. Что-то явно было не так. Это неправильно. Люди же не могли просто... уйти? Мира, может, и не была слишком умной — как-никак, она даже не ходила в школу, — но даже она понимала, что превратить ребёнка в игрушку стоит больших денег. А таких превращений было очень, очень, очень много. Больше, чем она могла вообразить.

* * *

Тридцать первый августовский листок календаря мягко спланировал на пол. Мира несколько мгновений рассматривала его с высоты, после чего вздохнула и спрыгнула со стола на стул, а потом и на пол. Плюшевые лапки издали глухой звук, соприкоснувшись с пыльным полом. Мира отряхнулась, смахивая с тела мелкие пылинки, и замерла, почувствовав... что-то. Это было то самое странное не до конца оформленное ощущение чужого взгляда. Мира резко обернулась, выгнув спину дугой, словно испуганная кошка. Из темноты на неё смотрели. Мягкий блеклый свет, словно две белёсые фары блестели, отсутствовал. Тварь, какое-то неизвестное Большое Тело, стояло в темноте коридора и молчало, глядя на неё потухшими провалами глаз.

Убедившись, что его присутствие раскрыли, Большое Тело переступило с лапы на лапу. Мира увидела слегка блеснувший в отсвете электрического рожка голубой плюш, и приподняла уши. Она знала, кто это.

— Бубба! — расслабившись, Мира попрыгала к Большому Телу, надеясь получить ответы от самой умной "улыбающейся твари" хоть какие-то ответы. Да и, честно говоря, уже хотелось услышать нормальную речь, а не сопения и шипения.

Но Бубба игнорировал её сбивчивый писк. Он отступил, когда Мира подошла ближе, и выставил перед собой лапы, словно защищаясь. Мира остановилась, озадаченно глядя на него.

— Бубба, — прошептала она, не отрывая взгляда от чёрных безжизненных глазных провалов, — где люди?

Бубба вздрогнул. Дёрнулась большая плюшевая голова. А потом... потом он просто ушёл. Нет, не ушёл. Убежал, словно боясь сказать то, что могло стать концом. Мира смотрела ему вслед и не могла избавиться от ощущения, что упустила что-то важное, что-то, что могло бы всё объяснить.

— Слон странный... — прошелестело сбоку от неё, и плюшевого плеча коснулось чужое, такое же плюшевое. Мира скосилась и увидела ещё одного "улыбашку" — маленький клон Пеклопса пристально смотрел вслед убежавшему Большому Телу, в его глазах горели красноватые огоньки. — Пахнет странно. Как враг.

— Он нам не враг, — тихо напомнила Мира, и "улыбашка" издал простуженный хрип-лай.

— Они все враги, — прошипел он, после чего скрылся в одном из лазов.

* * *

Мира запрыгнула на стол и, нахмурившись, шевельнула хвостом. Календарь, хранителем которого Мира уже себя ощущала, больше не висел на стене над столом. Бубба, вновь вернувшийся в комнату смотрителя, держал его в лапах, осторожно перелистывая страницы, словно что-то искал. Его тёмные глаза были всё так же темны и безжизненны, и Мира ощутила укол беспокойства. Вчерашний разговор с "улыбашкой", немного разбивший лёд непонимания между мелкими игрушками, заставил её всю ночь ворочаться в самодельном убежище, размышляя. А ведь и правда, Бубба... он был другим. Не таким, каким Мира его помнила.

— Бубба, — тихо произнесла она, и Большое Тело кинуло на неё быстрый беспокойный взгляд.

И Мира окончательно поняла, что именно царапнуло её ещё при их первой за последнее время встрече.

Его глаза были не просто потухшими.

Их не было.

— Бубба, — Мира невольно отступила на шаг, ощутив липкую дрожь в лапах.

Большое Тело вновь смотрело на неё, таращилось провалами вырезанного под глазницы плюша. Оно молчало, молчал и весь мир вокруг. Мира не двигалась, замерев и не зная, что делать дальше. Она ещё не видела игрушки без глаз и теперь растерянно перебирала лапами, не зная, как деликатнее сформировать вопрос.

— Что... что с... — она замялась, но всё же выдавила, — твоими... глазами?.. Они... они их...

Большое Тело вздрогнуло. Календарь выпал у него из лап и с оглушительным в тишине щелчком ударился об пол. Мира содрогнулась от неожиданного звука, а её мозг зафиксировал ещё одну неточность... сбой системы... Она не знала, в общем, как должно называться это явление, но оно было — несостыковка, которую она до сих пор не замечала, но которая всегда была рядом.

Бубба держал календарь руками. Не лапами. Руками. Под плюшем была не набивка, каркас и маковый гель. Там были человеческие конечности.

То, чего у Больших Тел никогда не было.

— Т-ты... ты не Бубба, — хрипло выдохнула Мира, пятясь.

Бубба медленно, словно в трансе, двинулся на неё. Его хобот безжизненно свисал над оскаленной в улыбке пастью, провалы глаз чернели, как две круглые ямы. Он вытянул лапы-руки вперёд, пытаясь схватить её — почему не хоботом? Бубба всегда использовал хобот, — и Мира, пискнув от страха, стремглав слетела со стола.

Она больно ударилась об пол, но быстро вскочила и скользнула под ногой лже-Буббы, который, добравшись до неё, пытался её раздавить. Он не произнёс ни слова с того самого момента, как они встретились накануне. И от этой тишины было невыносимо страшно — куда страшнее, если бы Большое Тело зарычало или загудело, как делало обычно, когда злилось.

Мира вылетела в коридор и заметалась среди тоннелей. Свет, тускло льющийся со стен, отражался в углах строений, переломлялся и пугал, рисуя всевозможные тени. Мира рванула в сторону едва видимого в темноте лаза, когда вдруг большая лапа прижала её к полу. На мгновение это выбило из Миры весь дух, заставив её задохнуться. После чего последовал резкий рывок вверх, заставивший внутренности Миры всколыхнуться — и она завизжала, когда увидела прямо перед собой уже знакомую морду с хоботом.

"Улыбашки" запищали на разные лады из своих убежищ. А Бубба вдруг поднял хобот и слегка похлопал Миру по голове, словно пытался неловко погладить.

— Тихо, ти-и-ихо, малышка, — произнёс он. — Не бойся.

