Приключения ротмистра Чобану (джен)

У ротмистра Чобану была мечта. В новоиспечённом жандармском корпусе, куда он попал по протекции двоюродного брата кума жены, державшего ресторацию, где часто кутили штабные чины, Чобану мечтал дослужиться до штаб-ротмистра, а то и — бери выше! — до майора. Стефания, супруга, в этом его полностью поддерживала, а ведь все знают — ничто так не окрыляет мужчину, как поддержка любящей женщины.

Поэтому Чобану сам вызвался провести рискованную операцию по поимке двоих разбойников — не с бухты-барахты, а с помощью осведомителя, корчмаря Попеску, скользкого малого с бегающими глазками и рыжими патлами (как известно, рыжиной бог шельму метит). Но за Попеску водилось немало тёмных делишек, и он прочно сидел на крючке у жандармов, деваться ему было некуда. Он-то и должен был доложить через мальчишку-конюшего, когда разбойники остановятся у него с ночевкой.

Итак, Чобану выстроил план поимки преступников, получил снисходительное одобрение начальства, дождался явления конюшего с замусоленной запиской, обнял Стефанию, пустившую слезу. И отбыл «в поля» — в буквальном смысле, ибо харчевня Попеску находилась на пересечении трактов, по обе стороны от которых простирались кукурузные и пшеничные поля.

— Береги себя, помни о нашем сыне! — тревожно крикнула ему вслед Стефания, положив ладонь на живот, уже заметно выпиравший под юбкой. Чобану махнул рукой, не оборачиваясь. Женские слёзы — что дождь поутру, поморосит и пройдёт. Он верил в свою фортуну.

Разумеется, он не собирался являться в харчевню Попеску в форме, даже и в сопровождении трёх жандармов, приданных ему начальством. Вышеупомянутые разбойники перещёлкали, как куропаток, немало таких форменных служак, о чём всем было хорошо известно. Взглянув на уныло вытянувшиеся физиономии подчинённых, ротмистр только головой покачал, но бодро произнёс, в надежде, что у этой троицы проснётся охотничий азарт:

— Выше носы, ребята! Нас ждёт хорошее вознаграждение, если доставим душегубов живыми или... мёртвыми.

Он особо выделил последнее слово и угадал верно: парни действительно приободрились. Зряшно рисковать жизнью никто из них не желал, как и сам Чобану, и, если разрешалось просто укокошить душегубов, не возясь с их поимкой, поступить иначе было бы величайшей глупостью. Чобану с некоторым самодовольством подумал, что единственный сынок его матушки дураком точно не был. Ну, и обещание щедрой награды тоже играло важную роль.

— Делайте всё, как я говорю, и не пропадёте, — он снисходительно похлопал по плечу самого молодого из жандармов, чернявого Санду, стараясь не слышать вдруг прозвучавшего в ушах ехидного голоса своего деревенского деда Андруся, мол, слухайте мене, и беда вас не мине. — Переодеваемся.

Внешний облик участников операции и легенда были им тщательно продуманы. Он знал, с кем придётся иметь дело — пресловутые душегубы являлись не просто гайдуками-грабителями с большой дороги, останавливавшими крестьянские возки с глиняными горшками и курами. Нет, главный из двоих по кличке Жёлтая Роза, Мэрджелату, был, по слухам, княжеского рода, а его сподручник, правая, так сказать, рука, носил прозвище Заячья Губа и несколько лет подвизался в цирке, ловкий и проворный, как дьявол. И главное, Мэрджелату входил в так называемое «Братство» революционеров, жаждавших одних им ведомых перемен в стране.

Словом, Чобану был твёрдо намерен, не рискуя, прикончить обоих висельников, по которым петля плакала, прямо в харчевне Попеску.

Скрипучий возок, который ему удалось раздобыть для обоснования легенды, нагрузили разномастной самолепной посудой, купленной на казённые деньги у весьма обрадованного этим местного гончара. А позади возка для пущего антуража был привязан осёл из списка конфиската, обитавший при жандармской конюшне и носивший кличку Гвидо. Осёл был стар, сварлив, и Чобану намеревался оставить его в харчевне по завершении операции.

