Соратники (гет)

Как это весьма часто случается в полном случайностей подлунном мире, начальник московской сыскной полиции Акакий Фразибулович Царапко встретился с коллежским советником Николаем Николаевичем Лопухиным из Третьего отделения совершенно внезапно, но по делу большой важности, касающегося Его Императорского Величества государя Всея Руси Константина Александровича.

Они вполне могли бы пересечься и ранее, хотя в круг забот, интересов и должностных обязанностей Акакия Фразибуловича входили исключительно уголовные преступления, совершенные разнообразными татями, как-то: кражи, мошенничества, грабежи, убийства и прочие душегубства, творимые вопреки законам божеским и человеческим. В ведении же чиновника Третьего жандармского отделения по особым поручениям графа Лопухина — мы забыли упомянуть, что сей господин был, в отличие от Царапко, дворянином и графом, — находились исключительно дела, касающиеся безопасности государства Российского, и в частности, безопасности членов царской фамилии.

И вдруг, как писал великий поэт, «они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой…»

Произошло это исключительно благодаря приближавшемуся Рождеству. Стоял декабрь, редкие снежинки срывались с серого неба на мостовые первопрестольной и предчувствие великого праздника уже витало в морозном воздухе. Согласно многолетней традиции, семья государя одаривала рождественскими подарками всю свою многочисленную челядь, то есть более трех тысяч человек, обслуживавших царские покои в разных городах и весях великой России. Всех, начиная от гофмаршала и заканчивая истопником Дормидонтом, которому после долгих проверок его на благонадежность (как раз жандармами Третьего отделения) доверялось шерудить кочергой в каминах Коломенского дворца. Понятное дело, что слуги рангом повыше получали более дорогие подарки. Так и в том году, о котором идет речь, для высокопоставленной прислуги государь приготовил тысячу золотых часов с императорским вензелем из рубинов и бриллиантов. Истопнику Дормидонту получить такие часы не довелось бы, а вот гофмаршалу, обер-гофмаршалу, фрейлинам — пожалуйста.

Тут-то и нарисовался пренеприятнейший казус.

К чиновникам министерства двора, которые, собственно, и занимались таким достаточно тягомотным делом, как организация раздачи рождественских подарков (в самом деле, не государю же лично этим заниматься), обратился некий Штрегель, по паспорту гражданин Швейцарии.

Сей господин произвел на чиновников, его принимавших, чрезвычайно выгодное впечатление. Средних лет, с приятным, располагающим к себе лицом, великолепно и со вкусом одетый (хотя и не по последней вычурной европейской моде, что также зачлось ему в плюс, ибо российские чиновники, как известно, большие ретрограды), хорошо владеющий русским языком — настолько, чтобы понимать шутки и тонко шутить самому, — он решительно очаровал всех, в чьи кабинеты сумел войти. Волна очарованных вздымала его все выше и выше, пока он не достиг кабинета самого товарища министра двора. (Примечание: Должность товарища министра в императорской России — это заместитель министра. Она была учреждена манифестом императора Александра I «Об учреждении министерств».)

При всем почти мгновенном расположении занимавшего эту должность графа Палена к посетителю многолетняя его привычка все проверять и перепроверять по нескольку раз все же взяла верх. Ибо предложение, с которым в министерство двора явился господин швейцарец, состояло в следующем.

По его словам, случайно узнав (и отшутившись на вопрос, каким образом, что тоже было понятно: слухи о новых рождественских подарках государя распространились быстро) о золотых часах, он предложил услугу по установке в эти часы механизмов его фирмы «Мозер» — взамен механизмов российского предприятия «Буре и сыновья», издавна являвшегося поставщиком двора Е. И. В. Механизмы эти практически не уступали по качеству Буре, но были гораздо дешевле.

Выражение «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною», мгновенно пришло на ум товарищу министра, однако он заколебался. Фирма «Мозер» считалась лучшей часовой фирмой Швейцарии. Преференции господина Штрегеля выглядели чрезвычайно благоприятно, его респектабельность, подтвержденная полудюжиной рекомендательных писем, сомнений не вызывала. Словом, дело на всех парах двигалось к подписанию контракта, и только одно условие, выдвинутое Штрегелем, продолжало портить спокойный сон товарища министра. Для того, чтобы поставить в часы швейцарские механизмы, требовалось вывезти всю тысячу золотых корпусов с вензелями Е. И. В. непосредственно на завод в Базеле. В этом была своя логика, но граф Пален все же колебался — шутка ли, тысяча золотых корпусов стоимостью в полмиллиона рублей!

И тогда этим делом по просьбе Палена занялось Третье отделение в лице коллежского советника графа Лопухина. Он, как и господин Штрегель, был довольно молод, учтив, серьезен и весьма к себе располагал. И не только девиц на выданье и их маменек (когда ему по долгу службы доводилось посещать званые вечера). Высокий стройный брюнет с усиками-шнурочкиами и седыми висками, он не мог не стать любимцем дам, привлеченных к тому же трагической историей его вдовства, но заинтересованные прекрасно знали, что за этой франтоватой внешностью скрывается стальная воля и недюжинный ум.

— Голубчик, — не постеснялся с некоторой фамильярностью сказать ему граф Пален, — голубчик, ведь экая конфузия выйдет, ежели, упаси Господь, сии швейцарцы нам подарки вовремя не вернут. Для всего государства Российского конфузия.

Лопухин задумчиво кивнул. Он знал, что станет делать.

До него уже несколько месяцев доходили сведения о том, что московскую сыскную полицию возглавил человек новый, никому доселе в Москве неизвестный, но чрезвычайно толковый, подобный Ивану Дмитриевичу Путивлину, главе аналогичного ведомства в северной столице, только годами помоложе. Лопухин навел справки. Иван Дмитриевич с Акакием Фразибуловичем Царапко не только знался, но и был дружен во время стажирования оного в Санкт-Петербурге. Зато генерал Чомгин, обер-полицмейстер первопрестольной, выскочку-новичка сразу невзлюбил, старался подсидеть и выжить, к новейшим методам сыска, предлагаемым Царапко, относился с пренебрежением. Хотя с их помощью новому начальнику сыскной полиции сразу удалось раскрыть несколько запутанных уголовных дел и наказать преступников.

Лопухин лично явился в московский уголовный сыск к Акакию Фразибуловичу, не сочтя сие ниже своего достоинства, носом крутить не стал, его агентуру искренне похвалил, суть дела, доверенного ему, изложил кратко и точно. И стал ждать реакции, спокойно рассматривая собеседника, отвечавшего ему столь же внимательны взором. Видел Лопухин перед собою своего ровесника, одетого неброско, без изысков, русоволосого, с простым открытым лицом, по виду технического служащего или даже врача (часто у врачей бывают столь проницательные взгляды), чисто выбритого и, в общем-то, без особых примет.

Итак, Акакий Фразибулович чиниться не стал и после некоторого размышления заверил, что завтра же, по предложению Лопухина, явится в канцелярию министерства двора, чтобы лично взглянуть на швейцарца Штрегеля, когда тот в очередной раз посетит присутственное место. Лопухин, разумеется, также обещал там быть. За сим и распрощались.

На другой день в назначенный час Акакий Фразибулович, который накануне достаточно долго освежал в памяти полицейскую картотеку (настолько долго, что спал от силы два часа за ночь), сдержанно поклонился графу Лопухину в коридоре канцелярии. Он был вновь одет без претензий, как и надлежит одеваться посетителю, приглашенному к высоким кабинетам (тем более что в оные он заходить и не собирался). Граф Лопухин ответил сыщику столь же учтивым сдержанным поклоном, и оба присели в неудобные креслица, расставленные в нише, где на низком столике лежали свежие выпуски «Московских ведомостей», «Московского листка» и «Коммерсанта». Начальник сыскной полиции развернул газету, как бы укрывшись за нею, и Лопухин, помедлив, последовал его примеру.

Пунктуальный швейцарец явился вовремя, оставив верхнюю одежду в гардеробной первого этажа, и легко взбежал по лестнице на второй, пригладив примятые цилиндром волосы и равнодушно скользнув взглядом по уткнувшимся в газеты просителям. Лопухин с досадою подумал, что не обсудил с Царапко никаких действий, каковые можно было бы предпринять после встречи со швейцарцем. Непростительное упущение! Как вдруг Царапко, сворачивая газету и подымаясь с места, ничтоже сумняшеся осведомился у него достаточно внятным полушепотом, почти дословно процитировав достопамятную фразу пиита Державина, с которой тот вошел в Царскосельский лицей:

— А что, сударь, не подскажете ли, где здесь нужник?

С екнувшим сердцем Лопухин тоже поднялся — но только для того, чтобы взять под другой локоть не успевшего пикнуть швейцарца, тихо и крепко схваченного в охапку начальником сыскной полиции.

— Разрешите вам представить, — весело произнес Акакий Фразибулович, аккуратно заталкивая бледного, как скисшее молоко, задержанного все в ту же нишу и попутно ловко обыскивая его карманы, — позвольте представить вам господина Казимира Пшемышльского, он же барон Попеску, он же Шлема Рубинштейн. В нашей картотеке, окромя дагеротипических портретов, имеются также папиллярные узоры его пальцев, что послужит подтверждением его личности и мошеннических намерений. Новейшие методы расследования, извольте заметить. Разыскивается как минимум по десяти делам только в Москве, а также в Одессе, Киеве и Екатеринодаре. Шрамик на левом виске видите? Особая примета.

Звякнули наручники, споро извлеченные сыщиком из-под полы сюртука. Псевдобарон скис совершенно. Отпираться, протестовать, вообще поднимать какой-либо безобразный шум он даже не пытался — достаточно было взглянуть в стальные глаза Царапко, чтобы понять: в таком случае тот быстро заткнет мошеннику рот кулаком.

Когда улеглась легкая суматоха, вызванная препровождением мнимого швейцарца в прибывшую вскоре тюремную карету, Лопухин вновь удостоился аудиенции у графа Палена, где вкратце изложил все произошедшее в коридоре канцелярии. Пален схватился за голову, а потом с горячностью констатировал:

— Как я и утверждал ранее, в результате этакого казуса императорская фамилия стала бы посмешищем для всех европейских дворов. Благодарю, Николай Николаевич. Я нынче же доложу обо всем государю.

