Приключения ротмистра Чобану (джен)

У ротмистра Чобану была мечта. В новоиспечённом жандармском корпусе, куда он попал по протекции двоюродного брата кума жены, державшего ресторацию, где часто кутили штабные чины, Чобану мечтал дослужиться до штаб-ротмистра, а то и — бери выше! — до майора. Стефания, супруга, в этом его полностью поддерживала, а ведь все знают — ничто так не окрыляет мужчину, как поддержка любящей женщины.

Поэтому Чобану сам вызвался провести рискованную операцию по поимке двоих разбойников — не с бухты-барахты, а с помощью осведомителя, корчмаря Попеску, скользкого малого с бегающими глазками и рыжими патлами (как известно, рыжиной бог шельму метит). Но за Попеску водилось немало тёмных делишек, и он прочно сидел на крючке у жандармов, деваться ему было некуда. Он-то и должен был доложить через мальчишку-конюшего, когда разбойники остановятся у него с ночевкой.

Итак, Чобану выстроил план поимки преступников, получил снисходительное одобрение начальства, дождался явления конюшего с замусоленной запиской, обнял Стефанию, пустившую слезу. И отбыл «в поля» — в буквальном смысле, ибо харчевня Попеску находилась на пересечении трактов, по обе стороны от которых простирались кукурузные и пшеничные поля.

— Береги себя, помни о нашем сыне! — тревожно крикнула ему вслед Стефания, положив ладонь на живот, уже заметно выпиравший под юбкой. Чобану махнул рукой, не оборачиваясь. Женские слёзы — что дождь поутру, поморосит и пройдёт. Он верил в свою фортуну.

Разумеется, он не собирался являться в харчевню Попеску в форме, даже и в сопровождении трёх жандармов, приданных ему начальством. Вышеупомянутые разбойники перещёлкали, как куропаток, немало таких форменных служак, о чём всем было хорошо известно. Взглянув на уныло вытянувшиеся физиономии подчинённых, ротмистр только головой покачал, но бодро произнёс, в надежде, что у этой троицы проснётся охотничий азарт:

— Выше носы, ребята! Нас ждёт хорошее вознаграждение, если доставим душегубов живыми или... мёртвыми.

Он особо выделил последнее слово и угадал верно: парни действительно приободрились. Зряшно рисковать жизнью никто из них не желал, как и сам Чобану, и, если разрешалось просто укокошить душегубов, не возясь с их поимкой, поступить иначе было бы величайшей глупостью. Чобану с некоторым самодовольством подумал, что единственный сынок его матушки дураком точно не был. Ну, и обещание щедрой награды тоже играло важную роль.

— Делайте всё, как я говорю, и не пропадёте, — он снисходительно похлопал по плечу самого молодого из жандармов, чернявого Санду, стараясь не слышать вдруг прозвучавшего в ушах ехидного голоса своего деревенского деда Андруся, мол, слухайте мене, и беда вас не мине. — Переодеваемся.

Внешний облик участников операции и легенда были им тщательно продуманы. Он знал, с кем придётся иметь дело — пресловутые душегубы являлись не просто гайдуками-грабителями с большой дороги, останавливавшими крестьянские возки с глиняными горшками и курами. Нет, главный из двоих по кличке Жёлтая Роза, Мэрджелату, был, по слухам, княжеского рода, а его сподручник, правая, так сказать, рука, носил прозвище Заячья Губа и несколько лет подвизался в цирке, ловкий и проворный, как дьявол. И главное, Мэрджелату входил в так называемое «Братство» революционеров, жаждавших одних им ведомых перемен в стране.

Словом, Чобану был твёрдо намерен, не рискуя, прикончить обоих висельников, по которым петля плакала, прямо в харчевне Попеску.

Скрипучий возок, который ему удалось раздобыть для обоснования легенды, нагрузили разномастной самолепной посудой, купленной на казённые деньги у весьма обрадованного этим местного гончара. А позади возка для пущего антуража был привязан осёл из списка конфиската, обитавший при жандармской конюшне и носивший кличку Гвидо. Осёл был стар, сварлив, и Чобану намеревался оставить его в харчевне по завершении операции.

Жандармы, переодетые в поношенные рубахи, штаны и безрукавки, тоже из конфиската, как и осёл (брезгливый Чобану предварительно отдал одежонку прачке), загрузились в возок, и Санду хлестнул впряжённого в него кроткого гнедого мерина. У всех четверых под просторными рубахами скрывались револьверы, а на дне повозки предусмотрительно таились три ружья, прикрытые соломой.

