Грёбаный поцелуй (джен)

Что бы он ни говорил, Чуя никогда не ненавидел Дазая. Его выходки порой раздражали, бесили, выводили из себя, но чтобы появилась настоящая ненависть — нет, такого ни разу не случалось. Чуя видел, что это все не настоящий Дазай, это наклеенные маски, неживые и несущественные. Настоящего Дазая сложно застать — он никогда не показывался открыто, мог только мелькнуть на миг между сменой масок, и тут же спрятаться снова. Но Чуя уверен, что настоящий Осаму — другой. Он видел, неоднократно заставал то самое мгновение перемены лиц и за долгое время сумел разглядеть: у настоящего Дазая глаза полны боли. Печаль и ненависть к самому себе, которую он никому не показывает, покрывая ее защитной оболочкой "дурачка" — вот что скрывается под всеми этими надетыми лицами. И Чуя злится. Осаму же больно, он видит! Почему же тот не дает разделить с ним ношу, почему каждый раз переводит все в шутку и делает вид, что все хорошо? Ни черта ведь он не в порядке, ему плохо, но он не дается, а вместо этого пытается утешиться новыми каплями собственной крови и еще большим количеством боли. Именно за это, а не за странности и оскорбления ругает его Накахара, за то, что зацепился за свою ношу, как утопающий за бревно, и не хочет ее отпускать. Но Чуя старается, он забирает боль постепенно, отщипывая краешки, пока Осаму не видит. Щепку за щепкой, он растворяет ее в теплой волне простых человеческих радостей, таких как вкусная еда или очередная победа в чертовых, только одному Дазаю подвластных игровых автоматах. И однажды настанет день, когда он заберет всю его боль. Настанет, если успеет...

Все эти мысли крутятся в голове Чуи, пока он трясущимися окровавленными руками пытается вставить ключ в замок. С третьей попытки ему это удается, и он вваливается в собственную квартиру, придерживая свисающее с плеча безвольное тело Дазая. На светлом ковре сразу же появляются красные пятна, но Накахару это сейчас не волнует. Он хватается за стену, и, пошатываясь под весом напарника, направляется в спальню. Путь кажется бесконечным, но наконец он добирается до заветной двери и сгружает Осаму на кровать, тут же окрасившуюся в красный. Сгружает — и сразу же склоняется над ним, прикладывая ухо к груди. Дышит. Слава богу, он еще жив. Рваная рана на груди и несколько менее значительных по периметру вместе вызывали такое кровотечение, что Чуя просто не понимал, каким образом внутри его напарника еще что-то осталось. После того взрыва и града обломков, который Накахара почти полностью успел остановить над собой, но не успел над ним, все тело Дазая представляло собой сплошной окровавленный синяк.

Парень заметался по комнате в поисках аптечки, чтобы хоть как-то помочь товарищу, но внезапно его тело пронзила резкая боль, в глазах потемнело, и он, теряя сознание, полетел на пол.