Жандармы, переодетые в поношенные рубахи, штаны и безрукавки, тоже из конфиската, как и осёл (брезгливый Чобану предварительно отдал одежонку прачке), загрузились в возок, и Санду хлестнул впряжённого в него кроткого гнедого мерина. У всех четверых под просторными рубахами скрывались револьверы, а на дне повозки предусмотрительно таились три ружья, прикрытые соломой.

Пока возок трясся по пыльной дороге в сопровождении взрёвывавшего время от времени осла, Чобану ещё раз назидательно повторил указания, сводившиеся к «стрелять только после меня» и «смотреть в оба».

Но это не пригодилось.

Они увидели разбойников, как только зашли в харчевню, оставив возок у коновязи. Чтобы не вызвать подозрений, ротмистр балагурил, рассказывая какую-то байку, некогда услышанную от деда Андруся. На крыльце их встретил Попеску в засаленном фартуке, угодливо кланяясь и моргая ротмистру обоими глазами — вот же болван! Наконец он отступил в полумрак харчевни, пропуская охотников за дичью.

Дичь расположилась на лавке у окна, непринуждённо облокотившись на стол. Приметы соответствовали описанию. Первый, Мэрджелату, как сразу догадался ротмистр, прекрасно смотрелся бы и в модной ресторации, невзирая на крестьянскую безрукавку и потрёпанную шляпу: стройный, с горделивой осанкой и пронзительным взором исподлобья, от которого пробирала невольная дрожь. Второй, Заячья Губа, был куда моложе, с непокрытой светлой головой и кривой бесшабашной ухмылочкой. Оба наверняка видели, как новые гости подъезжали и высаживались из возка, понял Чобану. Второй мыслью было: «Неужели раскрыли? Так быстро?» — когда разбойники начали пальбу прямо из-за стола. Тёмная зала немедля наполнилась грохотом выстрелов, пороховой вонью, едким дымом и паническими воплями. Вопила жена хозяина, дородная тётка, на свою беду высунувшаяся из кухни.

Ротмистр увидел, как Санду в залитой кровью рубахе вываливается обратно на крыльцо, и от души понадеялся, что парень останется в живых. Бездыханные тела двух других его подчинённых уже распластались на полу. Сам же ротмистр успел нырнуть в погреб, кубарем перекатившись к предусмотрительно откинутой хозяином крышке.

Странно, но засовы на крышке оказались даже изнутри. Едва опомнившись, ротмистр крепко-накрепко их задвинул, спрыгнул с лестницы и привалился к скользкой бревенчатой стене, переводя дух. Рукав рубахи был располосован пулей и запятнан кровью, но ему повезло — только по шкуре царапнуло.

Господи! Чобану зажмурился. Он провалил операцию и погубил своих людей. Он не вернётся к Стефании. Как она будет рыдать, бедняжка! Так же отчаянно, как голосит сейчас кухарка наверху.

Но как они догадались? Пройдохе Попеску не было смысла выдавать пришедших. Или всё же выдал?

Чобану судорожно ощупал карманы. Да, всё так: два револьвера и патроны. Что ж, он дорого продаст свою жизнь.

Его лихорадочные тоскливые размышления прервал жёсткий голос, донёсшийся сверху:

— Эй, офицер! Надеетесь там отсидеться? Зря.

Ротмистр огляделся ещё раз, уже спокойнее. Глаза привыкли в полутьме, и он ясно рассмотрел содержимое погреба: четыре пузатые винные бочки и какие-то лари, очевидно, с припасами.

В ближнем ларе, когда Чобану откинул крышку, действительно обнаружились головки зреющего сыра, а под потолком, едва он поднял глаза, нашлись связки колбас, невыразимо ароматных. Ротмистр против воли сглотнул слюну, но у него затряслись ноги, когда он разобрал, что именно кричит несчастная хозяйка.

— Не надо взрывать, господин, там же все наши запасы!

Взрывать?!