Слышать его голос было столь неожиданно, что Мира замолчала, тупо глядя на Большое Тело. Спустя время паника стала отступать, фиксируя детали:

Лапы. Не руки.

Глаза. Были.

В тёмных провалах глазниц блестели белёсые огоньки. Глаза были живыми и наполненными эмоциями. Конкретно сейчас это было беспокойство.

— Ты, — пророкотал Бубба и слегка встряхнул Миру, словно шкодливого ребёнка. — Чего кричишь?

— Т-там! — Мира скользнула взглядом за спину Буббы, надеясь, что он поймёт её без слов. Ведь он самая умная "улыбающаяся тварь".

Бубба, всё ещё держа её в лапе, вернулся в комнату смотрителя. Мире очень хотелось бы, чтобы лже-Бубба был там — стоял или пытался отыскать её в укромных уголках комнаты. Но помещение было пустым, лишь календарь, до сих пор валяющийся на полу, доказывал, что всё было реальностью.

Бубба поднял его и, мгновение странно посмотрев на оторванные края страниц, прислонил на стол у стены. После чего усадил Миру рядом и осмотрелся. Взгляд его бегал, а хобот нервно шевелился.

— Т-ты... — Мира не знала, что хотела сказать. Уточнить, что и правда видела безглазого Буббу? Что это не сон, не галлюцинация, что она не надышалась красным дымом и не сошла с ума? Она не знала. Да и не дали ей такого шанса.

— Тс, — Бубба прижал хобот к её морде, словно пытался заставить замолчать. — Молчи. Бывает.

— Но я правда.

— Молчи. Всё хорошо.

— Кто это был?

— Никто! — Бубба чуть смягчился, явно увидев страх в её глазах, и добавил спокойнее: — Тебе показалось. Бывает. Надо поспать.

— Но я видела! Он... оно... напало...

— Напало? — огоньки в глазах Буббы стали жёстче. — Погнался? Побежал следом?

— Я... — Мира замолчала. Она не была в этом уверена. Честно говоря, она даже не могла с уверенностью сказать, последовал ли лже-Бубба за ней. — Я не знаю, — наконец тихо произнесла она.

Бубба вздохнул.

— Красный дым. Мало, но, видимо, тебе хватило. Маленькая. Надо поспать.

"Но он... был реалистичный..." — Мира хотела было продолжить спорить, но Большое Тело уже исчезло в коридоре. Без него комната вновь стала казаться больше... и тревожней, ведь Мира не была уверена, что дело в красном дыме.

Но если это не он, то кто тогда был с ней в комнате? И почему Бубба так хочет, чтобы она молчала?

"Слон странный".

Что ж, Мира никогда не думала, но сейчас она была почти согласна со своим собратом-"улыбашкой".

— Сегодня седьмое.

Мира вздрогнула и обернулась. "Улыбашка" мини-Пеклопёс стоял на пороге комнаты смотрителя, в благословенной тени, и пристально следил за ней. Мира не знала, с чего вдруг он решил заговорить с ней, но предположила, что "улыбашка" просто скучал. Мелкие игрушки были нервными в последнее время и мало говорили. Возможно, этот просто хотел поговорить.

— Он не обновлялся, когда люди исчезли, — пояснил "улыбашка", по-своему расценив её молчание.

Мира чуть склонила голову. То есть она спала ещё дольше?

— Почему? — незатейливо спросила она, и "улыбашка" фыркнул:

— Никому не нужно. Нет других таких дней и не будет.

— Каких дней? — Мира вспомнила дату, которую видела, когда только проснулась, и вновь возникшее любопытство заставило её подойти ближе к краю стола. — Что случилось восьмого августа?

Красные огоньки в глазах "улыбашки" вспыхнули жестокой радостью.

— Час радости, — прошипел он, и хотя его морда была по обыкновению оскалена в застывшей навеки улыбке, в этот момент она показалась Мире куда более зловещей, чем всегда.

Час радости...

В тот день Мира не спросила, но потом постоянно вспоминала это название. От него веяло торжеством и ужасом. В самом деле, что могло радовать игрушки, находящиеся в заточении в Приюте глубоко под землёй? Мира предполагала, и дрожь проходила по её маленькому тельцу.

А потом случилось то, что на время заставило её забыть и о людях, и о часе радости. Она, как обычно, проверив календарь, направлялась в укромное место, чтобы перекусить. Мира знала, что другие "улыбашки" покидали Игровую — что ещё раз доказывало, что с людьми что-то случилось или они покинули Приют. Они приходили сытыми и зловеще довольными, и Мира с содроганием смотрела на их окровавленные морды. Сама же она никогда не любила мясо. Да и не давали его тем, кто общался с детьми в Игровой. Но смотрителей больше не было, и кашу им никто не приносил.

Мира нашла в Игровой малюсенькую гардеробную — видимо, когда-то в ней одевались сотрудники здания, — и в одном из шкафчиков внезапно нашла несколько пакетиков разварной лапши. Видимо, какой-то неизвестный ей сотрудник положил когда-то их туда, чтобы заварить и съесть, когда работа не позволяла ему отлучиться. Заварить лапшу Мира не могла, но и сухая, та была очень вкусной. А для небольшой игрушки, которой была Мира, чтобы наесться, нужно было немного.

Она как раз заканчивала трапезу, когда услышала приглушенный звук чьих-то шагов. Они были крупнее, чем у "улыбашек" или "кошмаров", и Мира, поддавшись любопытству, осторожно выглянула. Она вздрогнула, вжав коготки в металл шкафчика, и, если бы могла, наверняка покрылась бы мурашками, увидев вошедшего.

Бубба Буббаслон её не заметил. Он был занят потрошением дальнего у стены шкафчика. Судя по тому, как он нервно оборачивался время от времени и шевелил ушами, он не хотел свидетелей. Мира прижалась к днищу полки, застыв неподвижно, невидимая в сумраке комнаты. Бубба скользнул взглядом по шкафчику, в котором она пряталась, но не заметил и снова занялся своим делом.

Он, воровато оглядываясь, переворошил какие-то тряпки и извлёк из них тёмный пакет. Мира подумала было, что он, как и она, просто не хотел питаться тем... чем бы там не питались остальные, и припрятал что-то про запас. Но Бубба не стал есть. Снова подозрительно осмотревшись, он аккуратно обхватил пакет хоботом, обвил его крепко, чтобы чёрный полиэтилен не шелестел, и куда-то направился.

