Грозовая свежесть её духов (гет)

...Порт-ключ до Варанаси сработал на рассвете, когда Солнце ещё не засветилось над священными водами реки, но его первые вестники, заревые лучи, уже окрасили восточный край неба. До восхода оставалось ещё минут двадцать или тридцать, и невообразимая тишина стояла над городом — такая, словно весь мир вдруг склонился в благоговейном поклоне перед светлым Владыкой, и молитвенное напряжение мировой души достигло своего предела: даже облачка боялись вздохнуть, нарушив тем самым священный покой, и были совершенно недвижимы. Пространство словно истончилось, и время умолкло... А потом случилось невообразимое: казалось, что из-за горизонта донеслось пение светила, похожее на равномерное жужжание или вибрирующее мычание.

Несмотря на предрассветную прохладу, индийский воздух был густым и тяжёлым, и непривычное к нему сознание словно погрузилось в транс, а лёгкие переполнялись даже от краткого вдоха: казалось, вместе с воздухом в них поступала тысячелетняя история чьих-то страданий и обретений, поражений и побед, и все эти давно отзвучавшие и угасшие жизни вспыхивали искорками на пузырьках альвеол, преодолевая гасительную власть времени.

Гермиона Грейнджер стояла на ступенях причала и впервые за многие годы чувствовала, что её блестящий аналитический ум, привычный ясности и чёткости европейских наук, даёт сбой. Она привыкла раскладывать мир на составляющие: здесь — сок корня мандрагоры, три капли; здесь — эссенция полыни, одна унция; здесь — математическая выверенность трансфигурации, не терпящей исключений, чёткое произношение формулы и строго-изящное мановение волшебной палочки; а здесь — однозначное нумерологическое уравнение, не терпящее вольных интерпретаций. Здесь нет места странным фантазиям и произволу воображения или невнимательности. Но Варанаси не поддавался рациональному анализу и словно нарочно облачался перед её умом в покровы таинственного и непостижимого, скрывая своё подлинное лицо, если оно вообще было: сейчас весь город казался одной большой иллюзией, подрагивающим в предрассветных лучах миражом, наведённым искусным магом. Как оно здесь всё — на самом деле, за чертой обманчивых видений, и есть ли вообще это "на самом деле"?..

В нос ударил запах Ганги, совсем не похожий на запах воды. Снова маленький обман. Гермиона принюхалась: её навыки зельевара, отточенные почти до совершенства, ещё ни разу не подвергались сомнению и не знали непреодолимых преград. Но это была субстанция, которую нельзя было разложить на ноты, мозг просто отказывался опознавать составляющие его "ингредиенты": в реторте носа смешивались сладость тления и острота жизни, металлический привкус крови жертвенных животных и нежность молока, пролитого в ритуальном подношении. Ганг пах временем. Не метафорически, а более чем буквально — такой запах могло бы издавать при вращении колесо Сансары, круговорот рождений и смертей, если бы его можно было вдохнуть.

Она закрыла глаза, пытаясь применить метод, который освоила раньше всех ещё на первом курсе университета: отсечь лишнее, сосредоточиться на одном компоненте, вслушаться в его изменения и переливы, распознать закономерность, или уникальный узор вкрапления, и выделить его из общего шума. Но здесь не было ничего лишнего, и ни один элемент не удавалось отсечь от того фона, на котором он звучал: всё было связано со всем.

— Сложно, да? — раздался голос сбоку.

Она открыла глаза. Рядом стоял широко улыбающийся мужчина в белоснежном курте, с бритой головой и вертикальной полосой вибхути на лбу, чуть ниже её ростом, и настолько лучащийся доброжелательностью, что невольно согрелось бы и самое ледяное аналитическое сердце. Это был Шри Бхаскара Сомаяджи, великий индийский медик-зельевар, согласившийся взять Гермиону в ученицы и передать ей свои тайные навыки. Девушка сама не знала, почему он выбрал её — тот в последнем письме ограничился какой-то очень размытой фразой о том, что слепые сильнее зрячих нуждаются в заботе и что этому сердцу больше других нужно разбить концептуальную скорлупку и увидеть свет. От него пахло кокосовым маслом и старым пергаментом — запахом библиотек, который она знала так хорошо, что он почти успокаивал и возвращал ум к его привычному состоянию, давал чувство опоры.

— Я пытаюсь анализировать, — призналась она. — Но здесь всё… неразделимо.

— Именно, — он мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то очень озорное. — Вы приехали из мира, где всё разделено. Это — жизнь, то — смерть. Это — здоровье, то — болезнь. Это — чистое, то — нечистое. Здесь же Вы обнаружите, что границы — это лишь привычка ума, не деятельность познания, но её видимость, инерция. Ганга принимает всё: цветы и пепел, младенцев и мертвецов. Для него нет разницы. Есть только вечно изменчивое течение реки, с краткими вспышками бликов на гребнях волн и поверхности лопающихся пузырьков иллюзий.