Пока возок трясся по пыльной дороге в сопровождении взрёвывавшего время от времени осла, Чобану ещё раз назидательно повторил указания, сводившиеся к «стрелять только после меня» и «смотреть в оба».

Но это не пригодилось.

Они увидели разбойников, как только зашли в харчевню, оставив возок у коновязи. Чтобы не вызвать подозрений, ротмистр балагурил, рассказывая какую-то байку, некогда услышанную от деда Андруся. На крыльце их встретил Попеску в засаленном фартуке, угодливо кланяясь и моргая ротмистру обоими глазами — вот же болван! Наконец он отступил в полумрак харчевни, пропуская охотников за дичью.

Дичь расположилась на лавке у окна, непринуждённо облокотившись на стол. Приметы соответствовали описанию. Первый, Мэрджелату, как сразу догадался ротмистр, прекрасно смотрелся бы и в модной ресторации, невзирая на крестьянскую безрукавку и потрёпанную шляпу: стройный, с горделивой осанкой и пронзительным взором исподлобья, от которого пробирала невольная дрожь. Второй, Заячья Губа, был куда моложе, с непокрытой светлой головой и кривой бесшабашной ухмылочкой. Оба наверняка видели, как новые гости подъезжали и высаживались из возка, понял Чобану. Второй мыслью было: «Неужели раскрыли? Так быстро?» — когда разбойники начали пальбу прямо из-за стола. Тёмная зала немедля наполнилась грохотом выстрелов, пороховой вонью, едким дымом и паническими воплями. Вопила жена хозяина, дородная тётка, на свою беду высунувшаяся из кухни.

Ротмистр увидел, как Санду в залитой кровью рубахе вываливается обратно на крыльцо, и от души понадеялся, что парень останется в живых. Бездыханные тела двух других его подчинённых уже распластались на полу. Сам же ротмистр успел нырнуть в погреб, кубарем перекатившись к предусмотрительно откинутой хозяином крышке.

Странно, но засовы на крышке оказались даже изнутри. Едва опомнившись, ротмистр крепко-накрепко их задвинул, спрыгнул с лестницы и привалился к скользкой бревенчатой стене, переводя дух. Рукав рубахи был располосован пулей и запятнан кровью, но ему повезло — только по шкуре царапнуло.

Господи! Чобану зажмурился. Он провалил операцию и погубил своих людей. Он не вернётся к Стефании. Как она будет рыдать, бедняжка! Так же отчаянно, как голосит сейчас кухарка наверху.

Но как они догадались? Пройдохе Попеску не было смысла выдавать пришедших. Или всё же выдал?

Чобану судорожно ощупал карманы. Да, всё так: два револьвера и патроны. Что ж, он дорого продаст свою жизнь.

Его лихорадочные тоскливые размышления прервал жёсткий голос, донёсшийся сверху:

— Эй, офицер! Надеетесь там отсидеться? Зря.

Ротмистр огляделся ещё раз, уже спокойнее. Глаза привыкли в полутьме, и он ясно рассмотрел содержимое погреба: четыре пузатые винные бочки и какие-то лари, очевидно, с припасами.

В ближнем ларе, когда Чобану откинул крышку, действительно обнаружились головки зреющего сыра, а под потолком, едва он поднял глаза, нашлись связки колбас, невыразимо ароматных. Ротмистр против воли сглотнул слюну, но у него затряслись ноги, когда он разобрал, что именно кричит несчастная хозяйка.

— Не надо взрывать, господин, там же все наши запасы!

Взрывать?!

— Твой чёртов муженёк выдал нас этим скотам жандармам, а я должен заботиться о ваших колбасах? — прозвучал сверху всё тот же голос, и ротмистр прямо-таки заледенел, а хозяйка зарыдала пуще.

— Цыц! — прикрикнул на неё Мэрджелату — это наверняка был он, — и снова обратился к ротмистру: — Офицер, вы меня слышите?

— Слышу, — облизнув губы, как мог твёрдо отозвался Чобану. — Как вы догадались, кто мы?

Он будто воочию увидел, как презрительно скривился разбойник со словами:

— Ваша повозка нагружена разным хламом, за который на базаре не выручить и гроша, позади плетётся никчемный старый осёл, а когда вы вошли, у всех у вас на ногах оказались прекрасные начищенные ботинки.