И Мира вдруг ощутила то самое, непривычное для неё, чувство. Ей захотелось посмотреть, куда он пошёл. Слишком уж слон вёл себя "странно", да и, честно признаться, она всё ещё была несколько обижена на него за то, что он так равнодушно отнёсся к её испугу, когда она, надышавшись красного дыма — но как так вышло, она его вообще не заметила? — увидела кошмарного лже-Буббу.

Осторожно выбравшись из шкафчика, Мира бросилась вдогонку. Она старалась не топать сильно, чтобы чувствительные уши Буббы не засекли слежку, и следовала за Большим Телом на безопасном расстоянии — используя тоннели, выточенные "улыбашками" в глубине стен. Она кралась, как никогда напоминая того, с кого была создана — охотника Кота-дремота. Её хвост беспокойно дёргался, а мозг лихорадочно фиксировал всё увиденное.

Бубба не покинул Игровую. Пройдя в глубь здания — туда, куда редко заходили мелкие твари, потому что там всегда раньше было полно взрослых людей с шокерами и дубинками, — он отогнул от стены пару тяжёлых досок и, снова оглядевшись, пробрался внутрь. Мира скользнула за ним, прижимаясь к стене, чтобы слон случайно не раздавил её. Она старалась не двигать головой, чтобы плюш не шуршал, но неистово скользила по всему взглядом. В первые мгновения она ничего не видела из-за темноты, окружавшей её вокруг. Потом, чуть приглядевшись, она поняла, что оказалась в небольшой комнате, и поначалу даже смутилась, решив, что Бубба просто забрал свою пищу, чтобы пообедать в безопасности. Но потом её взгляд наткнулся на то, что заставило Миру замереть и выгнуть спину, распахнув глаза в неверии.

В самом углу комнаты, среди каких-то коробок, сидел тот самый, безглазый, лже-Бубба! Мира невольно мотнула головой, отступив на шаг. Красный дым? Но где-то под потолком хрипло гудела ещё работающая вентиляция, и эта версия сразу же умерла. Красный дым быстро рассеивался.

Значит...

— Ты!

Мира подпрыгнула, когда оба Буббы внезапно уставились прямо на неё. Глаза настоящего Буббы ярко светились в темноте. На их фоне чёрные глазницы его кошмарной версии ещё сильнее бросались в глаза.

— Что ты тут делаешь?! — Бубба навис над ней, и Мира ощутила зловещее чувство дежавю. Пискнув, она попыталась дать дёру, но длинный гибкий хобот тотчас обвился вокруг её тела. Бубба поднял её на уровень глаз и, хрипло выдохнув, прошипел: — Зачем следила?

— Я... я... — Мира беспомощно барахталась в хватке.

Бубба не пытался сделать ей больно, но держал крепко, не отрывая от неё напряжённого взгляда.

— Ты не должна быть здесь, — наконец произнёс он, голосом, не терпящим возражения. Он аккуратно поставил её на пол, и Мира сразу же, пользуясь случаем, отскочила к выходу.

— Он... он настоящий! — выдохнула она.

Бубба недовольно шевельнул ухом. Лже-Бубба, спрятавшись за коробки, едва дыша, наблюдал за ними — Мире на миг показалось, что он сжался, словно подсознательно пытался стать меньше и незаметнее. Но это только подстегнуло жгучую обиду, внезапно возникшую внутри.

— Ты соврал! — добавила она сердито, топнув лапой. — Бубба раньше никогда не лгал!

— Так надо было, — шикнул Бубба, вздыбившись. — Молчи.

— Почему? Кто это вообще?!

— Не важно.

— Нет, важно!

— Прекрати! — громыхнул слон, да так, что его рык отозвался где-то внутри противной дрожью. Мира невольно прижалась к земле, задержав дыхание, а Бубба, сердито выдохнув сквозь нос, буркнул: — Ты ещё ребёнок, малыш. Не поймёшь. Час радости — ошибка. Иди к своим. Забудь всё. Молчи. Прошу.

Он больше ничего не произнёс, а может, и произнёс, но Мира его уже не слушала. Пулей метнувшись в узкий проём, она выбралась наружу, в тёмный и пустынный коридор, и бросилась по нему, словно за ней по пятам гнались "кошмары", желающие разорвать её.

Душу Миры переполняли обида и недоумение. Они с Буббой были знакомы давно — с тех самых пор, как маленькая игрушка, ещё не зная о строгих порядках Игровой, куда только что была помещена, попыталась выйти за пределы здания. Бубба тогда поймал её и, пока не видели сотрудники, отнёс назад, посоветовав не делать глупостей, иначе ей будет больно. После они часто разговаривали, и отличительной особенностью Буббы было то, что он никогда не врал. Но... но теперь что-то изменилось. Час радости и исчезновения людей — они раскололи мир на "до" и "после". И теперь Мира была не собеседником, которому можно доверять. Теперь она была неразумным ребёнком, который путался под ногами. От этого было обидно.

— Мирабель.

От этого низкого рычащего голоса по телу Миры прошли несуществующие ныне мурашки. Она застыла и медленно подняла голову. Да, это был он — тот, с кого она была создана.

Тео, он же Кот-дремот, развалился на металлической решётке сверху и, положив голову на передние лапы, внимательно наблюдал за ней сверху — лишь светились в темноте яркие жёлтые глаза, полные зловещего спокойствия. Тео никогда не трогал мелкие игрушки, признавая в них сирот, таких же, каким когда-то был сам — и всё равно многие обходили его стороной, опасаясь красного дыма, который кот выделял, и чувствуя себя неуверенно рядом с самым жестоким хищником Приюта.

Мира, как и другие "улыбашки", опасалась Тео. Но он, явно симпатизируя своим маленьким копиям, часто здоровался с ней и другими мини-дремотами, когда натыкался в Игровой, постоянно приходя сюда. Ох, а она ведь и забыла, что он тоже жил здесь, хоть и мог свободно перемещаться по всему Приюту.