Лопухин же сдержанно поклонился и описал роль, сыгранную в этом деле новым начальником московской сыскной полиции, не желая присваивать себе чужие лавры. В результате чего лавры были честно поделены пополам, и никакой обер-полицмейстер уже не смог бы очернить Царапко в глазах государя.

Ну а граф Лопухин не только обрел доброго соратника, но и сумел свести знакомство с великой княжной Екатериной Константиновной, знакомство, круто перевернувшее жизнь обоих. Новоиспеченный статский советник (мы забыли упомянуть, что Лопухин был удостоен этого чина) сопровождал Екатерину Константиновну, Катеньку, на всевозможных святочных увеселениях: катании с ледяных горок, поездках на тройках и фланировании на коньках. Государь Константин Александрович, равно как и брат великой княжны Дмитрий, снисходительно им это дозволяли. Наследник же российского престола, цесаревич Михаил, на причуды сестры и вовсе внимания не обращал, ему хватало собственных увеселений за игорным столом с бутылкой шампанского и увивавшимися за ним прихлебателями. Его эскапады причиняли государю истинную сердечную боль, но знание этого не останавливало наследника.

Катенька же, серьезная и целеустремленная, как и Дмитрий, была отрадой отца. Государь, давно овдовевший, еще при жизни своей августейшей супруги просватал дочь за бельгийского принца Франца-Леопольда, посему она проводила в России последний год. Так все считали.

Но судьба распорядилась по-иному, однако тс-с! Пока скажем только, что во время святочных развлечений начальник сыскной полиции Акакий Фразибулович Царапко был более чем когда-либо занят разбором множества уголовных дел, число коих возросло именно в связи с праздниками. Что ж, он также на судьбу не роптал, руководствуясь мудростью «что пожнем, то и поживем».

Над Спиридоновкой витал тонкий аромат цветущих лип, каким не могла похвастаться разрекламированная газетами модная «кельнская вода». Он смешивался со столь же пьянящим запахом первоклассного кофе. Бойко вопили мальчишки-газетчики, так же бойко чирикали воробьи вокруг хлебных корок, а рыжебородый дворник в туго облегающем немалое пузцо несвежем фартуке лениво махал метлой, лишая воробьев грядущего ужина. Впрочем, до ужина было далеко: присутственные часы в казенных учреждениях еще не закончились и гуляющая публика пока что не заполнила тротуары.

Знаменитый на всю Москву репортер Владимир Легировский — высокий, богатырски сложенный и походивший скорее на циркового атлета, нежели на журналиста, — сидел под полосатым тентом за одним из столиков, вынесенных на тротуар из кофейни грека Поплохиди, и увлеченно строчил что-то в помятом разбухшем блокноте. Ему не мог помешать ни трезвон трамвая, дребезжавшего по недавно проложенным рельсам, ни юркие тени ушлых курьеров, бороздящих пятки прохожим на своих самокатах.

Но при этом репортер не забывал как бы невзначай коситься на второй занятый под тентом столик, за которым тихо беседовали два весьма примечательных господина. Он знал, кто это, хотя они никогда ему не представлялись, и не сомневался, что оба точно так же знают в лицо и его.

Первый был одет весьма элегантно — в светлой пиджачной паре от хорошего портного, в начищенных туфлях, куда даже пылинка не посмела бы сесть. Острые усики над плотно сжатыми губами и казавшийся скучающим, но на самом деле весьма проницательный взгляд темных глаз дополняли портрет. Если бы Легировскому выпало описывать оного франта в репортаже, он обратил бы внимание именно на эти детали его внешности.

Второй же казался самым обычным «культурным рабочим», то есть небесталанным, развитым и хорошо зарабатывающим мастеровым. Смазные сапоги, чистая, хоть и поношенная, светлая косоворотка и лихо сдвинутый набекрень картуз тем не менее не могли обмануть проницательности Легировского. Как и то, что «мастеровой» картинно вкушал принесенный ему официантом «кофий», налив его в блюдечко, которое он держал тремя пальцами под насмешливым взором франта.

Франтом был чиновник по особым поручениям из Третьего жандармского отделения граф Николай Лопухин, а строил из себя мастерового не кто иной, как начальник московской сыскной полиции Акакий Царапко. Но почему эти двое встретились именно здесь и для чего главному московскому сыщику понадобился этакий маскарад? Репортер точно знал, что короткая русая бородка и усы на скуластом лице «мастерового» были фальшивыми.

Случайность? Стреляный воробей Легировский в такие случайности не верил. Он мог лишь резонно предположить, что и тот, и другой явились сюда за некоей крупной дичью, вернее, чтобы приглядеть, как их люди — филеры Третьего отделения или агенты сыскной полиции — сию дичь будут «брать». У Легировского даже ладони вспотели. Профессия репортера мало чем отличается от профессии сыщика, коего тоже ноги кормят, ведь разнюхать подлинную сенсацию дорогого стоит. А здесь явно назревала именно такая сенсация. Но, как бы он ни вострил уши, напрягая слух, чтобы понять, о чем говорят собеседники за крайним столиком, ничего не получалось.

Ладно же, сказал себе Легировский, продолжая испещрять многострадальный блокнот ненужными каракулями. Думай! Какого сорта дичь могла привлечь сюда одновременно и сыщика, и жандарма?

Он немного поразмыслил.

Сей ребус, скорей всего, имел простую разгадку: разыскивался враг государства (о котором пеклось Третье отделение) — и он же уголовный элемент (забота, соответственно, уголовной полиции). Вывод напрашивался только один: выслеживался некий «экс», то есть революционер-экспроприатор, грабивший банки и страховые общества, не гнушавшийся и крупным разбоем ради великой цели — свержения существующего в России государственного строя. Как вдохновенно вещал писатель Гордый: «Пусть сильнее грянет буря!»

Не так давно Легировский с увлечением прочитал новейшие сочинения проживающей в Цюрихе немецкой социалистки Клары Мракс и понял, что во многом с ней согласен. По крайней мере, он признавал справедливой ее критику безусловного главенства «класса» буржуазии над «классом» трудящихся и присвоения первыми плодов труда вторых. В России подобная несправедливость усугублялась и архаичным общественным строем, сиречь самодержавием с его жестким сословным делением. Так что Легировский в глубине души вполне мог причислять себя к «сицилистам», как говорят крестьяне, подцепившие из газет сей модный термин, обычно употребляемый ими в контексте: «Сицилист?! К уряднику его».

Будучи прожженным циником по самой природе своей профессиональной деятельности, Легировский считал, что в ближайшие лет пятьдесят идеи Клары Мракс умами всей России не овладеют — прежде всего потому, что эта Клара была женщиной, следовательно, второсортным существом по меркам большинства россиян. Чего такого умного может выдумать баба? Да не смешите! Даже к избирательным урнам женщины допускались в том случае, если сумели доказать свое интеллектуальное и моральное равенство с мужчинами — научными трудами, творческой деятельностью, меценатством или благотворительностью. И это не только в России, но и в просвещенной Европе.

Но боевой отряд, так сказать острие копья, приверженцев новой социальной теории творил достаточно громкие дела и — Легировский это признавал — был опасен для существующего государственного порядка. Хотя сама Клара Мракс и ее теоретики-сподвижники террор как метод борьбы решительно отвергали, полагаясь только на движение к революции широких народных масс. Тем не менее, не имея пока возможности свергнуть ненавистный порядок снизу, самые отчаянные социалисты пытались расшатать его сверху путем заговоров, считая себя вправе вершить правосудие над эксплуататорами. Вполне резонно было предположить, что охранка, как в народе называли Третье отделение, и уголовный сыск караулят возле кофейни Поплохиди какого-нибудь опасного главаря эксов.

Но где же сей злодей может обретаться? Легировский огляделся, сделав вид, что разыскивает официанта. Предположение у него было только одно — нумера Сичкина, располагавшиеся как раз напротив кофейни, вполне приличная гостиница, не клоповник какой-нибудь на Божедомке.

Он еще сильнее подобрался, готовый в любой момент вскочить и кинуться к месту происшествия, несмотря на то, что официант в красной феске с кисточкой принес и поставил на его столик новую чашку кофию со сливками. Тем более что он наметанным глазом углядел, как Лопухин полез за папиросой, а потом оставил открытым на углу стола свой серебряный портсигар. Царапко же, едва заметно качнув головою, вынудил его этот портсигар закрыть и убрать. Было ясно, как день, — Лопухин пытался увидеть там, как в зеркальце, отражение того, что будет происходить… хм, пожалуй, на втором этаже нумеров Сичкина, по правую сторону!

И точно! Под невнятные крики и оханье прохожих с балкона одного из нумеров второго этажа резво выпрыгнул некий господин, достаточно приличный с виду, но выпустивший пулеметную очередь самых непотребных ругательств, когда пузатый дворник в несвежем фартуке, отбросив метлу, схватил его в охапку. Дворник не дал прыгуну даже подняться с мостовой. Краем глаза Легировский успел увидеть довольную усмешку «мастерового» — Царапко неспешно встал с места, чтобы подойти к краю тротуара, Лопухин же остался сидеть как сидел и едва ли не зевал. Сработали агенты сыскной полиции, понял репортер, опрометью кидаясь к нумерам. И удачно сработали!

Он поспел как раз вовремя, чтобы вблизи узреть второй акт этой драмы: трое агентов в штатском выволокли на крыльцо еще одного господина — в модном сюртуке, но изрядно расхристанного, с растрепанными темными волосами.

— Руки прочь, канальи! — гневно кричал он, отбиваясь. — Хамы! Как смеете! Я барон Герц!

Легировский, заслышав это, едва не присвистнул от восторга. Герца он в лицо не знал, но слышать о нем в последний год доводилось. Тот был скорее героем светской хроники, а не уголовной: этакий Ноздрев из сочинений писателя Крохаля, волокита, позер и, возможно, карточный шулер.

«Дворник», отбросив вместе с метлой весь свой маскарад, свистнул лихачу-извозчику и принялся заталкивать пленника в подкатившую пролетку, исподтишка поддавая ему пудовым кулаком под ребра. Один из агентов вместе с Герцем уселся туда же, второй вскочил на козлы рядом с извозчиком. Третий же, тяжело дыша и отдуваясь, развернулся и направился обратно в нумера, видимо для обыска.