Ротмистр стиснул зубы, чтобы не застонать. Какой позор! Ботинки! С этими проклятыми дьяволами была важна каждая мелочь!

Каким же ослом он себя выставил... похлеще бедолаги Гвидо!

— Я мог бы продолжить эту игру, — невозмутимо проговорил издевательский голос, — сообщив вам, что вас выдал наш дражайший хозяин, но к чему?

— Я ни при чём! — плаксиво взвыл Попеску.

— ...Ведь вы всё равно из этой западни живым не выберетесь, — не обращая на него внимания, продолжал Мэрджелату. — Повторяю, не стоит надеяться, что вы отсидитесь там, как Атос из сочинения месье Александра Дюма.

«Кто?» — удивился ротмистр.

— Мы или взорвём, или сожжём этот чёртов погреб, — спокойно закончил Мэрджелату. — Выйдите сами и получите заслуженную пулю в лоб.

— Да что ты с ним цацкаешься, святой отец! — с досадой прервал его более высокий голос, и тогда первый всё с той же невозмутимостью пояснил:

— Мне лень и неохота тратить порох, Зайчик.

— Пощадите, господин! — завизжал Попеску. — Вы сожжёте мой дом и пустите нас по миру, а ведь моя жена на сносях!

— Вы слышите, офицер? — насмешливо поинтересовался Мэрджелату. — Из-за вас сгорит всё хозяйство этого пройдохи, а ведь его супруга в положении. Выходите — и покончим с этим без жертв.

— Моя тоже, — неожиданно вырвалось у Чобану, и сердце его заныло. — Не выйду. Так у меня есть хоть какой-то шанс.

— Шанс зажариться заживо, как каплун на вертеле, — усмехнулся Мэрджелату. — И что это все кругом повально беременны? Зайчик, ты как? Не в положении, случаем?

— Иди ты! — пробурчал Заячья Губа со смешком. — Между прочим, снаружи нет ни того молодого осла, что валялся раненым под крыльцом, ни того старого, что был примотан к повозке. Держу пари, один сейчас сидит на другом, улепётывая в город, и скоро тут будет полно жандармов. Так что решай, станем ли мы жарить этого индюка в погребе.

Ротмистр затаил дыхание. Попеску и его жена завыли, как волколаки.

— Тьфу! — сплюнул в сердцах Мэрджелату. — Чтоб вас всех черти в аду жарили. Седлай коней, Зайчик. Эй, офицер! Считайте, у нас ничья. После можем продолжить, вы мне интересны.

— А как вы догадались, что я офицер? — собрав последние силы, выкрикнул Чобану. Ноги у него всё ещё тряслись, и он вынужден был сесть на ларь с сыром.

— Выправка, — коротко ответил Мэрджелату.

— Индюк и есть! — с хохотом прибавил Заячья Губа.

И всё стихло.

— Вылазьте, господин ротмистр, они ускакали, — через какое-то время проблеял сверху Попеску.

Чобану, успевший отыскать кружку, нацедить себе вина из ближайшей бочки и откусить кусок кровяной колбасы, которую сдернул с крюка под потолком, не ответил.

Он жевал, уныло размышляя, во-первых, о том, что штаб-ротмистром станет нескоро. А во-вторых, где ему раздобыть сочинение месье Александра Дюма про какого-то Атоса, сидевшего в погребе. Как оно называется-то? Хоть догоняй Мэрджелату и спрашивай.

Ротмистр Чобану снова возмечтал о звании штаб-ротмистра, когда получил от начальства новое и весьма ответственное задание. Даже более чем ответственное!

Это его тревожило, волновало, но вместе с тем доказывало, что начальники к нему благоволят и считают его достойным.

Пусть он и провалил предыдущую операцию — по поимке двух разбойничьих главарей, Мэрджелату по прозвищу Жёлтая Роза и его ближайшего друга и сподручника Заячьей Губы. Тогда в харчевне юркого пройдохи Попеску маленький жандармский отряд, которым командовал ротмистр, попал в ловушку из-за его недогляда и самонадеянности. Никудышная маскировка — и вот оба гайдука, положив его жандармов и загнав самого Чобану в погреб, преспокойно ушли в лес. Как потом ротмистр корил себя за это, знала одна лишь верная и кроткая его супруга Стефания, пытавшаяся утешить и ободрить мужа. Ей это удалось. Золото, а не женщина!