Обычно Мира не разговаривала с Тео, но сейчас, когда она дрожала от переполнявших её чувств, какая-то смелость — или безрассудность, кто их разберёт, — проснулась в ней, заставив ещё сильнее запрокинуть голову.

— Что случилось в час радости?

Тео удивился — Мира поняла это по тому, что он перестал мурлыкать, как делал, когда был полностью расслаблен.

— Что за вопрос? — он склонил голову, и огоньки его глаз стали чуть более настороженными. — Ты не знаешь?

— Я... я проспала, — выдавила Мира, чувствуя невольное смущение, и поджала хвост, когда Тео оценивающе окинул взглядом её тощую фигурку.

— Надо есть мясо, — посоветовал он и ответил вопросом на вопрос: — Почему спрашиваешь?

И тут... Возможно, если бы Мира хоть на минутку остановилась и подумала, она бы не стала ничего говорить. Делать то, что впоследствии стало началом конца. Но она была обижена и растеряна. Она хотела понять, а для этого ей нужно было быть честной хотя бы с одним существом, которое изъявило желание поговорить с ней.

— Бубба... странный, — призналась она, и Тео, потянувшись, медленно перетёк в сидячую позу. Делал он это удивительно легко и быстро для своего нелепого костообразного тела.

— Поясни, — муркнул он почти добродушно, хотя глаза его продолжали сиять холодно и изучающе.

— Вы все радуетесь этому часу радости. А Бубба... он считает его ошибкой.

Тео склонил голову.

— Вот как, — пророкотал он, и его хвост нервно дёрнулся. — Почему? Он был не против... веселья.

— Видимо, из-за своего нового друга, — буркнула Мира, вспомнив пустые глазницы и когтистые руки под тонким плюшем. — Они там сидят, в комнате. — Она махнула хвостом в нужном направлении, и сияющие зрачки Тео тотчас метнулись в ту же сторону. — Сказали, что я ещё ребёнок. Сами будто... старше.

Тео мурчаще хмыкнул.

— Бубба умник, — заметил он. — Думает, лучше всех. Не бойся, Мирабель я... поговорю с ним. Приходи вечером в бассейн, я расскажу тебе... о часе. Радости.

Мира кивнула и, увидев, что Тео снова ушёл в свою задумчивость, словно глядя куда-то внутрь себя, направилась в своё безопасное убежище. Она не желала Буббе зла, но надеялась, что Тео поговорит с ним и его новым другом и скажет им, что пугать других, а потом лгать про красный дым — это не красиво. Бубба просто мог сказать, что это секрет, она бы поняла и отстала. Но ложь... да, слон и правда изменился.

* * *

Её разбудил уже знакомый мини-Пеклопёс, бесцеремонно забравшись в её убежище, маленькую норку в комнате смотрителя, и толкнув в бок, да так, что Мира с писком упала на пол.

— Вставай, Соня! — "улыбашка" возбуждённо вилял хвостом. — Тео всех зовёт!

— Зовёт? Куда? — Мира сонно зевнула. Потом, вспомнив разговор накануне, встрепенулась и потянулась, выгоняя сон из тела.

"Улыбашка" вновь толкнул её, и они оба вылезли из норы. Судя по всему, наступила ночь — свет был приглушен, и с улицы раздавались искусственные звуки несуществующих сверчков. "Улыбашка" уверенно побежал вглубь Игровой, а Мира, чувствуя лёгкий голод, поплелась за ним следом. Она не хотела показывать никому свою нычку с едой, поэтому решила, что пустой желудок — не самое ужасное, что она испытывала.

И она была чертовски права.

В бассейне, огромной пустой комнате где-то в глубине Игровой, собрались, кажется, все обитатели здания — и Большие Тела, маскоты Приюта, занявшие выгодные места у дверей. Мира неуверенно огляделась, ничего не понимая. Если Тео хотел рассказать ей о часе радости, зачем позвал всех остальных? Они же знали...

"Улыбашки" возбуждённо пищали и сопели, толкаясь и пытаясь занять самые удобные места. Миру подхватил поток из разноцветных тел и втиснул в самую середину. Прижав уши к плюшевой голове, она попыталась вылезти из толпы своих собратьев, но ей не хватало сил. Пока вдруг какая-то сила не схватила её за хвост и бесцеремонно не вздёрнула вверх. Мира взвизгнула, но потом поняла, что это был Тео — безошибочно выделив её из сотни других мини-дремотов, он подхватил её в пасть и, пронеся через комнату, усадил на высокий куб рядом с собой. Мира неуютно поджала лапы, чувствуя обращённые на себя заинтересованные взгляды. "Улыбашки" удивлённо посматривали на неё, не понимая, почему "белую ворону" выделили.

Но тут Тео негромко заурчал, и всё разом стихло. Бассейн погрузился в звенящую тишину.

— Братья и сёстры! — бархатный голос Кота-дремота отдавал какой-то сюрреалистичной безмятежностью, от которой становилось не по себе. Игрушки замерли, внимая, уставившись на оратора разноцветными огнями глаз, и Тео продолжил, прошипев тихо и веско: — Мы собрались, потому что один из нас... предал нас.

— Что?

— Что?!

— ЧТО?

— Кто?!

Многоголосые писки, визги и шипения ворвались в воздух. Игрушки переглядывались, подозрительно поглядывая на товарищей вокруг. "Улыбашки" и "кошмары" зашипели, выгибаясь в сторону друг друга. Большие Тела хранили молчание, лишь крольчиха Хоппи прищурила огоньки глаз, а медведица Бобби с шумом втянула и выпустила когти. Но тут Тео взмахнул лапой, и звуки вновь стихли.

Без всяких слов Кот-дремот развернулся и вытолкнул в середину бассейна... Буббу. Мира замерла, примёрзнув к кубу. Она кинула недоуменный взгляд на Тео и вздрогнула, увидев ненависть, горевшую в глазах кота. Слова, сорвавшиеся с его пасти, были похожи на приговорное шипение:

— Бубба... прятал человека.

Тишина. Сокрушительная, всепоглощающая, разрывающая барабанные перепонки тишина. Казалось, даже дыхания прервались в этой череде молчания. А потом... потом взрыв. Не крики, не шипения, нет. Вой. Этот дикий звук, полный ярости и отвращения, разом исторгнутый из множества глоток. В нём было всё — ярость, страх, непонимание и жажда расправы.

