Соратники (гет)

Как это весьма часто случается в полном случайностей подлунном мире, начальник московской сыскной полиции Акакий Фразибулович Царапко встретился с коллежским советником Николаем Николаевичем Лопухиным из Третьего отделения совершенно внезапно, но по делу большой важности, касающегося Его Императорского Величества государя Всея Руси Константина Александровича.

Они вполне могли бы пересечься и ранее, хотя в круг забот, интересов и должностных обязанностей Акакия Фразибуловича входили исключительно уголовные преступления, совершенные разнообразными татями, как-то: кражи, мошенничества, грабежи, убийства и прочие душегубства, творимые вопреки законам божеским и человеческим. В ведении же чиновника Третьего жандармского отделения по особым поручениям графа Лопухина — мы забыли упомянуть, что сей господин был, в отличие от Царапко, дворянином и графом, — находились исключительно дела, касающиеся безопасности государства Российского, и в частности, безопасности членов царской фамилии.

И вдруг, как писал великий поэт, «они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой…»

Произошло это исключительно благодаря приближавшемуся Рождеству. Стоял декабрь, редкие снежинки срывались с серого неба на мостовые первопрестольной и предчувствие великого праздника уже витало в морозном воздухе. Согласно многолетней традиции, семья государя одаривала рождественскими подарками всю свою многочисленную челядь, то есть более трех тысяч человек, обслуживавших царские покои в разных городах и весях великой России. Всех, начиная от гофмаршала и заканчивая истопником Дормидонтом, которому после долгих проверок его на благонадежность (как раз жандармами Третьего отделения) доверялось шерудить кочергой в каминах Коломенского дворца. Понятное дело, что слуги рангом повыше получали более дорогие подарки. Так и в том году, о котором идет речь, для высокопоставленной прислуги государь приготовил тысячу золотых часов с императорским вензелем из рубинов и бриллиантов. Истопнику Дормидонту получить такие часы не довелось бы, а вот гофмаршалу, обер-гофмаршалу, фрейлинам — пожалуйста.

Тут-то и нарисовался пренеприятнейший казус.

К чиновникам министерства двора, которые, собственно, и занимались таким достаточно тягомотным делом, как организация раздачи рождественских подарков (в самом деле, не государю же лично этим заниматься), обратился некий Штрегель, по паспорту гражданин Швейцарии.

Сей господин произвел на чиновников, его принимавших, чрезвычайно выгодное впечатление. Средних лет, с приятным, располагающим к себе лицом, великолепно и со вкусом одетый (хотя и не по последней вычурной европейской моде, что также зачлось ему в плюс, ибо российские чиновники, как известно, большие ретрограды), хорошо владеющий русским языком — настолько, чтобы понимать шутки и тонко шутить самому, — он решительно очаровал всех, в чьи кабинеты сумел войти. Волна очарованных вздымала его все выше и выше, пока он не достиг кабинета самого товарища министра двора. (Примечание: Должность товарища министра в императорской России — это заместитель министра. Она была учреждена манифестом императора Александра I «Об учреждении министерств».)

При всем почти мгновенном расположении занимавшего эту должность графа Палена к посетителю многолетняя его привычка все проверять и перепроверять по нескольку раз все же взяла верх. Ибо предложение, с которым в министерство двора явился господин швейцарец, состояло в следующем.

По его словам, случайно узнав (и отшутившись на вопрос, каким образом, что тоже было понятно: слухи о новых рождественских подарках государя распространились быстро) о золотых часах, он предложил услугу по установке в эти часы механизмов его фирмы «Мозер» — взамен механизмов российского предприятия «Буре и сыновья», издавна являвшегося поставщиком двора Е. И. В. Механизмы эти практически не уступали по качеству Буре, но были гораздо дешевле.