Нельзя сказать, что с тех пор ротмистр Чобану не ел, не пил, мечтая поквитаться с негодяями. Он обдумывал это — уже без обуревавших душу сильных чувств, а сухо и логически. Снова устроить засаду в каком-нибудь надёжном месте? Но у него пока что не было собственной сети агентов, которым он мог бы доверять. И полицейского опыта, по правде говоря, ему тоже не хватало: он обладал только солдатской сметкой и — как хотел надеяться — отвагой. Оставалось только нарабатывать оный опыт по мере сил, ревностно расследуя разные преступления, такие, как ограбление ростовщика Кокошки, например. Ротмистр по праву гордился тем, как вычислил преступников, одним из которых — подумать только! — оказался наречённый жених старшей дочери ростовщика Анны-Элоизы.

После этого случая начальство и соблаговолило отправить ротмистра под видом представителя высшего света — что уже само по себе было для Чобану немалой честью — на аристократический приём в один из самых роскошных столичных домов, принадлежавших князю Илие Албеску. Задачей ротмистра стало, как туманно выразилось начальство, смотреть во все глаза и слушать во все уши. Довольно загадочно, по правде говоря. Но это только доказывало, что ротмистру доверяют, решив, что он на месте разберётся, что к чему, и не наломает дров.

Окрылённый таким доверием, Чобану взял напрокат топорщившийся на нём новый фрак, белоснежную манишку и атласные чёрные брюки. Даже это обошлось в кругленькую сумму. Туфли ротмистр решил оставить свои, справедливо рассудив, что в любой предполагаемой заварушке потребуется передвигаться быстро, а не хромать на обе ноги, натёртые новой обувью. Чёрный шёлковый галстук ему умело повязала Стефания, хотя не могла даже встать вплотную к мужу из-за невероятно увеличившегося живота. Она дохаживала последние дни своей беременности, и в доме у них временно поселилась тёща, весьма суетливая и вздорная женщина, что Чобану весьма печалило. Но лишь бы Стефании было хорошо, решил он.

— Рассмотри и запомни, какие наряды будут на дамах, — попросила она, и ротмистр нежно ей улыбнулся:

— К чему мне пялиться на каких-то вертихвосток, когда у меня есть ты, дорогая?

Стефания польщённо рассмеялась:

— Я же говорю про наряды, а не про самих дам, глупыш. И пожалуйста, береги себя, — её синие глаза стали тревожными.

— О, это задание не подразумевает ничего опасного, — горячо заверил её Чобану.

Но он ошибался.

* * *

Сперва ему с непривычки показалось, что бальная зала набита битком и там собрался весь городской высший свет, хотя это, конечно, было не так. Просто когда рослый лакей в чёрном фраке (сидевшем на нём, кстати, куда лучше, чем такой же фрак на Чобану) пропустил его к подножию беломраморной лестницы, тот растерялся и оробел.

Тёплый, влажный, благоухающий цветами воздух, мелодичный женский смех и гул разговоров, сладкая, как патока, музыка, льющаяся отовсюду, любопытные взгляды других гостей, невиданная роскошь этого места — всё ошеломило его и повергло ниц, как писалось в старинных романах.

Но мало-помалу ротмистр освоился, даже взял с серебряного подноса, услужливо подставленного ему лакеем, бокал белого французского вина — не для того, чтобы пить, боже оборони, только пригубить! И принялся методично обходить одну залу за другой, исподтишка разглядывая собравшихся и про наряды дам не забывая. А ещё гадая, для чего же он мог здесь понадобиться.

И тут на его локоть вдруг легла чья-то ладонь. Удивлённо повернувшись, он встретился с насмешливым острым взглядом высокого статного человека в великолепном модном наряде. Да, этот гость был ему хорошо знаком, хотя Чобану раньше видел его лишь мельком в полумраке корчмы. Тогда на этом человеке была крестьянская безрукавка и поношенные штаны, а не отличный английский смокинг.

Итак, рядом с Чобану стоял главарь разбойников Мэрджелату! Собственной персоной.

Начальство желало, чтобы Чобану его задержал? Но как такое возможно в переполненном знатными особами бальном зале?! Без подчинённых, без напарника? Ротмистр облизнул враз пересохшие губы, не зная, на что решиться.

— При вас есть оружие, господин Чобану? — тихо, но властно спросил разбойник.

Что за наглый вопрос! Но ротмистр всё же неохотно кивнул.