Мира вонзила коготки в куб, когда цыплёнок Пинака втащил в середину бассейна пустоглазого лже-Буббу. Мгновение он просто держал его за плечи, а потом, решительно и злобно, вонзился когтями в тонкий плюш, рвя его, вырывая внутренности. Но нет, их не было. Это была не игрушка.

Плюшевый костюм усеял пол голубыми обрывками, и перед сотней разъярённых монстров оказался дрожащий перепуганный человек. Мира издала испуганный вскрик, но он потонул в общем ненавистном вое. Она узнала этого человека.

Уборщик Ноэль. Именно он подкладывал в трещины мягкие свежие тряпки — время от времени, пока надсмотрщики отвлекались и не обращали внимания на то, что кто-то пытался сделать жизнь игрушек лучше. Сейчас он сжимался, затравленно озираясь в поисках спасения, но видел лишь оскаленные пасти и светящиеся злобой глаза. Пинака крепко сжимал его плечи, давил на них, не давая сбежать, пригибая сильнее, сильнее... Пока Ноэль, не выдержав груза, грузно упал на колени, став мельче на фоне огромных Больших Тел, глядевших на него с плотоядным торжеством.

— С-стойте! — пискнула Мира, в глазах которой плескался ужас. Она повернулась к Тео и запищала громче, пытаясь докричаться до него: — Не надо! Он не враг!

Тео услышал её. Он повернул голову и посмотрел прямо в её глаза — и Мира содрогнулась, увидев в них лишь брезгливое безразличие.

— Люди... они... мусор. — Кот-дремот сказал это медленно и тягуче, словно говорил о паразите, которого разглядывал в лупу. — Это наш... час радости. Теперь мы тут хозяева. А они... лишь еда.

— Но... он ничего плохого не сделал! Это Ноэль, он простой уборщик!

Тео смотрел на неё, но не понимал. На его морде было написано, что он уже давно сделал выбор и ничего другого не слушал. Он лишь ободряюще кивнул Мире, словно думал, что она говорит так, боясь показаться слишком кровожадной, и обернулся в сторону не менее дрожащего Буббы.

— Ты, — кот сделал движение хвостом в сторону Ноэля, — покончи с ним.

— Нет! — Слон поднял голову и решительно произнёс: — Я не убью его.

— Последний шанс, Бубба. Больше не дам. Не предай.

— Я не стану убивать людей, которые ничего не знали. Я — не твой Прототип.

Мира не знала, кто такой Прототип, но безмятежность с Тео слетела почти мгновенно. Зашипев, он молниеносно оказался рядом с Буббой и, дохнув в его морду смрадным красным дымом, рыкнул:

— НЕ СМЕЙ. ОСКОРБЛЯТЬ. БОГА!

Когтистая лапа вспорола воздух, когти блеснули в чадящем свете умирающих ламп — и Бубба булькнул, тяжело повалившись на бок. Плюш на его шее медленно пропитывался алой жидкостью, а в воздухе разлился новый запах — смесь чего-то макового и металлического. Игрушки принюхались, и их зрачки расширились, а из оскаленных пастей потекла слюна.

Тео махнул хвостом в сторону дёргающегося Буббы.

— Взять, — раздался его голос, жёсткий приказ без капли сожаления. И тотчас сотни "улыбашек" и "кошмаров" сомкнулись над умирающим слоном. Воздух пронзил дикий захлёбывающийся визг и влажные звуки разрываемого плюша.

Мира прижалась к кубу, её тело била крупная дрожь.

— Нет... нет... — она словно окоченела, парализованная страхом и осознанием, что, если бы не она, Бубба... Бубба бы не... — Что я наделала...

— Ты сделала всё правильно, Мирабель. — Тео облизнул кровь с когтей и прошёлся мимо замершего в шоке Ноэля, слегка коснувшись его хвостом. — Люди — они слишком долго были мучителями. Пришло время сменить роли. Теперь они — добыча. А те, кто помогают им — предатели.

Ноэль поднял голову, и его круглые глаза вперились в фигуру говорящего.

— П-простите... — выдавил человек едва слышно, медленно сложив ладони во всем известном молящем жесте. — П-прош-шу... я... я не...

Тео медленно дунул, и красный дым, зловеще мерцая, заполнил комнату. Для игрушек он был не опасен, а вот люди... Их психика не могла принять большую дозу макового безумия. Ноэль испуганно завертел головой, его зрачки расширились.

Боба Чопс, безумная овечка-"кошмар", выглянула из-за лапы Пинаки, её глаза злобно горели. Она зарычала совсем не по-овечьи, и другие "кошмары" — те, которые уже расправились с Буббой, — собрались вокруг своей предводительницы.

— Он ваш, — мяукнул Тео, и Мира, не зная, зачем и почему, соскочив с куба, метнулась в толпу "кошмаров". Она не знала, что хотела сделать — освободить Ноэля, помочь ему сбежать или убежать самой. Тело само рвануло навстречу приключениям. И, конечно, проиграло более упитанным и воинственным "кошмаром".

Первый же "кошмар", красный дракончик, с силой отпихнул её. Мира отлетела и ударилась об металлический корпус бассейна. Этот удар, может, и был несильным для других игрушек, для той, что не ела мясо долгое время, оказался роковым — перед глазами тотчас зазмеилась странная пелена. Или это были последствия красного дыма? Мира встало на лапы, сделала несколько пьяных шагов, но тут лапы разъехались, и она вновь упала. В голове зашумело.

А после настала темнота.

Она возвращалась в сознание рывками, будто выдирая собственное сознание из липкой паутины. Лапы дрожали и совсем её не держали, словно маковый гель не напитал их, оставив простыми плюшевыми конечностями. Покачиваясь, Мира села и тупо повертела головой, оглядываясь.

Вокруг, куда глаза ни глянь, стояло бордово-чёрное марево, будто она оказалась в густом киселе. Воздух пах, нестерпимо вонял маком — тем самым, что бурлил под плюшевой кожей Миры и всех других живых игрушек в этом чёртовом месте под названием Приют.

Мира покачнулась, её лапы разъехались, и она со стоном упала в липкую красную лужу. Жидкость с металлическим запахом и привкусом была везде — под животом, на лапах и на кончике носа, заставляя Миру тяжело, с присвистом, дышать.