Легировский еще раз увидел удовлетворенную усмешку Царапко, когда замахал другому извозчику, очень кстати подвернувшемуся. Он твердо намеревался проследить за задержанными до самого участка, чтобы репортаж вышел полноценным.

А еще он увидел, обернувшись на ходу, как из-за столика неторопливо поднимается Лопухин и вместе с начальником сыскной полиции направляется отнюдь не в нумера Сичкина, а во двор доходного дома над кофейней Поплохиди. С чего бы это? Загадка! Легировский понял, что придется еще раз сюда вернуться, и только обрадовался этому. Пускай и не для репортажа, но он был обязан разгадать сию загадку.

* * *

Поднимаясь вместе с Лопухиным в наемную квартиру на втором этаже доходного дома, что стоял как раз напротив нумеров Сичкина, начальник сыскной полиции был непривычно оживлен и даже позволил себе лукавую улыбку, поглядывая на графа. Заметно было, что он до крайности доволен блестяще проведенной своими агентами полицейской операцией. Но он не произнес ни слова, пока не открыл обшарпанную дверь собственным ключом, пропустив Лопухина вперед. Тут у него, видимо, иссякло терпение, поскольку и Лопухин предпочел помалкивать вместо ожидаемых расспросов — куда, мол, ведете и зачем? Заговорил сам:

— Бьюсь об заклад, Николай Николаевич, что этакого оборудования у вас в Третьем отделении пока нету. А уж тем более такого технического гения, как Семен Тужилин. Он же Сенька Тузик, бывший скокарь, а ныне наш специальный агент. Не тушуйся, Сеня, перед тобою граф Лопухин из Третьего отделения.

И он весело похлопал по плечу худосочного голубоглазого юнца. Юнец вытянул губы трубочкой, словно собирался присвистнуть от изумления, и неловко поклонился, едва ли ножкой не шаркнув, как гимназист. Да он и походил скорей на бывшего гимназиста, чем на бывшего скокаря, сиречь квартирного вора.

Царапко отошел в сторону, пропуская графа в небольшую комнату, где самым примечательным был громоздкий агрегат, с помощью которого нацеливалась куда надо висевшая на блоках предлинная фибровая труба, соединенная со стальной иглой.

— Фонограф — чудо техники! — торжественно провозгласил начальник сыскной полиции. — Через улицу, через оконные стекла любой разговор записывает.

Он указал на стоявший рядом с агрегатом продолговатый ящик. В нем вертикально располагались в специальных гнездах восковые валики с наклейками по торцам.

Лопухин взглянул на Царапко с уважением и признал:

— Верно, Третье отделение пока что таким оборудованием не обладает. — И, помолчав, добавил: — Неужто по распоряжению обер-полицмейстера введены сии новшества?

— Вопреки, — кратко ответствовал Акакий Фразибулович и вновь обратился к своему техническому гению: — Записал, Сеня?

Тот важно подтвердил:

— А как же! Желаете послушать?

Не дожидаясь подразумеваемого ответа, он принялся ловко колдовать с валиками, радуясь вниманию больших начальников, и скоро оба прильнули к дивному агрегату, пытаясь разобрать сквозь шипение и свист то, что произносилось в нумерах второго этажа дома напротив бароном Герцем и его компаньоном.

Один голос был высоким, резким и раздраженным, его было слышно лучше, но, к сожалению, говоривший все время расхаживал по номеру, не в силах, видимо, усидеть на месте, поэтому звук то приближался, то отдалялся.

— Герц, — одними губами произнес Царапко, и Лопухин только кивнул, напряженно вслушиваясь.

— Допустим, вашего афериста мы использовали втемную, он и понятия не имел, как обернулась бы для него операция с этими швейцарскими часами. Он плотно сидел у нас на крючке и был бы вынужден отдать все, что нам потребно.

Собеседник что-то невнятно промямлил.

— Да, операция провалилась, потому что этого… как его там… Шлему опознали. Очень досадно, ибо после такого финта самодержавная семейка опозорилась бы на всю Европу.

Снова невнятное мычание в ответ и четко произнесенное:

— Цесаревич, наследник Константина, Михаил, вот кто опозорит Романовых на всю Европу. Глупец и пьянчуга.

— Прекрасно, — нетерпеливо перебил Герц, — но, прежде чем этот самодур займет трон, который под ним затрещит, может пройти несколько лет. Кроме того, за ним следует брат Дмитрий, коего все описывают как толкового умника. Мне нет дела до того, что вожди-чистоплюи осуждают наши методы и отмежевываются от нас. Дмитрия необходимо превентивно убрать, чтобы прогнившая империя побыстрее зашаталась и рухнула.

— Раздавив при том миллионы неповинных людей, — не выдержал Лопухин, словно бы оба собеседника находились перед ним, и Царапко предостерегающе вскинул руку.

Но в рупоре фонографа вдруг послышался треск, глухие удары, какой-то топот и дребезг. Запись оборвалась.

— Ваши агенты вломились в номер, — определил Лопухин, досадливо сдвинув брови.

Акакий Фразибулович пожал плечами:

— Оба наговорили достаточно, чтобы быть обвиненными в подготовке покушения на жизнь Дмитрия Константиновича, например. Ну это по вашей части. А по моей — связь со Шлемой Рубинштейном, он же схваченный нами в декабре аферист Штрегель. Я и не подозревал, что за всей этой темной историей могут стоять эксы.

— Я подозревал, — коротко отозвался Лопухин, взглянув на Сеньку Тузика, продолжавшего увлеченно возиться с фонографом. — Идемте, господин начальник, по дороге договорим. Всего хорошего, господин Тужилин.

Сенька растерянно захлопал белесыми ресницами. Несомненно, этакой благосклонности от графа он не ожидал.

— Насколько вы доверяете своему… скокарю? — негромко осведомился Лопухин, когда они вышли из наемной квартиры и Царапко снова запер за собой дверь.

— Он умен, — медленно проговорил Акакий Фразибулович. — Ему интересно заниматься тем, чем он сейчас занимается, вместо того чтобы вскрывать замки. Он не хочет возвращаться к прежнему ремеслу. Он благодарен мне за то, что я спас его от каторги. И я плачу ему из собственных средств. Учитывая оное, полагаю, что я могу ему доверять.

Лопухин наклонил голову:

— До определенных пределов.

— До определенных пределов, — согласился Царапко.

— Хорошо. Но вы же понимаете, что эта ваша… фонографическая запись — не аргумент для суда.

— Зато аргумент для допроса, — хмыкнул Царапко, толкая тяжелую дверь подъезда. — Визави Герца — вот слабое звено. Сам Герц, как можно судить по этой записи, — никакой не повеса и не мот, это всего лишь маска, под которой его знают в свете. Холодный, расчетливый преступник, возможно, даже палач. Мне не терпится допросить обоих этих субчиков.

После темноты пропахшего мышами сырого подъезда солнечный свет ударил в глаза, и Царапко не сразу заметил, что на углу дома почти пританцовывает от нетерпения не кто иной, как вернувшийся сюда репортер Легировский. Его будто вырубленное из камня лицо было необычайно взволнованным, он раскраснелся, утирая платком вспотевший лоб, и кинулся к сыщикам, едва те вышли из подъезда.

— П-прошу прощения, господа, — выпалил он, — я Легировский, Владимир Легировский, репортер.

Царапко и Лопухин коротко переглянулись, и первый сдержанно произнес:

— Мы знаем, кто вы, так же, как и вы, по-видимому, осведомлены о нас. Говорите, только тише.

«Что-то еще произошло, что-то на редкость паршивое», — понял он с упавшим сердцем.

— Арестованный сбежал из пролетки, — тихо и быстро проговорил Легировский, вертя в руках платок. — Выхватил у вашего агента револьвер и застрелил обоих, а третьего, дворника, подранил. Ушел дворами.

— Который? — выдохнул Царапко, заранее зная ответ.

— Герц.

— А второй задержанный? — быстро спросил Лопухин.

Легировский поежился и ответил так же коротко:

— Он и его убил.

До вечера следующего дня Акакий Фразибулович не только не спал, но даже не присел. Поначалу вместе с агентами шерстил проходные дворы вкруг того места, где произошло злодеяние, а на брусчатке еще виднелись пятна крови, лишь к утру смытые разразившимся дождем. Точно так же скрупулезно были проверены дома, к коим прилегали проходные дворы, опрошены дворники и управляющие, если в домах располагались наемные квартиры и нумера. Никаких следов Герца.

Рассудком Царапко понимал, что действия агентов бессмысленны: сам он на месте беглеца выскочил бы на одну из соседних улиц и там взял окрестного лихача, которые, кстати, также были допрошены в течение последующих трех дней — и также безрезультатно. Но логичные рассуждения — одно, а осознание того, что на льду в мертвецкой неподвижно лежат окоченевшие тела его людей (раненый дворник спустя несколько часов тоже скончался в больнице), было невыносимым. И ведь роковую ошибку допустил именно он, начальник сыскной полиции, недооценив Герца, которого, следуя общему заблуждению, принимал за фата и шулера.

То, что его промахом могли воспользоваться недруги (и воспользовались), выставив Царапко в невыгодном свете перед вышестоящими, его как раз не волновало. Он прекрасно знал, что со своей цепкой хваткой ищейки без работы не останется — в конце концов, и занятия частным сыском никто ему не воспретит. Но ведь на нынешней должности он точно приносил куда больше пользы, не говоря уж о внедрении в работу уголовной полиции всевозможных технических новшеств.

В эти дни Царапко не раз благословлял судьбу за то, что не обзавелся семьей: сейчас она стала бы для него обузою.

Он остался благодарен Легировскому: тот в своем репортаже для «Московского листка» почему-то даже не попенял полиции за никудышную организацию операции, чего не преминул бы сделать ранее. Чем вызвано такое благородство, Царапко не знал.

Пока он и его агенты, как говорится, носами землю рыли, и безрезультатно, у Акакия Фразибуловича не было времени думать также и о том, почему и куда исчез граф Лопухин, который не менее него самого был заинтересован в скорейшей поимке негодяя Герца.