Выражение «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною», мгновенно пришло на ум товарищу министра, однако он заколебался. Фирма «Мозер» считалась лучшей часовой фирмой Швейцарии. Преференции господина Штрегеля выглядели чрезвычайно благоприятно, его респектабельность, подтвержденная полудюжиной рекомендательных писем, сомнений не вызывала. Словом, дело на всех парах двигалось к подписанию контракта, и только одно условие, выдвинутое Штрегелем, продолжало портить спокойный сон товарища министра. Для того, чтобы поставить в часы швейцарские механизмы, требовалось вывезти всю тысячу золотых корпусов с вензелями Е. И. В. непосредственно на завод в Базеле. В этом была своя логика, но граф Пален все же колебался — шутка ли, тысяча золотых корпусов стоимостью в полмиллиона рублей!

И тогда этим делом по просьбе Палена занялось Третье отделение в лице коллежского советника графа Лопухина. Он, как и господин Штрегель, был довольно молод, учтив, серьезен и весьма к себе располагал. И не только девиц на выданье и их маменек (когда ему по долгу службы доводилось посещать званые вечера). Высокий стройный брюнет с усиками-шнурочкиами и седыми висками, он не мог не стать любимцем дам, привлеченных к тому же трагической историей его вдовства, но заинтересованные прекрасно знали, что за этой франтоватой внешностью скрывается стальная воля и недюжинный ум.

— Голубчик, — не постеснялся с некоторой фамильярностью сказать ему граф Пален, — голубчик, ведь экая конфузия выйдет, ежели, упаси Господь, сии швейцарцы нам подарки вовремя не вернут. Для всего государства Российского конфузия.

Лопухин задумчиво кивнул. Он знал, что станет делать.

До него уже несколько месяцев доходили сведения о том, что московскую сыскную полицию возглавил человек новый, никому доселе в Москве неизвестный, но чрезвычайно толковый, подобный Ивану Дмитриевичу Путивлину, главе аналогичного ведомства в северной столице, только годами помоложе. Лопухин навел справки. Иван Дмитриевич с Акакием Фразибуловичем Царапко не только знался, но и был дружен во время стажирования оного в Санкт-Петербурге. Зато генерал Чомгин, обер-полицмейстер первопрестольной, выскочку-новичка сразу невзлюбил, старался подсидеть и выжить, к новейшим методам сыска, предлагаемым Царапко, относился с пренебрежением. Хотя с их помощью новому начальнику сыскной полиции сразу удалось раскрыть несколько запутанных уголовных дел и наказать преступников.

Лопухин лично явился в московский уголовный сыск к Акакию Фразибуловичу, не сочтя сие ниже своего достоинства, носом крутить не стал, его агентуру искренне похвалил, суть дела, доверенного ему, изложил кратко и точно. И стал ждать реакции, спокойно рассматривая собеседника, отвечавшего ему столь же внимательны взором. Видел Лопухин перед собою своего ровесника, одетого неброско, без изысков, русоволосого, с простым открытым лицом, по виду технического служащего или даже врача (часто у врачей бывают столь проницательные взгляды), чисто выбритого и, в общем-то, без особых примет.

Итак, Акакий Фразибулович чиниться не стал и после некоторого размышления заверил, что завтра же, по предложению Лопухина, явится в канцелярию министерства двора, чтобы лично взглянуть на швейцарца Штрегеля, когда тот в очередной раз посетит присутственное место. Лопухин, разумеется, также обещал там быть. За сим и распрощались.

На другой день в назначенный час Акакий Фразибулович, который накануне достаточно долго освежал в памяти полицейскую картотеку (настолько долго, что спал от силы два часа за ночь), сдержанно поклонился графу Лопухину в коридоре канцелярии. Он был вновь одет без претензий, как и надлежит одеваться посетителю, приглашенному к высоким кабинетам (тем более что в оные он заходить и не собирался). Граф Лопухин ответил сыщику столь же учтивым сдержанным поклоном, и оба присели в неудобные креслица, расставленные в нише, где на низком столике лежали свежие выпуски «Московских ведомостей», «Московского листка» и «Коммерсанта». Начальник сыскной полиции развернул газету, как бы укрывшись за нею, и Лопухин, помедлив, последовал его примеру.