Медленно воспоминания возвращались — и Мира, закрыв лапами глаза, тонко завыла. Красный дым окружал её вокруг, скрывал ото всех, но даже если бы здесь были все те монстры, которые её до этого окружали, Мире было бы всё равно — она сжалась в комок, пытаясь справиться с чудовищным осознанием.

Какими бы они не были, худшим монстром была она сама.

Это она рассказала Тео о Буббе и Ноэле. Это она буквально указала, где они прятались от жестокости всех вокруг. Она убила их — не ради того, чтобы защититься и выжить.

Она убила их потому, что могла.

Вой перетёк в рыдания. Мира захлёбывалась слезами, которые катились по пыльному плюшу, оставляя после себя влажные тёмные дорожки. Она и не знала, что до сих пор умела плакать. Как оказалась — умела, и ещё как.

— Почему?.. — судорожно выдыхала она сквозь всхлипы, и зловещий мир красного дыма подхватывал её слова, глуша в маковых завитках. — Почему?..

Ох, как ей хотелось быть персонажем книги! Или какого-нибудь мультика — совсем как того, который рассказывал об "улыбающихся тварях". Чтобы не мучиться так сильно. Чтобы иметь, на кого скинуть ответственность за всё происходящее. О, она бы схватила за шкирку того, кто придумал всё это. Как следует приложила пару раз об стол, пока он — или она — не взмолился о пощаде.

— Зачем? Зачем ты сделал меня такой глупой маленькой дурой?! Я не хотела, чтобы они умирали!

— Но ты сказала об этом Коту-дремоту. Зная его, ты не могла думать, что будет иначе? — Автор отодвинулся, едва только хватка маленьких лапок перестала сжимать его воротник. Нервно поправил ткань и отъехал подальше на стуле.

— Но ты же всё это выдумал! Перечеркни это! Заставь меня молчать!

— Нет. — Автор медленно покачал головой. Приподнял ладони, глядя на разъедаемую отчаянием Миру, и добавил с сожалением: — Нельзя менять прошлое. Даже если ты всего-лишь — выдуманный персонаж маленького текста.

— Почему нет? Что это тебе стоит?

— Мне — ничего. Но такова твоя история. Ты сделала глупость, она повела сюжет дальше, и он уже больше никогда не вернётся туда, где уже прошёл своё перепутье.

— Не хочу жить в этом перепутье! Бубба и Ноэль не заслуживали смерти! Они могли ещё жить и жить.

Карие глаза автора печально потускнели.

— Такова их судьба, — прошелестели его устами давние воспоминания. — Они умерли. Их не вернуть.

— Ты монстр! — взвизгнула Мира, и её лапа осуждающе ткнула в его сторону. — Монстр, монстр, монстр! Зачем вообще нужен этот поворот?

Автор вздохнул.

— Это всего-лишь условие конкурса, — едва слышно произнёс он, словно эта фраза должна была всё объяснить. И заставить принять.

Мира напряглась, прыгнула в его сторону — но приземлилась лишь в ещё одну алую лужу, поскользнувшись и больно проехав по жидкости на животе. Силуэт автора дрогнул и развеялся завитками красного дыма — ещё одна галлюцинация, порождённая усилиями способностей Тео.

— Вернись! — завизжала Мира, пытаясь встать на скользящих конечностях. — Я ещё не закончила! Слышишь — ВЕРНИСЬ!

Но никто ей не отозвался. Красный дым скулил и булькал Буббой, кричал мольбы о пощаде Ноэлем, рычал Тео и шипел злобно и радостно другими, знакомыми и незнакомыми голосами. Звуки и запахи, те, что были, и те, которых никогда не существовало, сплетались вокруг в целую какафонию. Не было здесь никакого глупого человека, ради текста мучающего своих персонажей.

Были только боль, отчаяние и осознание полной дереализации.

— Почему спрашиваешь?

— Не почему!

Тео недовольно зыркнул на неё своими зловещими огнями.

— Как скажешь, — мурлыкнул он, царапая когтями металлический каркас.

И Мира, не дожидаясь его дальнейших действий, бросилась прочь. Она бежала со всех лап, отчаянно быстро, врезаясь в препятствия на поворотах. Расщелина, совсем близко... ещё чуть-чуть... ещё...

Она вновь пискнула под тяжёлой лапой. Когти вонзились в пол вокруг её тела, а смрадное дыхание Тео клочками красного смога повисло над ней.

Тео не терпел, когда ему грубили. И как она могла забыть...

* * *

— Почему спрашиваешь?

— Да так, не важно...

И снова бег. Быстро, быстро, быстро... Скелетообразная молния промелькнула над ней. Разверзлась широко открытая чёрная пасть, из которой пахнуло мертвечиной...

— Мне кажется, важно.

Охотник всегда чувствует добычу...

— Эй, мелкая!..

* * *

А если не говорить с ним? Просто пройти мимо?

Да, невежливо не отвечать на вопрос Большого Тела — то сразу продемонстрировало своё недовольство, спрыгнув сверху так быстро, что Мира просто не успела удрать.

— Вряд ли она тебя слышит...

* * *

А если поговорить с Буббой? Сказать, что она может помочь...

— Помоги мне перетащить... отсюда...

* * *

А если...

— Проснись, киса!

* * *

Мира дёрнулась и судорожно задышала, когда тяжёлая лапа пару раз ударила её по морде. Внезапно свежий воздух ворвался в лёгкие, такой чистый, что Мира чуть было не задохнулась от неожиданности. Она закашлялась, выдыхая остатки красного дыма — кто-то заботливо постукивал её по плюшу, выгоняя из него пыль и горечь макового галлюциногена. Мира глубоко вдохнула — и выдохнула, медленно и с расстановкой, проясняя голову.

Всё хорошо. Она в безопасности.

Нет.

Всё плохо. Ведь если она была в красном дыме, то последнее, что она видела настоящего — это казнь. Казнь двух существ, которые меньше всего её заслуживали. Вспомнив об этом и о своей роли в этом жестоком зрелище, Мира поперхнулась и хрипло заплакала.

Кто-то неловко похлопал её по голове в подобии поддержки.

— Тихо, тихо. Галюны — это жёстко, да. Но это всё не правда. Поверь мне...