Но эта последняя загадка разрешилась довольно скоро и весьма неожиданно. Случилось это как раз тогда, когда Акакий Фразибулович наконец прикорнул на старой кушетке в своем кабинете, зябко поджав под себя ноги; кушетка была коротковата и немилосердно скрипела, но сон сморил начальника сыскной полиции мгновенно. Так что его помощник, коллежский секретарь Сипетович, немолодой, лысеющий, подслеповатый и благоговеющий перед начальством, едва его добудился, осторожно тряся за плечо.

Но подняли Царапко не эти робкие потряхивания, а отчетливо произнесенное знакомым решительным голосом:

— Акакий Фразибулович, у меня к вам неотложное дело!

Тот встряхнулся, будто облитый ледяной водой, и присел на кушетке, исподлобья глядя на статского советника Лопухина — тот возвышался над ним, сосредоточенно хмуря тонкие брови, его черный плащ блестел от дождя, мерно колотившего в стекла кабинета. За спиной Лопухина неуверенно маячил малец лет двенадцати, в какой-то рыбацкой робе не по росту и с пузатым саквояжем в руках, курносый и сероглазый, вертел с любопытством головой.

— Это что еще за паж Керубино с вами, ваша светлость? — хриплым со сна голосом осведомился Царапко, будто спросить больше было не о чем.

Лопухин как-то через силу усмехнулся:

— У вас в приемышах Семен Тужилин, а у меня Нил Головатых, тоже на улице подобрал, к делу пристраиваю. Ступай, Нил, за дверью подожди.

Паренек тотчас повиновался, бросив на Царапко еще один боязливо-любопытствующий взгляд из-под русых вихров. Следом на цыпочках, подчиняясь знаку начальника, вышел и Сипетович.

— Говорите, Николай Николаевич, — негромко сказал Царапко, едва дверь кабинета плотно закрылась.

Но он никак не ожидал услышать того, что услышал:

— Государь Константин Александрович нынче же отправляет меня в Петербург, а потом по маршруту Кронштадт — Владивосток на судне «Победослав». Это его личное поручение, данное мне несколько часов назад.

Граф вновь скупо усмехнулся, глядя на ошеломленное лицо начальника сыскного отделения.

— Как? Зачем? — выдохнул тот.

— В качестве личной охраны его императорского высочества цесаревича Михаила Константиновича, — бесцветным голосом отчеканил Лопухин. — «Победослав» практически совершит кругосветное путешествие, дабы наследник престола подписал в Японии дружественный договор с микадо, а потом во Владивостоке он примет участие в торжественном открытии Транссибирской железнодорожной магистрали и забьет золотой костыль в честь этого события.

— Царица небесная… Да он себе ногу раздробит, а не костыль забьет, — не сдержался Царапко.

Подвиги Михаила Константиновича были широко известны в обеих столицах — вечные кутежи, распутные девицы, карточные игры, длинная свита прихвостней. Удивительно, как это наследник ухитрился не сойтись поближе с беглым бароном Герцем, чтоб этого аспида приподняло да грохнуло. Впрочем, аспид сей, сумрачно припомнил Царапко, судя по фонографической записи, как раз не стал бы покушаться на жизнь цесаревича — беспутный и слабый император на российском троне его ячейке был очень даже на руку.

— Я обязан присмотреть, чтобы и этого не случилось, — пожал плечами Лопухин. — А вообще я должен увезти его подальше от заговора, зреющего в монархических кругах, о чем и стало известно государю.

Значит, заговор супротив наследника престола все-таки существует, понял Царапко, только не в среде революционеров, а в кругу преданных монархии людей, наверняка весьма высокопоставленных!

— Бог ты мой, — пробормотал он, поднимаясь, чтобы налить себе воды из графина. — Тяжелая доля вам выпала, Николай Николаевич. Послушайте! — снова осенило его. — Да ведь сей заговор, ежели что, последует за вами!

Лопухин сумрачно усмехнулся.

— Я в этом абсолютно уверен, хотя подготовка к отъезду цесаревича велась под строжайшим секретом. Государь сказал, — поколебавшись, добавил граф, — что доверять он может только мне.

«Еще бы», — со вздохом подумал Царапко.

— Но я сейчас не о наследнике. Мы с вами слышали, — негромко и горячо продолжал Лопухин, — что говорил Герц своему подельнику. Их мишенью станут другие, более здравые члены императорской семьи, коих я уже никак не смогу защитить.

«В том числе великая княжна Екатерина Константиновна», — эти слова не были произнесены вслух, но Акакий Фразибулович будто услышал их.

В кулуарах министерства ему приходилось сталкиваться со сплетнями о том, что-де великая княжна и граф Лопухин связаны некими романтическими узами. Но даже светским сплетникам было яснее ясного: Лопухин никогда не сможет претендовать на руку Екатерины Константиновны, даже будучи родом из знатной семьи. Княжне прочили в супруги бельгийского принца.

Похоже, слухи были правдой, понял Царапко, глядя на замкнутое лицо Лопухина. Тот словно говорил: «Не замай». И одновременно просил о помощи.

— Приложу все усилия, чтобы изловить негодяя, можете не сомневаться, — твердо проговорил он. — Удачи вам, Николай Николаевич.

Тот снова кивнул, на сей раз с явным облегчением, будто некий невидимый, но тяжкий груз упал с его плеч, и крепко пожал Царапко руку. Через несколько мгновений дверь за ним закрылась.

Акакий Фразибулович тяжело опустился на кушетку и потер лоб ладонью. Потом раздраженно отмахнулся от Сипетовича, осторожно просунувшегося в дверь со стаканом чая. Чутье подсказывало ему: выполнить обещание, только что данное Лопухину, будет нелегко.

Так и получилось. Дни мелькали за днями, а мерзавец Герц со своей революционной ячейкой как сквозь землю провалился. Труп застреленного им приспешника лежал в морге неопознанным: не помогло ни снятие отпечатков пальцев, ни сравнение посмертного портрета с имевшимися в картотеке. Пришлось захоронить покойника как неизвестного бродягу.

Но то же самое чутье безошибочно подсказывало Царапко, что дело Герца вскоре приобретет новый поворот.

* * *

Генерала Чомгина, московского обер-полицмейстера, тучного и одышливого брюзгу, дело об убийстве агентов сыскной полиции интересовало постольку, поскольку благодаря ему можно было утопить несносного Царапко, этого низкородного выскочку, назначенного министерством. Но, к превеликому сожалению генерала, сие снова не удалось. Поэтому, когда спустя почти два месяца после происшествия на Спиридоновке у генерала появился новый повод избавиться от неугодного сыщика, Чомгин не преминул им воспользоваться.

Повод этот прибавил Акакию Фразибуловичу бессонных ночей. Но когда он стоял навытяжку перед столом обер-полицмейстера, не отводя ставшего оловянным взгляда от багровой физиономии начальства, то ничем не показал, что сердце у него захолонуло.

А говорил Чомгин, сипя и задыхаясь, вот что:

— Получены сведения, что в Москву должна прибыть некая авантюристка, опасная мошенница, дерзающая выдавать себя, — он назидательно поднял пухлый, как сосиска, указательный палец, — за великую княжну Екатерину Константиновну. Вот описание ее примет, полученное по телеграфу из Крымского отделения сыскной полиции, — он взял со стола и раздраженно протянул Царапко листок желтоватой бумаги. — Все городовые и околоточные надзиратели получат эти приметы, но и ваши агенты, отставив иные дела, обязаны заняться розыском преступницы, компрометирующей семью государя. Сам государь, как известно, вместе с великим князем Дмитрием пока что находятся в Петербурге, а обе великие княжны летом в Ливадии пребывать изволят. Действуйте! Будете докладывать мне о предпринимаемых для розыска мерах регулярно! Головой мне ответите! Слышите? За отсутствие должных результатов — головой!

Генерал точь-в-точь индюк, хоть и Чомгин, хмуро подумал Царапко, сухо откланявшись. Лицо его все еще хранило каменное выражение, когда он проворно сбегал по мраморным ступеням ведущей в фойе лестницы начальственного особняка. Как писал поэт: «И на челе его высоком не отразилось ничего». Ничего из напряженных раздумий и предположений, закипевших в голове, коей ему и предстояло отвечать за возможный провал.

Усаживаясь в резво подкатившую извозчичью пролетку, Акакий Фразибулович уже точно знал, что предпримет и куда сейчас направится.

Он соскочил на тротуар перед редакцией «Московского листка», сунув извозчику двугривенный. Оглядевшись, присел за вынесенный наружу столик из кофейни на углу — кофе в этом заведении, бесспорно, уступал тому, что можно было отведать у Поплохиди, но что поделаешь. Впрочем, он потребовал у подбежавшего полового графин холодного клюквенного морсу — жара в первопрестольной в эти августовские дни могла сравниться с крымской, к слову о Ливадии.

Одним духом осушив стакан и утерев взмокший лоб, Царапко ухватил за плечо шмыгавшего рядом белобрысого парнишку лет тринадцати в замызганном клеенчатом фартуке — тот, видать, был на побегушках у полового. Показал ему пятак и внушительно проговорил:

— Подымешься во-он туда, на третий этаж, в редакцию «Московского листка», спросишь журналиста Легировского и скажешь ему, что его, мол, внизу у кофейни по делу дожидаются. По неотложному делу, понял? Ну, ступай.

Свежий выпуск «Московского листка» выходил в свет завтра — значит, по здравом размышлении, Легировский должен был сейчас пребывать в редакции, дописывать свои фельетоны, а не собирать для них материал.

Он угадал верно: через несколько минут богатырская фигура репортера, одетого по-босяцки — в рубахе навыпуск и измятых штанах, — воздвиглась на крыльце дома напротив. Царапко чуть усмехнулся, бросил подбежавшему мальчишке заслуженный пятак и кивнул безошибочно подошедшему к его столику Легировскому:

— Присаживайтесь, Владимир Алексеевич. Надо срочно кое-что обсудить.

От рукопожатия репортера у начальника сыскного отделения слиплись пальцы, но он, однако ж, и бровью не повел. Продолжил спокойно:

— В гляделки играть не будем, Владимир Алексеевич, мы друг о друге знаем, и, надеюсь, вы обо мне столь же достойного мнения, что и я о вас.

Репортер на миг поднял густые брови, но едва заметно кивнул, соглашаясь. Прогудел неторопливым басом:

— Что за дело у вас, Акакий Фразибулович?