— Хорошо, — Мэрджелату тоже кивнул — с явным удовлетворением. — Оно может пригодиться вам, как вы — мне. Собственно, вас послали сюда на тот случай, если мне потребуется помощь властей. Не удивляйтесь, — Мэрджелату непринуждённо взял ротмистра под руку и повёл к высокому французскому окну, выходившему в сад и задрапированному синими бархатными портьерами. — Господарь подписал амнистию мне и Зайчику, то есть Раду — Заячьей Губе, так что мы с ним здесь на совершенно законных основаниях, расслабьтесь, господин Чобану, — он усмехнулся уголком губ.

И тот действительно расслабился. Хотя разбойник мог ведь и соврать! Но он почему-то ему поверил.

— «Мы»? — эхом повторил он, подняв брови.

— Зайчик появится несколько позже, — снова усмехнулся Мэрджелату. — Я здесь под своим настоящим именем и титулом, а он — при своей прежней профессии.

— Циркач? — предположил ротмистр, кое-что припомнив.

— Именно, — легко подтвердил разбойник, остановив пробегавшего мимо лакея и тоже взяв с его подноса бокал вина. — Вы сообразительны, не могу не признать этого ещё раз. А расскажите-ка, удалось вам прочесть сочинение месье Дюма? — в его карих глазах запрыгали чёртики. — Нет? Не нашли? Ну что вы, это же знаменитый роман «Три мушкетёра», очень модный. Продолжаю рекомендовать. Ну а супруга ваша, осмелюсь спросить, подарила вам наследника или наследницу?

Ротмистра подмывало выпалить, что это его не касается, но тон Мэрджелату был не только насмешливым, но и доброжелательным.

— Ожидаем на днях, — сухо ответил он и торопливо спросил о самом главном: — Выходит, вы здесь с какой-то целью, а я придан вам, чтобы помочь её осуществить?

— Именно, — ещё раз подтвердил Мэрджелату, перестав улыбаться. — Я здесь, чтобы предотвратить преступление, о котором случайно узнал, и сделать это надо быстро, чисто и не привлекая лишнего внимания, ибо дело касается весьма высокопоставленных, да ещё и иностранных особ.

— О, — только и выдохнул потрясённый ротмистр. Он готов был воспарить к потолку, к тем нарисованным ангелочкам, что там уже порхали. Ему в самом деле было оказано высочайшее начальственное доверие! Теперь главное — его не посрамить!

— О каком преступлении идёт речь? — полушёпотом осведомился он, незаметно оглядевшись. Вроде бы никто их не подслушивал, не маячил рядом.

— Готовится похищение младшего сына турецкого посланника, — так же тихо отозвался Мэрджелату. — Осторожно обернитесь и взглянете, он находится там, возле колонны, со своим телохранителем.

Ротмистр повернулся, сделав вид, что любуется одной из картин на стене, со сценой из античной жизни.

Невысокий, хрупкий, чернявый подросток с надменным лицом, одетый по-европейски, стоял у колонны и что-то раздражённо втолковывал тучному верзиле, облачённому в чалму и вышитый халат, с пистолетом за поясом. Весьма карикатурному турку, надо сказать. Видимо, посланнику захотелось добавить экзотики в посещение особняка Албеску. Зря, с сожалением подумал ротмистр.

— Но почему нельзя было положиться на роту жандармов? — недоумённо спросил он, переведя взгляд на разбойника.

— Повторюсь, здесь играют роль сложные дипломатические мотивы, — пожал плечами тот. — За организацией похищения стоит старший сын посланника, речь идёт о вопросах наследства и дискредитации нашего господаря.

— А вы-то сами зачем в это ввязались? — не удержался ротмистр от каверзного вопроса. — Вы же не состоите на государственной службе, как я.

Он снова припомнил всё, что знал о прошлом Мэрджелату. Того в своё время подставили интриганы, он попал в опалу и даже на каторгу, откуда сбежал вместе со своим Зайчиком и сделался разбойником. А также членом пресловутого революционного «Братства», где, в том числе, хотели свергнуть власть господаря.

— У меня свои мотивы, — коротко ответил Мэрджелату. Ясное дело, он не станет изливать душу жандарму, мелькнуло в голове у ротмистра.

— Считаю, похищение должно произойти, когда мы все выйдем в сад на цирковое представление, — после паузы продолжал Жёлтая Роза. — Пока что сделаем вид, будто поглощены беседой, продолжив наблюдать за юным Али. Если хотите, можете пригласить на танец какую-нибудь даму, — в его глазах снова запрыгали чёртики.

— Я женат, — холодно отрезал ротмистр. — И возможно, моя жена прямо сейчас рожает. Так что мне не до танцев.