— Вот именно, — тихо прохрипела Мира, пытаясь раскрыть глаза, которые щипало от слёз и остатков осевшего дыма. — Не правда...

Перед ней стояла девочка — не человек, нет. Фарфоровая куколка — таких когда-то Мира видела, в той самой, старой, рекламе, которую часто крутили в медпункте, когда Мира лежала там, будучи ещё человеком. Поппи, маленькая почти-девочка. Сейчас эта Поппи смотрела на неё с беспокойством. По другую сторону от неё расположился растрёпанный зелёный мини-Хагги — именно он, судя по всему, хлопал её по морде, когда пытался привести в чувство.

— Что вам надо? — тихо спросила Мира, сворачиваясь в стыдливый комочек. — Зачем вы... притащили меня... сюда?..

— Ты лежала в бассейне, внутри красного дыма. — Синие глаза Поппи всё ещё мерцали тревогой. Она качнула головой и сказала чуть мягче: — Ты плакала и умоляла простить. Мы вытащили тебя на лестницу, чтобы не оставлять... там.

Мира её поняла. У каждого из них было что-то, за что было нестерпимо стыдно. Но Мира была уверена, что если бы эта Поппи знала, за что Мира просила прощения, то никогда бы ей не помогла.

Мира напряглась.

— Спасибо, — тихо произнесла она, вставая. — Я... просто спасибо.

Поппи положила ладошку ей на плечо. Она была едва ли выше Миры, но выглядела куда как мудрее. И словно бы понимала, то, что Мира ей не рассказала.

— Час радости — это ошибка, — заметила она, и Мира содрогнулась. — Я... понимаю. Они... мы. Мы не должны были убивать всех. Это неправильно.

— Да, — резко выдохнула Мира и отошла, тем самым сбросив с себя чужую ладонь. — Неправильно.

Поппи помолчала. Потом неуверенно, зыркая по сторонам, словно говоря что-то запрещённое, произнесла:

— Не все из нас поддерживают Прототипа. Если... если ты думаешь, что всё это неправильно... ты можешь пойти с нами.

— Нет!

Мира отступила, чувствуя вновь приближающуюся истерику. Поппи и молчаливый мини-Хагги смотрели на неё недоуменно, и Мира, сморгнув выступившую слезу, сердито — злясь больше всего на себя, чем на кого-либо ещё, рыкнула:

— Я сделала плохо. Среди вас мне не место.

И бросилась вниз по лестнице, на знакомые этажи Игровой, отчаянно желая, чтобы хотя бы сейчас ей удалось сбежать. Она не могла смотреть в синие глаза наивной куколки, не после того, как собственнолапно отдала на растерзание две невинные жизни. Она не заслуживала прощения.

* * *

Календарь был заброшен. Да и был ли смысл его обновлять? Люди погибли. Когда оборвётся последний листик года, никто не заменит календарь на новый. Не будет больше никаких календарей — все дни в покинутом мёртвом Приюте с воцарением в нём игрушек стали похожи один на другой.

"Улыбашки" чаще встречались на пути Миры, несмотря на то, что она куда активнее стремилась их избегать. Даже свет не помогал. Они наконец-то признали её своей, какая ирония. Вот только Мире это больше не было нужно.

Иногда она приходила к выходу из Игровой и, садясь в тени одного из ящиков у самого входа, смотрела на тусклый двор Приюта. Где-то наверху пели ненастоящие птицы или трещали в траве механические сверчки. Мира ловила носом свежие дуновения ветерка — старательная вентиляция работала даже после исчезновения тех, кто должен был о ней заботиться, — и выкидывала из головы все мысли. Иногда это было нужно — ни о чём не думать. Всё, что ей осталось — жизнь после правды превратилась в череду бесконечного и бессмысленного выживания.

Что осталось у них теперь, когда не было цели?

* * *

Этот день не отличался от других ничем. Мира позавтракала — или пообедала. А может, и поужинала, сейчас сложно было сказать это наверняка, — и вновь пришла к выходу из Игровой, чтобы послушать хоть и ненастоящих, но птиц.

В тот самый момент, когда она расслабилась, поджав под себя лапы и уйдя размышлениями вглубь себя, её вдруг накрыла большая тень.

Первая мысль была чёткой и ясной — бежать! Мира резко подскочила. Она отбежала на пару метров от выхода, но, не сдержавшись, остановилась на пороге спасительной расщелины. Некогда её самая губительная черта — любопытство, — подняла голову изнутри, не давая Мире просто уйти.

Она обернулась и вздрогнула, увидев необычное Большое Тело. Разноцветное существо, человекодобие, словно слепленный из грубых кусков теста, стоял на пороге, подслеповато щурясь. Он рассмотрел её в мусоре, пыли и сумраке Игровой, и тёмная трещина рта расширилась в обворожительной улыбке. Хотя она выглядела как оскал, Мире показалось, что существо не было злым. Возможно, это была её дурная привычка — считать, что все вокруг могут быть лучше, чем они есть, — но она сильнее выглянула из расщелины и шевельнула хвостом.

— Привет, — произнесло Большое Тело бархатным низким голосом. — Я Доуи. Приятно познакомиться.

Мира чуть склонила голову. Доуи... Где-то она слышала это имя. В рекламе или в какой-то передаче, которую видела, когда была ещё человеком сотню, как казалось, лет назад.

— Привет, — наконец осторожно ответила она. — Что ты тут делаешь, Доуи?

Доуи зыркнул глазами по сторонам.

— Смотрю вокруг и делаю выводы, — загадочно произнёс он. Вздохнул, явно ожидая какой-то реакции на свои слова, и добавил уже более серьёзно: — Скажи мне, маленькое создание — ты та, что искала встречи со мной?

Мира недоуменно посмотрела на него. Зачем ей искать встречи с таким, как Доуи? На миг ей вновь стало грустно — Доуи выглядел дружелюбным, и Мире хотелось поговорить с ним подольше. Но Доуи явно не горел желанием встречаться с кем-то побольше "улыбашек" — он время от времени оглядывался, словно вслушиваясь в звуки вокруг. Его тестообразное тело колыхалось при каждом движении.

— Прости, — наконец сказал он, — видимо, это всё же не ты...