Поименовал, улыбнулся про себя Царапко, не стал «господином» в нос тыкать. Вместо ответа он столь же сдержанно осведомился:

— Что вам известно о морских приключениях нашего общего знакомца, графа Лопухина? Давайте сравним наши сведения.

Однако, чуть не сказал: «показания».

Легировский хмыкнул, пальцем поманил все того же белобрысого парнишку, крутившегося рядом — видимо, в надежде на чаевые от господ, — потребовал принести лимонного чаю со льдом и снова повернулся к Царапко, терпеливо ожидавшему ответа.

— Наша газета, как и все, писала, что он сопровождает наследника в Японию — на «Победославе», бывшей императорской яхте, а ныне корвете. Сам же «Победослав» сопровождался канонеркой «Чухонец». Оба экипажа приняли бой с исландскими пиратами у Фарерских островов — полагаю, по наущению британцев, замысливших взять Михаила Константиновича в плен или вовсе убить, они на такие штуки горазды. — Он замолк и снова вопросительно поднял брови, глядя на собеседника, — так ли, мол.

Тот кивнул и подытожил краткий рассказ столь же коротко:

— Великий князь Михаил остался цел и невредим, «Победослав» продолжил свой путь в Японию, а вот «Чухонец» погиб со всем экипажем. Русские моряки отдали жизни за жизнь наследника престола, честь им и слава.

— Аминь, — буркнул Легировский, отпив глоток чаю из принесенного ему стакана, и поморщился. — Моя бы воля, я бы… Впрочем, о том промолчу, ибо мое мнение значения не имеет. Но известий о гибели графа Лопухина не поступало, иначе бы я знал.

Царапко немного помолчал и наконец с расстановкой проговорил, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как округляются глаза Легировского:

— Верно, Николай Николаевич остался в живых. Но был выброшен за борт взрывной волной, подобран пиратской шлюпкой и какое-то время провел в плену на Шпицбергене, в угольных шахтах. Настоящая каторга, насколько мне известно.

Он вновь на несколько мгновений умолк, вдруг ярко представив себе скрипящую раскачивающуюся клеть, опускающуюся в черную ледяную бездну, будто в преисподнюю. Ему доводилось бывать в сырых штреках, похожих на норы, под страшной толщей давящей сверху земли. Но было сие, конечно, не на Шпицбергене, а в Юзовке, где ему в самой ранней юности довелось служить помощником инженера. Как же сумел выжить в адских исландских шахтах Лопухин? Небось и мальчонку своего — как его там, Нил? — сумел спасти, почему-то Царапко в этом не сомневался.

Он кашлянул и, не отводя глаз от ошеломленного лица Легировского, невозмутимо продолжал:

— Лопухин там не задержался, поднял мятеж и организовал для побега других рабов с захваченных пиратами ранее кораблей, в том числе российских. Мятежникам удалось захватить пиратскую баркентину и догнать на ней «Победослав», так Лопухин и вернулся к своей миссии — охране цесаревича. Везуч, чертяка! Но эти сведения, конечно, должны остаться строго между нами, вам их пока что все равно никто не подтвердит, — добавил он с некоторым злорадством и откровенно захохотал, видя, как Легировский хватается за голову.

— Да вы издеваетесь, что ли, треклятый вы садист?! Дразнить меня изволите?! — гневно прогремел он, даже приподнявшись со стула, но тут же утих, когда на него изумленно обернулись прохожие.

— Я вас не для того позвал, чтобы дразнить, Владимир Алексеевич, — спокойно проговорил начальник сыскной полиции. — В конце концов, Лопухин, исполнив возложенную на него государем миссию, вернется в Москву, в чем я не сомневаюсь. Вот тогда и пишите хоть свои заметки, хоть настоящий роман о его приключениях, ежели он пожелает вам о них рассказать.

— А для чего ж вы меня сюда позвали? — глядя исподлобья, проворчал Легировский. Медведь, истый медведь.

Вместо ответа Акакий Фразибулович извлек из бумажника и положил на стол перед репортером сложенную вчетверо телеграмму, врученную ему генералом Чомгиным.

— Прислано Крымским отделением сыскной полиции. Описание примет некоей мошенницы и аферистки, предположительно прибывающей в Москву и дерзающей выдавать себя за великую княжну Екатерину Константиновну. Мошенницу сию дерзновенную велено опознать и задержать, но очень аккуратно, доложив о ней лично генералу Чомгину, — закончил он почти весело. — Читайте.

Легировский впился в листок столь же ошалевшим взором, что и давеча. Но, вопреки ожиданиям Царапко, ничего не сказал. Лишь поманил к себе мальчишку-полового, что-то ему шепнул, указав на расположенную на углу книжную лавку, и сунул полтинник, хитро прищурившись в ответ на удивленный взгляд Акакия Фразибуловича — мол, и мы интриговать умеем, да-с.

Шустрый паренек вернулся почти тотчас же, бережно неся нечто, аккуратно завернутое в папиросную бумагу, — кажется, фотографический портрет в рамке, как смекнул Царапко. Догадался он и о том, для чего репортер сей портрет купил, — и не ошибся.

Легировский еще раз демонстративно перечел про себя телеграмму, потом развернул и показал сыщику фотографию, на которой была представлена семья государя: цесаревич Михаил, выглядевший весьма обрюзгшим даже с ретушированием, живо улыбающийся Дмитрий, младшая, пухленькая и круглоглазая десятилетняя Ольга и, наконец, Екатерина, открыто смотревшая в камеру ясными глазами. Светлые волосы собраны в простую прическу, платье тоже самое простое, без финтифлюшек. Голова гордо вскинута, взгляд прямой и пытливый — признак незаурядной натуры.

— Дерзает выдавать себя за великую княжну? — полушепотом осведомился репортер, вновь бережно заворачивая портрет в бумагу. — Или это сама великая княжна, сбежавшая из Ливадии от навязанного ей брака? То, что Екатерина Константиновна всячески противится решению папеньки выдать ее за Франца-Леопольда — секрет Полишинеля, и если сей чванливый бельгиец узнает про ее безумный поступок — помолвке конец.

Царапко откинулся на спинку стула и одобрительно улыбнулся:

— Вот и я так же рассуждаю. Но у нашей беглянки есть более высокая цель… — он сделал драматическую паузу, понуждая Легировского высказаться первым.

— Господь с вами, Акакий Фразибулович, — вымолвил тот наконец, покрутив головою. — Вы намекаете, что великая княжна, то есть, пардон, мошенница, выдающая себя за великую княжну, собирается предпринять невероятное путешествие через всю Россию-матушку — во Владивосток, дабы воссоединиться там с графом Лопухиным? Полноте, не верю! На дирижабле она туда, что ли, полетит?

— Зачем же на дирижабле? — пожал плечами Царапко, вновь наслаждаясь каждой минутой этого драматического диалога. — Подумайте еще, Владимир Алексеевич, — и вы вспомните, что вскоре во Владивосток по только что построенной Транссибирской железнодорожной магистрали отправится из столицы первый поезд. Точнее, два поезда.

Репортер взлохматил обеими пятернями свою шевелюру, словно сие действие и впрямь могло помочь ему думать.

— На литерном «бис» поедет великий князь Дмитрий, назначенный государем на должность наместника по Дальнему Востоку, и его свита… — пробормотал он себе под нос. — На второй состав — литерный — билеты невозможно достать, все раскуплены. Мой редактор не сумел выбить для меня сию командировку, каналья. Так что, вы полагаете, что Екатерина… что наша беглянка инкогнито сядет в этот поезд? Да вы романтик, Акакий Фразибулович!

Тот отпираться не стал, улыбнулся шире.

— Господи помилуй, — не успокаивался Легировский. — Но как же она намеревается купить билет? Положим, чтобы добраться сюда, она каким-то образом раздобыла себе пашпорт… но она не может не понимать, что жандармы повсюду разыскивают ее… да и молодой девушке по столь продолжительному пути невозможно ехать без защиты…

Он запнулся при виде лукавой ухмылки Царапко.

— Вы послужите ей защитой, Владимир Алексеевич, — негромко, но веско проговорил тот. — Считайте, что я вместо вашего редактора посылаю вас в командировку. Я раздобуду два билета на литерный на ваше имя с указанием «со спутницей». А сам тем временем буду ловить мошенницу, дерзающую выдавать себя за великую княжну. Но вместо обер-полицмейстера представлю ее вам. Возможно, сия эскапада будет стоить мне карьеры, — он вновь легко пожал плечами. — Но граф Лопухин заслужил свое счастье, и я помогу ему и Екатерине Константиновне, чем могу.

— Я не нищий и сам в состоянии оплатить билеты, — набычившись, буркнул репортер. Глаза у него так и горели азартом. — Только достаньте их.

Царапко снова кивнул и поднялся с места.

— Я разыщу вас тотчас, как все будут готово, — лаконично пообещал он. — Ждите.

Не было ничего удивительного в том, что тюремные камеры предварительного заключения уже на вторые сутки после начальственного распоряжения, полученного городовыми и околоточными, оказались набиты вопящими и причитающими женщинами, якобы мошенницами.

Царапко окончательно лишился сна, пытаясь вычислить в оном сонме злосчастных арестанток великую княжну Екатерину Константиновну. Он самым недобрым словом поминал про себя обер-полицмейстера, по чьему приказу вся городская полиция отвлеклась от иных дел и хватала любую показавшуюся им подозрительной женщину в возрасте от восемнадцати до восьмидесяти лет. Заставь дураков Богу молиться, они и лбы расшибут, как известно. Не только себе, но и другим.

Справедливости ради Акакий Фразибулович признавал: будь ячейки этого гигантского невода не такими частыми, беглянка могла бы и ускользнуть. Кроме того, в невод попались несколько воровок, аферисток, настоящих мошенниц, до сей поры безуспешно разыскиваемых полицией по всей России, в том числе знаменитая Сонька Золотая Муфта, а уж проституток, промышляющих без положенного им желтого билета, было и не счесть.

Начальник сыскного отделения не желал, чтобы великая княжна пробыла в таком адском месте, как камера предварительного заключения полицейской части, хотя бы час, но тут от него мало что зависело. Он тщательно изучал документы арестанток, держа в уме еще и сведения о пропавших или потерянных пашпортах из тех губерний, через которые могла направляться в Москву великая княжна.