Он ожидал новой насмешки, но Мэрджелату спросил даже с какой-то озабоченностью:

— А кто-нибудь остался при ней?

— Моя тёща, госпожа Лотяну, — сухо отозвался ротмистр, сам себе поражаясь. Он и с коллегами-то не говорил об этом!

Разбойник кивнул, и они отошли от французского окна, неспешно продвигаясь по зале и отпивая по глотку вина из своих бокалов. Жёлтую Розу иногда останавливал кто-нибудь из его старых знакомых, как отмечал ротмистр, вежливо отворачиваясь, но прислушиваясь к разговору. Одновременно он не выпускал из поля зрения юного Али. Мальчишка же всеми силами пытался отделаться от пыхтевшего за его спиной телохранителя. Дурачок.

Неожиданно седой величественный мажордом, выйдя на середину залы, громко объявил, что благородные господа гости, мол, приглашаются посмотреть в саду небольшое цирковое представление. «А не совсем благородные?» — усмехнулся про себя ротмистр, ловко лавируя между устремившимися в сад людьми. Мэрджелату последовал его примеру, не отставая.

В вечернем благоухающем саду было светло, как днём, слава богу. Горели фонари на изящно изогнутых столбах и столбиках, ярко светились многочисленные вычурные арки, беседки и павильоны. Гости, оживлённо переговариваясь, подтягивались к широкой мощёной площадке посреди сада, за которой высилось здание амфитеатра, а посередине радостно бил фонтан, устремляя в небо переливающиеся струи.

Внезапно, ухарски гикнув, к фонтану откуда-то вылетел жонглёр, стоявший на спине великолепного гнедого коня. В его проворных руках мелькали три горящих факела, чертя в полутьме замысловатые узоры. Зрители в восторге зааплодировали.

«Заячья Губа», — определил ротмистр, глянув на белоголового трюкача в облегающем алом костюме. Но тут же перевёл взгляд на юного Али, который, неучтиво работая локтями, пробивался в первые ряды, окончательно оторвавшись от своего отчаянно сопевшего телохранителя.

Пробивался, пробивался… и вдруг бесследно исчез, как раз проходя мимо очередной, на сей раз почему-то тёмной, беседки!

И тогда ловкий жонглёр, кувыркнувшись, слетел с коня как раз напротив, а его место на изукрашенном фальшивыми алмазами седле заняла возникшая невесть откуда ослепительная черноволосая красотка в пышном, расшитом золотом наряде. Она рассылала загудевшим зрителям воздушные поцелуи — но ротмистр уже на неё не смотрел. Выхватив пистолет, он кинулся туда, где исчез младший сын посланника, ориентируясь на гигантскую фигуру встревоженно пыхтевшего толстого турка, который спешил туда же изо всех сил.

Грянул выстрел, немедля заглушённый громом петард. В звёздном небе расцвели разноцветные огни, бросавшие свой отблеск на запрокинувшиеся вверх восхищённые лица гостей. Ротмистр же прыгнул на турка, сбивая его с ног, и покатился с ним по влажной траве — великан являлся слишком хорошей мишенью.

Но он отнюдь не преисполнился к Чобану благодарностью. Напротив, разъярённо сопя, стиснул его в медвежьих объятиях, стараясь придушить.

— Полиция! Полиция! — прохрипел ротмистр в его волосатое ухо и наконец спихнул его с себя. — Не вставайте! Ползите! Осторожнее!

Но всё уже было кончено. Когда Чобану, запыхавшись, ворвался в беседку, там на полу валялись два тела, над которыми, весело скалясь, стоял давешний жонглёр. Возле него Марджелату весьма небрежно держал на руках сомлевшего турчонка, почти как щенка, за шкирку.

Подоспевший телохранитель негодующе что-то забормотал и вырвал у Марджелату своё ненаглядное сокровище.

— Мертвы? — тихо осведомился ротмистр у Заячьей Губы, кивая на поверженную парочку громил в карнавальных масках.

— Господь с вами, разве можно, — с ухмылкой отозвался Зайчик. — Грех-то какой. Я их слегка по башкам постучал, — он залихватски помахал одним из факелов, на поверку оказавшимся окованной железом дубинкой. — Забирайте этих красавцев, раскрутите заговор, медальку получите.

Присев на корточки, ротмистр деловито надел наручники на запястья обоим негодяям.