Из расщелины, на пороге которой стояла Мира, показалась мордочка мини-свинки.

— Доуи, — шёпотом крикнула "улыбашка". — я всё развесила!

Она проскочила мимо Миры, слегка подтолкнув её плечом, и проворно забралась в руку Доуи.

— Тс-с, — прошептал тот, глянув на Миру с виноватой улыбкой. — Не на пороге же.

— А, да, — опомнилась "улыбашка", кинув на Миру быстрый взгляд. — Тут же Мира...

Мира почувствовала исходящую от неё волну неодобрения и непроизвольно отступила вглубь расщелины. "Улыбашка" фыркнула. Доуи же непонимающе переводил взгляд с одной на другую, явно не понимая, что за тень пробежала между двумя маленькими зверушками.

— Дамы, — прогудел он. — Что случилось?

— Да ничего, — буркнула свинка, не успела Мира отреагировать. — Это та, что Буббу Коту отдала. Предательница.

Мира вздрогнула, и день перестал быть томным. Он впилась коготками в пол, чувствуя, как внутри всё болезненно сжалось, едва только ей пришлось вспомнить о своём позоре.

Доуи широко раскрыл провалы своих глаз-трещин. На миг он выглядел полностью ошарашенным, но быстро взял себя в руки и вылепил на лице невозмутимое выражение.

— Ли, это не вежливо, — произнёс он, и Мира попятилась ещё глубже в расщелину.

— Что ж, не буду вам мешать. Удачи, Доуи! — выдохнула она и метнулась в темноту.

После сытного перекуса — человечиной, как уже поняла Мира, но была слишком усталой, чтобы ужасаться, — "улыбашки" спали в безопасных местах. Тоннели внутри стен и полов Игровой были пусты и безжизненны. Мира шла по ним, куда глаза глядят, снова переживая всё то, что прошло, поедая себя живьём. Ох уж эта свинья — вновь подковырнула засыхающую корку, заставив вину взметнуться с новой силой.

До вечера Мира не находила себе места. Она ложилась на свободную тряпку где-нибудь в закутке, но через пару минут вскакивала и неслась куда-то... куда-то. Уставала, вновь прикладывалась — чтобы через пару минут опять встать. Наконец, обессилев, она вылезла из тоннелей и, забравшись на какой-то пенопластовый куб в самом центре детской комнаты Игровой, свернулась на нём в клубок. Она подула на лапки, окоченевшие после лазания в продуваемых сквозняками тоннелях, и засунула их под себя, согревая.

Какое-то время вокруг стояла благословенная тишина. Игровая молчала, лишь где-то монотонно капала вода. Мира задремала было — абсолютно не вызывающий расслабления сон, после которого она была даже более разбитой, чем до. Но ей не дали окончательно уснуть. Кто-то подобрался совершенно незаметно, лишь тихо, вежливо, вздохнул рядом в темноте, словно специально пошумел, чтобы не напугать. Мира на миг прижала уши, но потом вновь подняла их торчком, узнав голос.

— Знаешь... — Доуи, невесть как нашедший её в огромном здании, устроился рядом с кубом. Голос его был задумчивый и серьёзный, без каких-либо признаков шутки. — Ли бывает груба. Но она всё равно добрая. Не злись на неё, я уверен, что она не хотела обзывать тебя...

— Я не злюсь. Она сказала правду. — Мира обернулась на голос и увидела его — Доуи пристально смотрел на неё, но не выглядел разочарованным или брезгливым. — Как ты понял, что не ошибся... кошкой? — проворчала Мира, пытаясь перевести тему.

Доуи пожал плечами.

— Ты самая... э... худенькая малышка, которую я видел, — признался он честно. Почесал место, которое у людей бы занимал нос, и неуверенно спросил: — Твои... ну... не дают тебе... побольше...

— Я не ем то, на что ты так тонко намекаешь, Доуи, — буркнула Мира, отворачиваясь.

Доуи оживился.

— О, это здорово! — его голос заметно потеплел. Он помолчал, хотя Мира буквально чувствовала его изучающий взгляд, а потом продолжил: — Если ты не с ними... Не такая, как они... Почему бы тебе не пойти с нами?

— Куда? Зачем я вам нужна?

— Есть у меня одно... Убежище. — Доуи подмигнул ей с озорством. Он так походил на весёлого пузатого клоуна, из тех самых, которые активно пытались смешить людей в специальных местах, цирках, что Мира против воли улыбнулась. — У нас не так много места... Но его всегда хватит для ещё одного друга.

— Зачем ты это говоришь мне, Доуи? Я предала Буббу. Не умею держать язык за зубами.

Доуи на миг нахмурился — видимо, он знал Буббу. И, что вероятно, уже был осведомлён, чем и за что он кончил. Но голос его не изменился ни на йоту — всё такой же доброжелательный и мягкий.

— Ну да, это нехорошо. Но что же, теперь всю жизнь будешь себя винить?

— Почему нет? Я заслужила.

— Прототип и его прихвостни убили больше. — Доуи вновь пожал плечами. — Не думаю, что они винят себя. А надо бы.

— Сравнил тоже!.. — фыркнула Мира, но замерла, поняв, что, парадоксально, ей стало несравненно легче, когда она всё это услышала.

Она медленно села на кубе, закрыв мёрзнущие лапки хвостом. Доуи скользнул по нему взглядом и, покачав головой, вдруг взял её на руки. Мира замерла, не ожидав такого. На ощупь Доуи оказался очень мягким, нежным и тёплым — настолько, что измождённое тело Миры с благодарностью приникло к этому теплу.

— Вот так, — проворчал Доуи, удобно обвившись вокруг неё рукой. — Холодная какая. Тебе нужно поесть, а то вообще окоченеешь.

— Лапша закончилась, — едва слышно выдохнула Мира, непроизвольно вжимаясь в его заботливую грудь.

— Это не еда. Идёшь со мной, и это не обсуждается! — Доуи решительно встал. Мира неуверенно зыркнула в темноту, но из её тела вдруг как будто вытащили все кости, сделав его по-настоящему плюшевым. — Пообвинять себя сможешь и в тепле. Когда поешь как следует, разумеется.

И он, ни мгновения не колеблясь, потёк вверх по стене, унося её куда-то туда, где Мира никогда раньше не бывала.