Пунктуальный швейцарец явился вовремя, оставив верхнюю одежду в гардеробной первого этажа, и легко взбежал по лестнице на второй, пригладив примятые цилиндром волосы и равнодушно скользнув взглядом по уткнувшимся в газеты просителям. Лопухин с досадою подумал, что не обсудил с Царапко никаких действий, каковые можно было бы предпринять после встречи со швейцарцем. Непростительное упущение! Как вдруг Царапко, сворачивая газету и подымаясь с места, ничтоже сумняшеся осведомился у него достаточно внятным полушепотом, почти дословно процитировав достопамятную фразу пиита Державина, с которой тот вошел в Царскосельский лицей:

— А что, сударь, не подскажете ли, где здесь нужник?

С екнувшим сердцем Лопухин тоже поднялся — но только для того, чтобы взять под другой локоть не успевшего пикнуть швейцарца, тихо и крепко схваченного в охапку начальником сыскной полиции.

— Разрешите вам представить, — весело произнес Акакий Фразибулович, аккуратно заталкивая бледного, как скисшее молоко, задержанного все в ту же нишу и попутно ловко обыскивая его карманы, — позвольте представить вам господина Казимира Пшемышльского, он же барон Попеску, он же Шлема Рубинштейн. В нашей картотеке, окромя дагеротипических портретов, имеются также папиллярные узоры его пальцев, что послужит подтверждением его личности и мошеннических намерений. Новейшие методы расследования, извольте заметить. Разыскивается как минимум по десяти делам только в Москве, а также в Одессе, Киеве и Екатеринодаре. Шрамик на левом виске видите? Особая примета.

Звякнули наручники, споро извлеченные сыщиком из-под полы сюртука. Псевдобарон скис совершенно. Отпираться, протестовать, вообще поднимать какой-либо безобразный шум он даже не пытался — достаточно было взглянуть в стальные глаза Царапко, чтобы понять: в таком случае тот быстро заткнет мошеннику рот кулаком.

Когда улеглась легкая суматоха, вызванная препровождением мнимого швейцарца в прибывшую вскоре тюремную карету, Лопухин вновь удостоился аудиенции у графа Палена, где вкратце изложил все произошедшее в коридоре канцелярии. Пален схватился за голову, а потом с горячностью констатировал:

— Как я и утверждал ранее, в результате этакого казуса императорская фамилия стала бы посмешищем для всех европейских дворов. Благодарю, Николай Николаевич. Я нынче же доложу обо всем государю.

Лопухин же сдержанно поклонился и описал роль, сыгранную в этом деле новым начальником московской сыскной полиции, не желая присваивать себе чужие лавры. В результате чего лавры были честно поделены пополам, и никакой обер-полицмейстер уже не смог бы очернить Царапко в глазах государя.

Ну а граф Лопухин не только обрел доброго соратника, но и сумел свести знакомство с великой княжной Екатериной Константиновной, знакомство, круто перевернувшее жизнь обоих. Новоиспеченный статский советник (мы забыли упомянуть, что Лопухин был удостоен этого чина) сопровождал Екатерину Константиновну, Катеньку, на всевозможных святочных увеселениях: катании с ледяных горок, поездках на тройках и фланировании на коньках. Государь Константин Александрович, равно как и брат великой княжны Дмитрий, снисходительно им это дозволяли. Наследник же российского престола, цесаревич Михаил, на причуды сестры и вовсе внимания не обращал, ему хватало собственных увеселений за игорным столом с бутылкой шампанского и увивавшимися за ним прихлебателями. Его эскапады причиняли государю истинную сердечную боль, но знание этого не останавливало наследника.

Катенька же, серьезная и целеустремленная, как и Дмитрий, была отрадой отца. Государь, давно овдовевший, еще при жизни своей августейшей супруги просватал дочь за бельгийского принца Франца-Леопольда, посему она проводила в России последний год. Так все считали.

Но судьба распорядилась по-иному, однако тс-с! Пока скажем только, что во время святочных развлечений начальник сыскной полиции Акакий Фразибулович Царапко был более чем когда-либо занят разбором множества уголовных дел, число коих возросло именно в связи с праздниками. Что ж, он также на судьбу не роптал, руководствуясь мудростью «что пожнем, то и поживем».