— Твой чёртов муженёк выдал нас этим скотам жандармам, а я должен заботиться о ваших колбасах? — прозвучал сверху всё тот же голос, и ротмистр прямо-таки заледенел, а хозяйка зарыдала пуще.

— Цыц! — прикрикнул на неё Мэрджелату — это наверняка был он, — и снова обратился к ротмистру: — Офицер, вы меня слышите?

— Слышу, — облизнув губы, как мог твёрдо отозвался Чобану. — Как вы догадались, кто мы?

Он будто воочию увидел, как презрительно скривился разбойник со словами:

— Ваша повозка нагружена разным хламом, за который на базаре не выручить и гроша, позади плетётся никчемный старый осёл, а когда вы вошли, у всех у вас на ногах оказались прекрасные начищенные ботинки.

Ротмистр стиснул зубы, чтобы не застонать. Какой позор! Ботинки! С этими проклятыми дьяволами была важна каждая мелочь!

Каким же ослом он себя выставил... похлеще бедолаги Гвидо!

— Я мог бы продолжить эту игру, — невозмутимо проговорил издевательский голос, — сообщив вам, что вас выдал наш дражайший хозяин, но к чему?

— Я ни при чём! — плаксиво взвыл Попеску.

— ...Ведь вы всё равно из этой западни живым не выберетесь, — не обращая на него внимания, продолжал Мэрджелату. — Повторяю, не стоит надеяться, что вы отсидитесь там, как Атос из сочинения месье Александра Дюма.

«Кто?» — удивился ротмистр.

— Мы или взорвём, или сожжём этот чёртов погреб, — спокойно закончил Мэрджелату. — Выйдите сами и получите заслуженную пулю в лоб.

— Да что ты с ним цацкаешься, святой отец! — с досадой прервал его более высокий голос, и тогда первый всё с той же невозмутимостью пояснил:

— Мне лень и неохота тратить порох, Зайчик.

— Пощадите, господин! — завизжал Попеску. — Вы сожжёте мой дом и пустите нас по миру, а ведь моя жена на сносях!

— Вы слышите, офицер? — насмешливо поинтересовался Мэрджелату. — Из-за вас сгорит всё хозяйство этого пройдохи, а ведь его супруга в положении. Выходите — и покончим с этим без жертв.

— Моя тоже, — неожиданно вырвалось у Чобану, и сердце его заныло. — Не выйду. Так у меня есть хоть какой-то шанс.

— Шанс зажариться заживо, как каплун на вертеле, — усмехнулся Мэрджелату. — И что это все кругом повально беременны? Зайчик, ты как? Не в положении, случаем?

— Иди ты! — пробурчал Заячья Губа со смешком. — Между прочим, снаружи нет ни того молодого осла, что валялся раненым под крыльцом, ни того старого, что был примотан к повозке. Держу пари, один сейчас сидит на другом, улепётывая в город, и скоро тут будет полно жандармов. Так что решай, станем ли мы жарить этого индюка в погребе.

Ротмистр затаил дыхание. Попеску и его жена завыли, как волколаки.

— Тьфу! — сплюнул в сердцах Мэрджелату. — Чтоб вас всех черти в аду жарили. Седлай коней, Зайчик. Эй, офицер! Считайте, у нас ничья. После можем продолжить, вы мне интересны.

— А как вы догадались, что я офицер? — собрав последние силы, выкрикнул Чобану. Ноги у него всё ещё тряслись, и он вынужден был сесть на ларь с сыром.

— Выправка, — коротко ответил Мэрджелату.

— Индюк и есть! — с хохотом прибавил Заячья Губа.

И всё стихло.

— Вылазьте, господин ротмистр, они ускакали, — через какое-то время проблеял сверху Попеску.

Чобану, успевший отыскать кружку, нацедить себе вина из ближайшей бочки и откусить кусок кровяной колбасы, которую сдернул с крюка под потолком, не ответил.

Он жевал, уныло размышляя, во-первых, о том, что штаб-ротмистром станет нескоро. А во-вторых, где ему раздобыть сочинение месье Александра Дюма про какого-то Атоса, сидевшего в погребе. Как оно называется-то? Хоть догоняй Мэрджелату и спрашивай.