Про себя он имел право сколько угодно честить Екатерину Константиновну дурочкой, но отдавал должное ее храбрости и упорству. Променять брак с бельгийским принцем и возможность впоследствии стать королевой немалой европейской страны на мезальянс с каким-то агентом Третьего отделения, пусть тот был из старинного знатного рода и семи пядей во лбу, — эдакое безумство, прости господи, встречается только в романах. Но Царапко даже завидовал Лопухину, сумевшему вызвать такую бурю чувств в душе великой княжны. Сам он и не представлял, что способен возбудить в женском сердце подобную безрассудную и отчаянную страсть. Но, право, граф Лопухин сего заслуживал.

На третью ночь бдений над документами задержанных — особенно его развеселили пашпорта с фамилиями Баранина, Говядина и Телятина — Царапко, все еще фыркая от смеха, отыскал среди других пашпорт на имя Аграфены Дормидонтовны Коровкиной и сразу перестал смеяться, хотя и это было смешно. Пашпорт пропал на пароходе, поднимавшемся по Волге, принадлежал горничной некоего генерала, захворавшей и оставленной в больнице на берегу. Девушка хватилась пашпорта, так и оставшегося у хозяев, уже после выписки, генерал же заявил в полиции, что документов Аграфены, мол, не нашел.

«Хм», — подумал Царапко и встряхнулся, словно большой пес, потянувшись всем телом.

Могла ли княжна оказаться на этом пароходе? Могла. Могла ли она потихоньку украсть пашпорт, зная, что его нескоро хватятся? В ее отчаянном положении еще как могла, хотя, конечно, поступок для царской дочери недостойный, но у нее просто не было иного выхода.

Следовало срочно наведаться в полицейскую часть, но не привлекая к себе пристального внимания. Царапко отлично понимал: если его каким-то образом заподозрят в причастности к побегу великой княжны, ему уж точно не сносить головы. Пойдет в Сибирь по этапу подобно тем варнакам, коих всю сознательную жизнь ловил. То-то варнаки порадуются!

Он взял с собою преданного Сипетовича со списком задержанных и обошел одну за другой три камеры, в каждой из которых вместо шестерых, как положено, размещалось более десятка женщин. Сопровождала начальство огромная, как дирижабль, надзирательница Матрена Тимофеевна — с луженой глоткой и пудовыми кулаками. Под горячие благословения одних узниц и визгливые проклятия других за надзирательницей, Царапко и пугливо озиравшимся Сипетовичем вскоре потянулась вереница выдернутых из камер арестанток. Одних следовало выпустить, других — перевести в одиночки как опасных преступниц. Среди последних оказалась и «горничная Аграфена Коровкина». Телятину, Говядину и Баранину, как ни в чем не повинных и схваченных по ошибке, Царапко, кстати, распорядился отпустить.

Екатерину Константиновну он заметил сразу же из-за необъятной спины надзирательницы, едва та открыла скрежетнувшую по полу дверь камеры. Огромные серые глаза в пол-лица, почти синюшная бледность… но голова вскинута гордо, и пухлые губы упрямо сжаты. Эх, сердешная, разве так держатся горничные, подумал Царапко без тени злорадства. Глазки испуганно потупить надобно, а губы не сжимать — чтоб дрожали от испуга в преддверии подкатывавших слез. Да разве такая заплачет? Пусть даже приходится стоять, прижавшись к холодной стене, рядом с нищенкой во вшивых лохмотьях, супротив источающей смрад параши — Прасковьи Федоровны, как ласково именуют в тюрьмах сей необходимый предмет обихода.

Царапко равнодушно скользнул взглядом по бледному лицу великой княжны, а Сипетович срывающимся голосом назвал Аграфену Коровкину вместе с фамилиями пяти других женщин. Тех следовало немедля освободить, а Коровкину перевести в другую камеру «до выяснения».

Акакий Фразибулович развернулся на каблуках, лишь краем глаза увидев, как великая княжна, придерживая подол простой сатиновой юбки, переступает порог камеры. Он мог легко представить ее, с этим ее гордым видом, в числе тех молодых «сицилисток», что так же бестрепетно идут на эшафот.

Эх, жизнь…

Что ж, в одиночной камере Екатерине Константиновне будет удобнее и не так страшно, как среди десятка воровок и проституток. Там, разумеется, ее сей же секунд атакует армада алчных тюремных клопов, но это можно пережить. А потом к ней в камеру по его распоряжению приведут новую арестантку по прозвищу Сонька Золотая Муфта, с коей ему немедля следовало побеседовать. Прожженная, несмотря на относительную свою молодость, аферистка должна была согласиться на его условия.

* * *

Вначале Царапко не слишком-то надеялся на удачу. Это было бы глупо, учитывая личность и прошлое Соньки Золотой Муфты. О ее присутствии среди задержанных, к счастью, пока что не догадывался никто из полицейских, кроме Царапко и его верного Лепорелло — Сипетовича, педантично опознавшего авантюристку по словесному портрету и перечисленным особым приметам. И, глядя в темные в дерзкие глаза — даже не глаза, а очи — женщины, вошедшей в его кабинет в сопровождении дюжей надзирательницы, начальник московской сыскной полиции прекрасно осознавал, что ступил на весьма тонкий лед.

Выглядела она не то как актриса — коей фактически и являлась, — не то как дама полусвета, содержанка какого-нибудь графа: дорого, хоть и несколько вульгарно разодетая по последней моде в вишневое платье с глубоким вырезом и облегающий серебристый жакет, со спускавшимися на пышную грудь завитыми воронеными локонами и серьгами, сверкавшими в мочках ушей. Будь на ее месте действительно задержанная по ошибке актрисулька, воровки в законе живенько оставили бы ее и без этих серег, и без колец на тонких ухоженных пальцах, и даже без платья с жакетом, пренебрежительно кинув взамен груду вшивого тряпья. Но они первыми безошибочно признали в ней птицу высокого полета.

— Софья Лейбовна Блюфштейн? — с прищуром осведомился Царапко, сразу после ухода надзирательницы поднявшись с места и учтиво придвинув к задержанной стул.

Та одарила его воистину царственным взором, легко переступила по исшарканному паркету кабинета изящными туфельками, уселась, грациозно расправив подол платья, и только тогда осведомилась, насмешливо вскинув тонкие брови:

— Акакий Фразибулович Царапко?

Какова!

Глубокий и мелодичный голос ее мог бы принадлежать сирене.

— Рад знакомству, — весело проговорил сыщик, непринужденно устроившись на краю полированного стола. — Присядем же и побеседуем, как сказал господин кардинал Ришелье юнцу из Гаскони д’Артаньяну в небезызвестном романе господина Дюма-отца. Читали-с? — он тоже изогнул бровь.

Невольная улыбка тронула щедрые губы задержанной, но она промолчала — решила, как видно, держать паузу согласно знаменитому учению господина Владиславского. Принимая игру, Царапко легко произнес:

— По очередному вашему пашпорту, — сыщик приподнял оный со стола за уголок, — ныне вы София Витольдовна Миргородская, не так ли?

Он снова дождался — не ответа, но лишь смешливого взгляда сквозь стрельчатые ресницы.

Начальник сыскной полиции, не отводя собственных глаз от этого прекрасного лица лукавой нимфы, небрежно поворошил кипу других бумаг рядом с собою и невозмутимо продолжил:

— Дела о мошенничестве, кражах и сбыте краденого, в коих подозревается Софья Лейбовна Блюфштейн, она же Сонька Золотая Муфта… другие прозвища и фальшивые фамилии перечислять не возьмусь, лениво.

Тонкие брови женщины снова высоко поднялись в деланном изумлении.

— Да-да, — степенно кивнул Царапко, будто отвечая на ее невысказанный вопрос, — это всего лишь подозрения… которые легко могут превратиться в обвинения, едва только ваши точеные пальчики будут измазаны в краске дактилоскописта. Криминальная наука шагнула далеко вперед в последние пять лет, с тех времен, когда вы только начинали свою… карьеру. А вы и думать не думали о такой мелочи, как отпечатки пальцев.

Теперь была его очередь выдерживать театральную паузу по Владиславскому.

— Не бери на понт, мусор, — пропела Сонька Золотая Муфта своим глубоким голосом и довольно рассмеялась.

Царапко понял, что лицо у него ошарашенно вытянулось, и постарался вернуть ему прежнее спокойно-насмешливое выражение.

— Вы так-то не пугайте, Софья Лейбовна, имейте сострадание, — проговорил он с веселым укором, понимая, что сим почти непотребным в столь нежных устах пассажем авантюристка косвенно подтвердила свою личность и готова его выслушать. — Не к лицу вам такие слова.

— Слушаю, Акакий Фразибулович, — прежним царственным тоном проговорила задержанная, вновь посерьезнев. — У вас на руках все пики-козыри. Только хочу сразу предупредить — вашим агентом я не стану, хоть озолотите.

Пики-козыри были пока что на руках у Царапко, это верно, но не он ли самолично собирался сейчас вручить ей оружие против себя? Романтик, как снисходительно поименовал его Легировский. То есть дурак отменный, самой высокой пробы. Незаметно вздохнув, Царапко с расстановкой произнес:

— Сомневаюсь, что смог бы озолотить вас, Софья Лейбовна, вы вон давеча, — он снова кивнул на угол стола, — у фабриканта Окулова взяли куш поболе моего годичного жалованья.

Та возражать не стала, только от души улыбнулась, с любопытством взирая на него. Ждала продолжения. И Царапко продолжал:

— Предлагаю вам то, что дороже всяких денег — свободу. В обмен на одну услугу, опасную не для вас, но для меня, — он склонил голову, становясь прямо перед нею. — В руки ваши предаю себя, Софья Лейбовна, полагаясь на ваше благородство.

Он был искренен и знал, что она это оценила и была польщена. Если она легко читала в его душе, то и он сейчас видел ее насквозь.

— Здесь замешана женщина? — коротко и тихо спросила она, и с губ ее сбежала улыбка, а глубокие глаза блеснули.

Царапко снова склонил голову, на сей раз в подтверждение.

