Рукавицы к Йолю (джен)

Если могло что-то не заладиться у Оскара Иварсона больше, чем фермерская жизнь, то это работа врачом в городе. Самому смешно было вспомнить, с каким рвением уезжал он из родного поселка в университет несколько лет тому назад. Семья крепко затянула пояса, чтобы оплатить отпрыску обучение на медицинском факультете. Положа руку на сердце, учиться и правда было хорошо. Веселые студенческие пирушки, шумные гуляния на площадях — все это радовало душу. Другое дело, когда молодого обладателя диплома взял себе в помощники доктор Хольм из городской больницы. Оказалось, врача могут вытащить из постели среди ночи, потому что в потемках кого-то сбила повозка, или же придется двое суток кряду сидеть возле банкира, которого хватил удар, или сразу трем женщинам вздумается рожать, причем одна, не мелочась, обзаведется двойней… Оскар все чаще задумывался о возвращении в родные пенаты, и к концу года решение было принято окончательно.

Положа руку на сердце, Оскар сбежал бы домой и раньше. Но еще весной родители в письмах сетовали на то, что их старый работник Лейф совсем одряхлел, жалуется на слабость в ногах и, едва зарядит дождь, страдает от ломоты в костях. Оскар посчитал это бестактным намеком, который следует учтиво пропустить мимо ушей, и засобирался в отчие края лишь после того, как узнал, что Лейф удалился наконец на покой, а вместо себя оставил на ферме племянника Мортена, парня крепкого и шустрого.

Оскар на всякий случай выждал, когда пройдет время стрижки овец, и только после этого распрощался с доктором Хольмом, собрал чемодан и отправился в родную деревню. Конечно, услуги врача требовались и там, но усилий местного лекаря вполне хватало, и можно было не опасаться, что его молодого конкурента примутся донимать работой.

Оскар быстро убедился, что решение было верным. Дома вернувшемуся сыну нарадоваться не могли, мать вечно старалась подложить ему в тарелку самые вкусные кусочки. В поселке с ним, как с человеком образованным, учтиво раскланивались. Один лекарь приветствовал его с кислым видом, но, убедившись, что недавний студиозус вовсе не рвется отбивать у него хлеб, начал дружелюбно улыбаться при встрече.

Нельзя, конечно, сказать, чтобы Оскару вовсе не находилось дела. Порой кто-нибудь из соседей обращался за помощью: то поясницу у кого-то скрутило, то еще что-то. Особых хлопот Оскару это не причиняло, зато добавляло респектабельности. Словом, он чувствовал, что устроился весьма недурно.

В начале декабря расхворалась старая Лив, давняя подруга матери Оскара. Само собой, фру Иварсон попросила сына о помощи. Оскар, не чинясь, стал ездить к больной старушке в поселок. Ничего серьезного, по счастью, с ней не приключилось, просто прожитые годы все явственней напоминали о себе. Тем не менее стоило поддержать ее силы. Оскар с солидным видом смешивал в своей комнате, которую теперь именовал кабинетом, микстуры и самолично отвозил ей.

Точнее, как самолично. Поскольку он теперь заделался господином образованным, самому править повозкой ему стало негоже — по крайней мере, Оскар так считал. Но Мортен, новый работник Иварсонов, не видел ничего зазорного в том, чтобы отвезти хозяйского сына в поселок, тем более что ему и так постоянно приходилось наведываться туда то к скорняку, то к сапожнику.

До Рождества оставалось совсем недолго, когда фру Иварсон спохватилась, что для праздничных блюд ей непременно понадобится какао. Тут же ее супруг вспомнил, что надо бы прикупить гвоздей, да и новая пила не помешает, и нужно еще то, и другое, и третье… Мортену выдали целый список покупок, а в довершение всего в повозку усадили приосанившегося Оскара с новой бутылкой микстуры для старой Лив.

Мортен, насвистывая песенку, запрыгнул на козлы и подхватил вожжи. Фру Иварсон, вышедшая, чтобы проводить их, всплеснула руками.

— Мортен, да у тебя не рукавицы, а решето! Погоди-ка…

Она сбегала в дом и живо вернулась с новыми шерстяными рукавицами.

— Ну-ка, держи. Хотела на Рождество их тебе подарить, но, гляжу, они уже сейчас понадобились!