Он взял её лёгкий саквояж, и они начали подниматься по узкой улочке, где балконы нависали так низко, что, казалось, вот-вот сомкнутся над головой, образуя каменный каньон. В жилых кварталах Варанаси воздух изменился, в него заметно примешались индийские специи специи: тяжёлая, влажная гвоздика, едкая куркума, оставляющая жёлтую пыльцу в носу, и острое, как лезвие, семя чёрной горчицы. Этот запах был удушающим, он обволакивал, проникал под одежду и в волосы, пропитывая всё тело и словно бальзамируя его. Было непривычно и беспричинно тревожно.

— Вы привыкнете, — сказал Бхаскара, не оборачиваясь. — Через месяц для Вас эта какофония ароматов станет подобна стройному оркестру, и Вы расслышите яснее симфонию бытия. А через год, если останетесь, — вы начнёте различать голоса богов, немолчно говорящих с Вами.

— Богов? — отстранённо-вежливо переспросила она, стараясь не выдать скептицизма.

— В каждом запахе здесь — божество, — ответил он. — Запах сандала — это Лакшми, богиня процветания. Запах лотоса — творец Брахма. Запах дыма с погребального костра — это Шива, разрушающий, чтобы создать заново. Запах жасмина, который вы привезли с собой — это, возможно, Вишну: он тоже вторгся в лоно жизни…

Она удивилась, что старик почувствовал её слабые духи, смог опознать их среди буйства других, куда более острых, — жасминовые, с озонной нотой, которые она создала сама и наносила каждое утро: это стало своеобразным ритуалом, попыткой сохранить себя в этом хаосе жизни, где столь многое ускользает от разума, стоит лишь направить на него своё пристальное внимание и попытаться схватить в языке.

— Ваш запах многое говорит мне о вас. Аромат никогда не лжёт, он выявляет связь тела и духа, как это любите называть вы, люди Запада. Вы приехали сюда с грозой в сердце, мисс Грейнджер. Вы думаете, что ищете знания. Но на самом деле Вы ищете то, что сможет без сопротивления и с любовью принять на себя ваш разряд, то, что Вы сможете разрушить или даже убить, чтобы самой обрести немного покоя и свободы. Вы принесли с собой чьё-то рождение и вместе с тем горький, неизлечимый яд.

Она не нашлась, что ответить.

Они вошли во внутренний дворик ашрама, выложенный чёрным камнем, отполированным до зеркального блеска босыми ногами сотен учеников. В центре возвышалось священное дерево фикуса, со стволом в несколько обхватов и кроной, роняющей тень на всё открытое пространство, и его запах, ясный, почти жасминовый, с горьковатым оттенком коры, стал первым глотком кислорода для Гермионы в этом городе. На верхних ветвях дерева сидели две птицы, светлая и тёмная, и обе они не мигая смотрели на девушку, плавно поворачивая головы, пока она пересекала двор.

— Отдыхайте, — сказал Шри Бхаскара. — Форум начнётся через три дня. А пока — знакомьтесь с городом. Дышите. Позвольте Варанаси войти в вас, как он позволил Вам войти в его ритм.

Оставшись одна, она села на циновку, прислонившись спиной к побелённой стене, и закрыла глаза. Обратив внутренний взор на дыхание, она постепенно замедляла его, делая вдохи и выдохи медленнее и глубже. Постепенно, слой за слоем, она снимала оболочки — верхние и сердечные ноты жизни, прорываясь к её основанию. Ни тело физическое, ни тело эмоций, которое она постепенно научилась опознавать и принимать, когда в университете посещала факультатив по индийским практикам исцеления, не давали ей окончательного ответа на наметившийся в сознании вопрос.

Из глубин её собственного естества, из-под слоя дорожной пыли, пота и прилипчивого сандала, пробился знакомый с детства аромат. Он был тонким, почти эфемерным, но невероятно стойким. Жасмин. Не тот тяжёлый, сладкий, почти наркотический запах ночного жасмина, буквально душащего индийские улицы и слишком горчащего в чае. Нет. Это был запах сампагита — духов, которые она создала сама, смешав эссенцию жасмина Grandiflorum, выращенного в её маленькой личной теплице, наэлектризованный и напряжённо подрагивающий. Тогда, в Англии, это казалось причудой; но сейчас открылось иное: выходит, ещё прежде, чем всерьёз заняться самоанализом и загрузить рассудок сотней вопросов, она знала саму себя гораздо лучше — в интуитивном предчувствии, — и это не вязалось с её представлениями о всемогуществе науки... Здесь, в этой духоте, её собственный запах обрёл мощь. Он мог бы превратиться в тонкий незаметный клинок, рассекающий влажную ткань тропического воздуха.

"Так вот что я есть, — подумала она. Я — разряд жизни. Я — то, что прорезает тьму. Но куда он бьёт? И что остаётся после него?.."

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с набирающим глубину запахом фикуса.