— Невеста моего друга, — поправил он, — стремящаяся с ним воссоединиться. К сожалению, самолично ничем не могу им помочь, связанный своим положением, ведь она, дабы сбежать к нему из родительского дома, пошла на подлог, воспользовавшись чужим пашпортом. Прибыла в Москву и была задержана в облаве. Мне нужно, чтобы вы очутились с нею в одной камере.

Он вновь незаметно, как ему казалось, перевел дух под ее проницательным — слишком проницательным! — взором.

— Она здесь, в полицейской части? В одиночке? Привезли недавно, как и меня? — быстро спросила женщина, и Царапко опять лишь кивнул в подтверждение.

— Ваши надзиратели и дознаватели меняются раз в сутки, по утрам, — раздумчиво продолжала она, непринужденно покачивая туфелькой. — Они не возьмут в толк, кого задержали в прошлую смену, поэтому вы отдадите распоряжение, чтобы выпустили Софью Миргородскую, — разумеется, с пашпортом. А вместо меня выйдет она. Ваша невеста. Ладно, ладно, пусть не ваша, — нетерпеливо отмахнулась она, заметив, что Царапко готов возразить. — Однако, вам очень дорог ваш друг, коль ради его матримониальных устремлений вы хотите рискнуть своим положением, отдавшись мне на милость. Хорошо же, — лукаво усмехнулась она, когда Царапко промолчал. — Допустим, этот план удастся. Допустим, я прикинусь, что спала, когда эта негодяйка, моя соседка, ускользнула под моим именем. Допустим, я буду кормить клопов в этой камере еще пару дней, прежде чем поднять шум, и меня отпустят. Но что еще я получу от вас за эту услугу?

Брови ее сдвинулись, темные глаза сверкнули почти грозно.

Какая там нимфа?! Персефона, владычица подземного царства, да и только!

Царапко с минуту поразмыслил, хотя уже знал, что именно предложит ей. Он даже слегка улыбался, когда спокойно сказал:

— Еще одно мошенничество в Москве на любую сумму, которое не станут расследовать, Софья Лейбовна.

После секундной паузы она звонко рассмеялась, блеснув жемчужными зубами:

— Вам трудно отказать, господин начальник сыскной полиции.

Теперь она глядела на него так, что он едва не покраснел, как мальчишка-гимназист, — глядела по-женски оценивающе, и он прочел в ее сияющих глазах одобрение.

Но она тут же величаво поднялась с места, протягивая точеную руку:

— Что ж, по рукам.

И тогда он крепко, так что она чуть поморщилась, сжал ее тонкие пальцы, а потом торжественно поднес к губам. Так почтительно, будто она была королевой, — и вдруг почувствовал, как пресеклось ее дыхание и опустились ресницы.

Они не обменялись более ни словом.

Когда на Москву, прошелестев в кронах вековых лип, обрушился первый за две недели живительный ливень, репортер Легировский, разбуженный шумом дождя, босиком прошлепал к окну и распахнул облупившуюся раму, с наслаждением подставив ветру и влаге свое разгоряченное лицо.

Потом он зажег стоявшую на подоконнике керосиновую лампу и перенес ее на столик, куда не долетали брызги дождя. Оглянулся на массивную кровать. Там, бесстыдно разметавшись, совершенно обнаженной безмятежно почивала Марфенька, его новая пассия, — подобранная на углу рыженькая пышечка, недавно приехавшая в столицу из деревни и еще не утратившая наивной свежести и крестьянского загара. И сейчас ее смуглые руки резко контрастировали с молочно-белыми плечами и грудью с задорно торчавшими сосками. Легировский невольно причмокнул и направился было к постели, но его остановил тихий, но настойчивый стук в оконную раму.

Репортер быстро натянул штаны и проверил, есть ли в кармане револьвер. Эта съемная квартира располагалась недалеко от редакции «Московского листка» и обходилась ему недорого, но первый этаж создавал неудобства определенного толка.

Он настороженно выглянул наружу и замер, узнав бледное напряженное лицо начальника сыскной полиции. Царапко промок до нитки без дождевика и зонта, а на козлах застывшей на углу пролетки репортер сумел рассмотреть сгорбленную фигуру «ваньки», знобко накинувшего на плечи какую-то дерюгу.

— Зайдите в квартиру, — прогудел Легировский, снова непроизвольно оглянувшись на кровать за спиною, — хоть чаю испейте. Простынете же.

Но Царапко почти с досадою мотнул мокрой головой и вымолвил:

— Пустое. После жары приятно освежиться. Вот, держите.

И он вытащил из-за пазухи и протянул репортеру нечто похожее на книгу, аккуратно обернутую клеенкой от дождя.

— Что это? — не понял тот.

— Хочу познакомить вас с новым сочинением графа Тонкого, — хмыкнул Царапко, чьи глаза озорно блестели из-под прилипших ко лбу прядей волос. — Там меж страниц — конверт с двумя билетами на литерный поезд до Владивостока, как я и обещал. А мою протеже встречайте у ворот полицейской части в девять утра. Только не опоздайте! — строго предупредил он.

Легировский энергично кивнул и с беззлобной ухмылкой поддел собеседника:

— А сами вы разве не будете торчать в ближайшей подворотне, Акакий Фразибулович? Нехорошо-с!

— Для этого у меня подчиненные есть, — парировал Царапко, тоже не удержавшись от усмешки. — Только не упустите ее в дороге, следите за ней в оба глаза, — он снова посерьезнел. — Великая княжна — барышня решительная и своенравная, с умом и характером, важно, чтобы она стала вам полностью доверять.

— Станет, — успокаивающе пробасил Легировский. — Если она не дура — а она не дура, — то поймет, что я предоставлю ей защиту, коей она так долго была лишена.

Дождь тем временем, по счастью, почти прекратился, по вздрагивавшим листьям щелкали лишь редкие капли, зато с карнизов все еще текли щедрые струйки. Царапко машинально поглядел вниз, на свои испорченные ботинки.

— Не только защиту, но и билеты до Владивостока, — напомнил он.

— Я должен вам за них, — спохватился Легировский, но Царапко досадливо скривился:

— Говорю, пустое. Вот за что вы мне, безусловно, будете должны, так это за предоставившуюся возможность встречи с Лопухиным во Владивостоке, когда передадите ему его нареченную с рук на руки, даст Бог. Я вам давеча про Москву твердил, но вы можете начать писать свой роман о его приключениях уже там. Вас ждут лавры господина Жюля Верна, помяните мое слово.

Теперь настала очередь Легировского деланно поморщиться.

— Вот еще что, — снова став серьезным, произнес сыщик. — Я не сказал вам, каким образом Екатерина Константиновна выйдет из полицейской части. К сожалению, для того, чтобы попасть в столицу, она вынуждена была украсть на волжском пароходе пашпорт прихворнувшей прислуги некоего генерала, Аграфены Коровкиной. С ним и прибыла. Я и вычислил-то ее по тому, что документ сей был объявлен в розыск.

— И? — напряженно выдохнул Легировский.

— И, чтобы ее вызволить, не вызывая подозрений, мне пришлось прибегнуть к содействию небезызвестной вам Соньки Золотой Муфты. С ее фальшивым пашпортом на имя Софии Витольдовны Миргородской и прикинувшись ею, великая княжна и выйдет поутру за ворота, а та займет ее место в камере.

— Господи помилуй, — едва не всплеснул руками репортер. — Чем же этаким вы подманили, не побоюсь сказать, сию выдающуюся особу, Акакий Фразибулович?

— Рискну предположить, что ей стало просто любопытно сыграть со мною в игру, — невозмутимо пожал плечами сыщик. — Еще одна незаурядная женщина с умом и характером. Она наверняка догадается, сложив два и два, кем на самом деле является Аграфена Коровкина, чье место я ей предложил занять в обмен на свободу… и еще на кое-что, не спрашивайте, на что именно, Владимир Алексеевич, — поспешно добавил он, увидев, как густые брови репортера поползли вверх. — Она наверняка решит облапошить еще и великую княжну, попытавшись выманить у нее деньги, и для этого направит ее к своим сообщникам. Проследите, чтобы такого не случилось, — почти приказал он.

— Непременно, — пробормотал слегка оторопевший Легировский и завороженно повторил, уставившись на книгу в своих больших руках: — Господи помилуй. Действительно, все как в романах. Знаменитая авантюристка помогает наследнице царской фамилии и шпиону Тайной канцелярии пойти под венец.

Царапко тихо рассмеялся, а Легировский важно поднял палец:

— Но основную помощь в этом деле оказывает глава сыскной полиции, всем известный своими расследованиями сыщик.

Тот сей же час оборвал смех и сердито выпалил:

— Не вздумайте об этом писать! Вы с ума сошли!

— Да за такой сюжет я могу получить премию господина Гнобеля по литературе! — злорадно продолжал мстительный репортер, радуясь, что ему наконец удалось уязвить невозмутимого сыщика, несмотря на все его хладнокровие. — Я пошутил, Акакий Фразибулович, — после паузы добавил он со всею кротостью, заметив, как напрягся Царапко. — Все сделаю согласно вашим указаниям, не извольте беспокоиться. Если не хотите испить со мной горячего чаю, ступайте уже домой, вы едва на ногах держитесь и вымокли, как щенок подзаборный.

В его голосе прозвучала искренняя озабоченность.

Царапко только отмахнулся и, торопливо распрощавшись, поспешил к извозчику, шлепая по лужам и чертыхаясь себе под нос.

И всего ведь через пять часов, подумал Легировский, глянув на древние хозяйские ходики, наполнявшие комнатушку мерным тиканьем, этот упрямец будет скрытно торчать где-нибудь возле ворот полицейской части, дабы убедиться, что все его указания действительно выполнены.

Он покачал головою, запер окно на расшатанный шпингалет и нырнул обратно в постель. Устроившись у теплого бока уютно посапывавшей Марфеньки, он вдруг с тревогою подумал, не оскорбит ли Ея Императорское Высочество пребывание в одной квартире с продажной женщиной. Но и выгонять Марфеньку он не собирался. Более того, был намерен поселить ее здесь на время своего отъезда, успев убедиться, насколько она честна, домовита, расторопна и как страстно мечтает вернуться к достойной жизни.