— Спасибо, фру Иварсон! — улыбнулся Мортен. — Ох и теплые же!

Он поудобнее перехватил вожжи и тряхнул ими. Лошадка затрусила вперед по густому снегу. Фру Иварсон помахала вслед удалявшейся повозке и вернулась в дом.

Поселок был уже украшен к Рождеству. Поперек главной улицы тянулись разноцветные гирлянды, а в домах сквозь разводы морозных узоров на окнах виднелись наряженные елки. Мортен высадил Оскара у крыльца дома Лив, а сам направил повозку к скобяной лавке.

Лив заметно полегчало. Она с благодарностью приняла новую микстуру и позвала гостя за стол. Оскар из вежливости попробовал отказаться, но старушка настояла на своем.

— Садись, садись. Мои дети с внуками побежали кататься на коньках, так хоть ты мне компанию составь. Йоль, как-никак.

Оскар рассудил, что гвозди и прочее такой проворный малый, как Мортен, сможет купить и без его помощи, тем более что смыслил он в них явно больше, чем новоявленный доктор. Кроме того, из кухни так тянуло корицей и имбирем, что отнекиваться дальше не было ни желания, ни сил.

— Расскажи-ка, как вы в городе Йоль отмечали, — попросила Лив, ставя перед ним чашку дымящегося душистого чая и придвигая блюдо с горячими пирожками.

— Да как… — пробормотал Оскар, краснея.

Для студенческой братии Йоль был одним из множества поводов забраться в таверну едва не до самого рассвета. Первые тосты, конечно, поднимали за равноденствие, а потом уж пили за все подряд, от своих успехов до вон той румяной красотки за стойкой.

Но старой Лив хотелось послушать, на что нынче похож праздник в больших городах, и Оскар промямлил что-то про то, как они с друзьями сжигали полено, а еще готовили особо вкусный глинтвейн… С довольным видом покивав головой, Лив сообщила, что они полено уже приготовили — вон оно стоит — и, когда ее семейство набегается на коньках, они отправят его в печку.

За душистым чаем и вкусными угощениями время пролетело незаметно. Оскар даже немного огорчился, когда раздался стук в дверь и на пороге возник разрумянившийся на морозе Мортен.

— Я все купил! — радостно возвестил он. — Ну что, поехали обратно?

— А что же ты ко мне не зашел, Мортен? — близоруко щурясь, заулыбалась Лив. — Заходи, тоже чаю выпьешь.

— Да нет, фру Даль, спасибо! Нам пора. Темнеет уже, а нам ехать через лес.

— Никак Йольского кота боишься? — засмеялась старушка. — Не тебе его остерегаться. Мне Лиза рассказывала, какой ты старательный. Ну да ладно, но в другой раз пораньше приезжай, тебе тоже всегда угощение найдется.

Оскар попрощался с гостеприимной хозяйкой и забрался в повозку. Мортен весело присвистнул и тряхнул вожжами.

Кратчайшая дорога к ферме Иварсонов и в самом деле тянулась через лес. Ее изрядно засыпало снегом, почти заглушавшим стук лошадиных копыт. Оскар плотно запахнулся в пальто, прикрыв щеки воротником, и задумчиво смотрел на высокие ели, расступавшиеся перед повозкой, как безмолвная стража.

На тень, мелькнувшую за стволами, он поначалу не обратил внимания. Мало ли, может, лось пробежал. Но когда видение повторилось, Оскар насторожился. Конечно, сгущающаяся темнота могла сыграть над ним скверную шутку, и все же он готов был поклясться: то, что беззвучно скользнуло там, за деревьями, было намного крупнее лося.

А потом над верхушкой одной из елей сверкнула золотая искра.

«Никак Йольского кота боишься?» — прозвенел у Оскара в ушах смех старой Лив.

В городской шумихе он совсем позабыл о страшных сказках детства. Но здесь, вдали от университетских стен, от беззаботных товарищей по шумным пирушкам, таинственные истории, услышанные темными зимними ночами, вдруг стали оживать и выпускать свои холодные когти. Возвращайся Оскар из таверны, как обычно с ним бывало по праздникам за последние годы, он свалил бы все на выпитое вино. Но не опьянел же он от чая старенькой Лив?