Марджелату тем временем безапелляционно сказал телохранителю что-то по-турецки. Тот безмолвно повиновался и понёс мальчишку наружу, ступая по-медвежьи неуклюже.

— Велел отправляться в турецкое посольство, — пояснил Марджелату в ответ на вопросительный взгляд Чобану. — Малышу, мол, дурственно стало. Сомлел. Придушили, конечно. Надеюсь, он ничего и не вспомнит, а вот папаша получит подробный отчёт от телохранителя. Кстати, — он изогнул бровь, — благодарю за спасение этого янычара, весьма кстати пришлось. Видел, как вы на него прыгнули. И отдельное спасибо, что не стали путаться под ногами, стараясь нас опередить.

— Я бы только помешал, — коротко пояснил ротмистр, поднимаясь с колен. Теперь необходимо было вызвать подкрепление, не привлекая излишнего внимания. Благо, подъехал он сюда в пролётке, на козлах которой оставался переодетый извозчик-агент. «Срочно пошлю его в участок», — решил ротмистр.

— Жандарм, а толковый, — весело прокомментировал Заячья Губа, играючи подбрасывая в воздух свою страшную дубинку. — Такие опасней всего, а, святой отец? — он подмигнул Марджелату и исчез в кустах, снова направляясь к фонтану.

— Почему «святой отец»? — не выдержал ротмистр.

Главарь отмахнулся со словами:

— Пойду предупрежу Албеску, хозяин должен узнать, что к нему в дом пытались проникнуть… гм… грабители. Всего хорошего, господин ротмистр, и ещё раз благодарю за помощь. Моё почтение госпоже Чобану.

Ротмистр против воли почувствовал себя польщённым и досадливо нахмурился. Чёрт бы взял этих разбойников!

* * *

Через три дня Стефания благополучно родила сына, вскоре окрещённого Андреем. А на другой день после крещения посыльный торжественно внёс в дом Чобану целую корзину великолепных жёлтых роз с поздравительной карточкой.

Имени отправителя на карточке не значилось.

Но Чобану точно знал, кто это был.

Ротмистр Чобану как раз находился в тюрьме, когда туда привезли избитого до беспамятства разбойника.

Посетить сию цитадель, местный замок Иф, — да-да, он прочёл все сочинения месье Александра Дюма, какие сумел отыскать в книжной лавке, — Чобану был вынужден по служебной надобности. В тюремной больничке вздумалось преставиться криминальному светилу — старому домушнику Георге Зогряну по прозвищу Булавка. Вот ротмистр и вознамерился прощупать его напоследок на предмет каких-нибудь признаний — вместо священника, от которого Булавка наотрез отказался. Но увы, едва Чобану переступил порог лазарета, как тамошний доктор, находящийся как будто всё время подшофе, с кислой миной сообщил, что нераскаявшийся грешник отправился-таки к праотцам. Чобану оставалось только возвести очи горе, досадливо прицокнуть языком и выйти во двор. Тюремные своды всегда давили на него, тем более своды больнички, откуда скорбным путём Булавки в небеса взмыло немало арестантских душ.

Он как раз натягивал перчатки, лениво размышляя, вернуться ли ему в жандармерию или сперва завернуть домой и поесть горячей чорбы, которую великолепно готовила тёща, — всё ж таки и от неё был прок. Вдруг ворота с отвратительным скрипом распахнулись, и во двор в сопровождении верхового въехала повозка, на козлах которой величественно восседал тучный сержант Думитреску. Второй жандарм, Иво Дундич, резво спрыгнул с коня и с готовностью козырнул.

— Гайдука споймали, господин ротмистр, — весело доложил он, преданно тараща иссиня-чёрные, как черносливины, глаза на начальство.

Чобану машинально кивнул и с любопытством заглянул в повозку. На дне её распростёрлось как будто совсем уж бездыханное тело в лохмотьях, оставшихся от домотканых штанов и рубахи. С лохмотьев натекло. Светлые волосы арестанта прилипли к голове.

— Вы что, его топили, что ли? — хмуро осведомился ротмистр, брезгливо запустив пальцы в эти космы, чтобы повернуть пленника лицом к себе.

— Так точно! — бодро гаркнул Иво. — В колодце. Чтобы, значит, признался, где его сподручники.

— И что? — ехидно сощурился ротмистр. — Признался?

— Никак нет! — ещё громче гаркнул Иво.

— А кто… — Чобану собирался спросить, кто выдал гайдука и где его поймали, но вопрос застыл у него на языке.