Он снова посмотрел на часы и решил, что ему вполне хватит времени не только на сон. Решил и нежно поцеловал Марфеньку в гладкое шелковое плечо. Та, просыпаясь, повернулась к нему, обвила рукой за шею и сонно улыбнулась, не открывая глаз.

Репортер внезапно остро пожалел начальника сыскной полиции, чья постель наверняка была одинокой и холодной.

Что ж, как поется в известной песне господина Левитанского, каждый выбирает для себя.

* * *

Литерный поезд «Москва — Владивосток» стоял на Ярославском вокзале, пыхтя, будто огромный величественный Змей Горыныч, испускающий пар вместо языков пламени. За паровозом тянулись пятнадцать новехоньких пассажирских вагонов, чьи окна сияли, отмытые до блеска. Уже успевшие усесться на свои места в купе именитые пассажиры нетерпеливо отдергивали атласные занавески с имперским гербом на них. Сцепщики деловито стучали своими молотками, а важные, словно павлины, проводники в форменных мундирах столь же деловито проверяли билеты у счастливчиков, нетерпеливо переминавшихся в очередях к каждому вагону.

Литерный «бис» — с великим князем Дмитрием Константиновичем и его свитой — умчался к Тихому океану на полчаса раньше, подпрыгивая на стыках и задорно гудя. Со своим близнецом — литерным — ему предстояло встречаться на некоторых станциях кажущегося бесконечным Транссиба, пропуская его вперед. По соображениям безопасности охрана царского поезда собиралась по большей части держать литерный со знатными, но не настолько, пассажирами впереди литерного «бис». «Весьма разумно», — устало думал Царапко, укрывавшийся в тени газетного ларька под вывеской «Роспечать».

Покушение на великого князя было вполне вероятным — где-нибудь в сибирской глуши, где дорогу охраняют лишь одинокие казачьи разъезды, и заложить бомбу под рельсами царского поезда — не такое уж трудное дело для опытных террористов. Целью оных с большой вероятностью мог стать именно Дмитрий Константинович, коего те никак не желали видеть на российском престоле — а ведь он мог вполне принять императорскую корону, если взбалмошный и слабый здоровьем из-за многолетнего пьянства цесаревич Михаил по той или иной причине решит на нее не претендовать. Тот уже не раз в пылу отвратительных скандалов, когда именитые сановники пытались его урезонить, пьяно кричал, что отречется от престола, пусть, мол, Митька правит, а он будет гулять в свое удовольствие! Об этом даже писали европейские газеты. Срам-то какой.

Акакий Фразибулович привычно встряхнулся, в очередной раз зорко оглядывая здание вокзала, платформы и вагоны. Он стоял как раз супротив пятого вагона, в коем должны были путешествовать великая княжна Екатерина и сопровождающий ее Легировский.

Царапко действительно не поручал «приглядеть» за выходом великой княжны из полицейской части даже верному Сипетовичу, а отправился туда сам — и стоял в ближайшей подворотне с самым скучающим видом, пока репортер объяснялся с напряженно слушавшей его великой княжной, а потом подсаживал ее в подкатившую пролетку. Что ж, он не ошибся в Легировском — на того и в самом деле можно было положиться. Как на себя самого. Осунувшееся личико великой княжны было бледным, но сосредоточенным; усевшись в пролетку, она быстро оглянулась, и сыщик предусмотрительно отступил в тень подворотни, где уже заканчивал шаркать своей растрепанной метлой позевывающий дворник. Царапко горячо понадеялся, что Екатерина Константиновна полностью доверится своему провожатому — в конце концов, это ведь было в ее собственных интересах.

А еще он сразу вспомнил, как возле нумеров Сичкина при аресте негодяя Герца шаркал метлой его собственный агент, чья кровь чуть позже щедро забрызгала булыжную мостовую.

Акакий Фразибулович мигом подобрался, увидев выходившую на перрон знакомую пару. Легировского сложно было не узнать. Широкоплечая плотная фигура репортера в темном плаще высилась над хрупкой фигуркой юной спутницы, как башня. Он тащил два немаленьких баула и ухитрялся заботливо поддерживать девушку под локоть. Екатерина Константиновна сменила простенький наряд горничной на более изысканный, хотя и тоже весьма непритязательный. На ней был белоснежный английский джемпер новомодной машинной вязки с накинутой поверх него бледно-зеленой шалью, длинная юбка, какие носят курсистки, белокурая голова непокрыта, волосы стянуты в нетугой узел на затылке. Большие глаза внимательно оглядывали перрон — тревожно, но и с понятным любопытством. Она наверняка уже знала, что брат Митенька отбыл в своем литерном «бис» и опознать здесь ее некому.

Царапко снова отступил к ларьку, не сдержав облегченного вздоха, хотя расслабляться было, разумеется, рано. Сам он обрядился в привычную уже косоворотку мастерового, голову украшал мятый картуз, но карман пиджака оттягивал браунинг, с которым начальник сыскной полиции предпочитал не расставаться.

Великая княжна и репортер подошли в своему пятому вагону и встали в несуетливую очередь.

— Без нас не поедет! — залихватски выкрикнул какой-то запыхавшийся румяный толстяк, тут же становясь позади. Он выхватил из тележки подоспевшего носильщика два добротных коричневых чемодана. Явно разбогатевший купчик, сумевший добыть билет на престижный поезд. К нему с самым скучающим видом подошел спутник — высокий денди в темном дорожном костюме, взявший один из чемоданов.

И тут сердце Акакия Фразибуловича сжалось. Он еще не успел ничего толком осознать, рассудок отреагировал мгновением позже. Взгляд!

У подошедшего денди не было ни прежних фатоватых усов, ни модных бакенбард, но острый, будто стилет, холодный взгляд из-под полуопущенных век невозможно было спутать ни с каким другим. В пятый вагон литерного собирался сесть барон Герц.

Бывший барон Герц. Какую бы фальшивую личину он сейчас на себя ни натянул, Царапко наметанным взором ищейки выделил бы его из сотен других людей.

Знал ли Герц, что перед ним стоит, терпеливо дожидаясь посадки, сама великая княжна? Возможно. Но то, что он собирается устроить диверсию на литерном или на литерном «бис», было абсолютно очевидным. И для этого ему не требовалось встречать царский поезд вместе сообщниками в сибирской тайге, он намеревался преспокойно приехать туда сам.

Царапко едва смог вдохнуть будто раскалившийся воздух. Мысли заметались. Сейчас последние пассажиры сядут в литерный, и он тронется, огласив перрон залихватским свистом. Задержать поезд? Но, пока он будет разыскивать начальника вокзала, удостоверять свою личность, состав окажется далеко. Срочно телеграфировать на следующую станцию, чтобы поезд встретили жандармы? Но, увидев их, Герц немедля возьмет великую княжну в заложницы, если действительно знает, кто она такая. Да и кроме Екатерины Константиновны в «штатском» литерном было полно женщин, некоторые с детьми.

Царапко более не раздумывал. Бешеных собак надо уничтожать, лишь только заметишь. Дождавшись, когда широкая спина Легировского заслонит великую княжну, уже пропускаемую в вагон проводником, сыщик пробормотал: «Прости, Владимир Алексеевич». Он с болью понимал, что рискует жизнью репортера, который вот-вот окажется на линии огня, но иного выхода не было. Он выхватил браунинг, взвел курок и нажал на спусковой крючок, целясь в бедро стоявшего за Легировским «денди» в темном костюме.

В голове у него успело промелькнуть: «А не ошибка ли это?» — но он тут же с облегчением и яростным восторгом понял: нет, не ошибка. Ибо в руках у повалившегося на перрон «денди» и у его грузного спутника тотчас оказались револьверы, изрыгнувшие огонь.

«Вот и все», — подумал Акакий Фразибулович, падая навзничь. Он еще увидел, как Легировский, нимало не пострадавший, заталкивает в вагон рвущуюся оттуда великую княжну, которая безуспешно пыталась его отпихнуть.

В отпрянувшей рассыпавшейся толпе замелькали жандармские мундиры, надо всем повис отчаянный женский визг, снова грянул выстрел — на сей раз на перрон тяжело осел тучный спутник Герца с револьвером в руке. Чутье не подвело. Великая княжна осталась цела и невредима. Теперь она наверняка встретится со своим Лопухиным.

Дышать стало совсем уж нечем, в пробитой груди клокотало. Навылет. Царапко позволил себе откинуть голову на гравий перрона. Перед глазами у него закружились птицы — десятки вспорхнувших с деревьев птиц в ослепительно голубом небе.

И еще он почувствовал, как под ним тяжко содрогнулась земля — будто бы громадный, неповоротливый, но неостановимо мчащийся поезд, повинуясь руке невидимого стрелочника, направился по совсем иному пути.

И больше он ничего уже не видел, не слышал, не чувствовал.

Эпилог

В течение последующего полугода произошло немало достославных событий. Цесаревич Михаил отрекся от престола в пользу младшего брата Дмитрия. Статский советник граф Лопухин тайно сочетался браком со своей Катенькой, правда для этого им пришлось отбыть из России — шли слухи, что по особому поручению Е. И. В. Репортер же Легировский обвенчался с Марфенькой в маленькой церквушке прихода Всех Святых в Альметьевском переулке, а также написал приключенческий роман «Тайный советник», пользующийся у публики необыкновенным успехом. Сдержав обещание, данное начальнику сыскной полиции, он ни словом не упомянул в нем об Акакии Фразибуловиче Царапко.

Сонька Золотая Муфта, сменившая в очередном поддельном пашпорте имя на Софью Ивановну Духовникову, лишила генерала Гочеридзе редкой коллекции старинного фарфора, оставшись безнаказанною согласно слову, которое дал ей начальник московской сыскной полиции.

Сам же Царапко исчез, будто растворившись в пронзительно синем московском небе. Его должность в первопрестольной занял другой выученик петербургского сыщика Ивана Дмитриевича Путивлина, Матвей Ушкуйников. Сим фактом обер-полицмейстер Москвы Чомгин был весьма и весьма недоволен, но ничего поделать не смог.

А далеко от обеих столиц, в Казани, неожиданно появилось частное сыскное агентство, прогремевшее своими расследованиями по всему Поволжью до самого Царицына. Во главе его стоял… предоставляем нашему любезному читателю самому догадаться, кто именно.

КОНЕЦ