Снова блеск — теперь уже два золотистых пятна мелькнули над кронами деревьев. Чьи-то глаза следили за повозкой.

Йольский кот высматривает, кто был достаточно ленив в уходящем году, чтобы не обзавестись новой одеждой. И спасибо еще, если только слопает у такого бедолаги праздничный ужин, а то ведь может сожрать и его самого.

Оскар еще плотнее запахнул пальто. Одежда на нем была добротная, но не новая. Прифрантиться он не любил, предпочитая оставлять деньги на барной стойке.

С еловой лапы справа от дороги слетел огромный ком снега, точно кто-то невидимый тряхнул веткой.

Оскар стянул с правой руки рукавицу и быстрым движением запихнул ее за пазуху. А потом завозился на сиденье.

— Что там, хозяин? — спросил Мортен через плечо.

— У тебя фонаря с собой нету? — спросил Оскар.

— Нету, а что?

— Рукавицу обронил, а найти не могу. Все пальцы заледенели.

— Какую рукавицу? — спросил Мортен.

— Правую.

Мортен, не говоря ни слова, стащил с правой руки рукавицу и протянул хозяйскому сыну.

— А ты как же? — возразил Оскар.

— В карман руку уберу. Ночка — лошадка смирная, ею и одной рукой править можно.

Так они и ехали дальше. Мортен держал в кармане правую руку, а Оскар — левую, на которой была надета старая рукавица. Темная тень по-прежнему мелькала за деревьями, нет-нет да сверкая золотистыми искрами хищных глаз, но Оскар только злорадно улыбался. Кот видит у каждого по новой рукавице. Вот и пусть думает.

Окончательно он успокоился, впрочем, только за оградой родного дома. Спрыгнул с повозки, вернул рукавицу Мортену, вытаскивавшему покупки, взбежал на крыльцо и скрылся за дверью.

А огромная пушистая тень пробежала по краю леса до луга, на котором летом паслись овцы. Склонилась над сугробами, из которых местами выглядывали почерневшие стебли мерзлой травы, принюхалась. Потом бесшумным прыжком перемахнула ограду и, подкравшись к овчарне, обнюхала дверь. После этого улеглась на снегу и, сощурив золотые глаза, уставилась на ярко освещенные окна дома.

* * *

В очаге тлело дубовое полено. Все трое Иварсонов сидели за праздничным столом. Мортена с ними не было — закончив дела по хозяйству, он побежал к своим, чтобы встретить ночь равноденствия с родными.

— Держи, сынок, — приговаривала фру Иварсон, выкладывая на тарелку перед сыном лучшие куски ветчины. — Ты заработал…

С громким стуком распахнулось окно. Фру Иварсон подпрыгнула на месте. Все с изумлением уставились на взметнувшиеся занавески: только что на улице не было ни ветерка. Но всеобщее удивление тотчас сменилось криками ужаса.

Огромный черный кот втиснулся в окно с ловкостью, свойственной всему кошачьему племени. Очутившись в комнате, он выпрямился, и тогда оказалось, что размером он не меньше быка. Пушистая морда с подергивающимися усами нависла над оцепеневшим Оскаром. Словно во сне смотрел он, как голова кота придвигается все ближе. А потом чудовище высунуло длинный язык размером с лопату и лизнуло его в лицо.

После этого интерес кота к Оскару угас. Он внимательно изучил стол, стащил с тарелки только что выложенную туда ветчину и с грациозным изяществом сиганул обратно в окно.

Только тогда фру Иварсон, наконец, завизжала, и крик ее сделался еще громче, когда она увидела, что Оскар, хлопая глазами, держится за щеку, по которой будто прошлись рубелем для стирки. Кошачий язык-то — он такой, неласковый…

По ту сторону ограды, на опушке леса, черная тень устроилась среди сугробов, бережно пристроила ветчину между пушистых лап и, зажмурившись, принялась за трапезу. Иварсоны, увидь ее сейчас, конечно, решили бы, что она грозно рычит. Но фру Иварсон была хорошей хозяйкой, и ветчина у нее вышла на славу, да еще и выбрала она для сына лучшие куски. Поэтому Йольский кот, уминая угощение, блаженно мурлыкал.