Потому что на дне повозки лежал Заячья Губа. Сподручник Мэрджелату — Жёлтой Розы, его самый близкий друг. Бывший циркач, ныне лихой разбойник. Гроза богатеев и жандармов. Вода смыла кровь с его разукрашенного кровоподтёками лица, и не узнать его было невозможно, несмотря на эти кровоподтёки и ссадины.

Чобану помнил, как при недавнем спасении от похитителей сыночка турецкого посла Мэрджелату сообщил ему, что их, мол, с Заячьей Губой сам господарь лично помиловал. Но вместо того, чтобы сидеть на месте ровно и предаваться мирным развлечениям, разбойники оба-два совершили очередную вылазку. Отбили целый обоз с каторжанами. Понятное дело, господарь Эдакого не потерпел — а кто бы на его месте потерпел? — и обещанную амнистию отменил новым указом.

И вот вам, пожалуйте бриться, драгоценный Мэрджелатов Зайчик собственной персоной, в кандалах, валяется в беспамятстве на склизких досках.

В голове у Чобану, отталкивая друг друга, молниеносно пронеслось сразу несколько мыслей. Как сообщить Жёлтой Розе, что его чуртов дружок попался? Как вытащить Заячью Губу отсюда, пока его не вздёрнули? Если ротмистр попытается совершить эдакую глупость, то поплатится не только он сам, но и вся его семья — Стефания и маленький Андрусь!

Надеясь, что все эти лихорадочные размышления не отражаются у него на лице, ротмистр наклонился и небрежно похлопал Заячью Губу по щеке:

— Прочухайся, каналья! Чего разлёгся? Не на перине у девки.

Жандармы позади него зафыркали. Веки пленника дрогнули, и ротмистр встретился с вполне осмысленным взглядом серых глаз Зайчика. Надеясь, что разбойник соображает быстрее него самого, ротмистр небрежно продолжал, повернувшись к сослуживцам:

— Где вы эти железяки взяли, в скупке у старого Абрама, что ли? Они же разомкнулись, вы, чёртово семя! Дайте сюда ключи, живо, пока он не сбежал!

Иво протянул ему ключи от замка кандалов, что-то удивлённо бормоча, но ротмистр не дал ему приблизиться, живо схватил ключи — и не запер, а разомкнул вполне себе целёхонький замок.

В тюремном дворе тут же начался сущий ад, выражаясь языком романов месье Дюма. Якобы бесчувственный Заячья Губа, демонстрируя чудеса эквилибристики, прыгнул прямо из телеги на спину вороного коня Иво Дундича. Последний не успел выхватить ни пистолета, ни сабли, а уж толстый сержант, в ужасе повалившийся с козел на дно повозки, — тем более. Зайчик ловко оглоушил Дундича по башке звякнувшими кандалами, ставшими вдруг грозным оружием, и послал всхрапнувшего вороного с места в карьер. Ворота, которые никто не соизволил даже прикрыть, выпустили беглеца наружу без малейшего скрипа.

А сам ротмистр в это время корчился на земле и видел всю мизансцену лишь краем глаза. Удирающий Зайчик, чтоб его черти в аду без масла жарили, безо всякой благодарности за спасение пнул его в колено, моментально обездвижив. Спасибо ещё, что проклятый разбойник был бос.

— С-скотина! — с чувством процедил ротмистр, растирая пострадавшую конечность. — С-сукин сын, чтоб тебе провалиться.

Но на душе у него было благостно, невзирая на боль и досаду. Он едва сдерживался, чтобы не ухмыляться. Это было бы лишним.

Итак, он спас чёртова Мэрджелатова дружка, чтоб ему пусто было, каналье. Но не мог же он допустить, чтобы Заячью Губу повесили — после того, как они вместе сражались бок о бок против целой орды бандитов, выручая сына турецкого посланника.

Он от всей души надеялся, что Мэрджелату не пришлёт ему за эту услугу букет жёлтых роз.

Далеко за городом, на опушке густого букового леса, всхрапнув, на миг застыл вороной конь под седлом, где при внимательном рассмотрении можно было заметить клеймо местной жандармерии.

Конь фыркнул, гордо тряхнул чёрной гривой и, демонстративно поддав задом, сбросил с себя седока — прямо в пожухлые кусты бересклета. Вид у него при этом был самый злоехидный, словно бы конь говорил: «Что, съел, разбойничья твоя рожа?»

После этого послышался затихающий топот копыт по устланной опавшими листьями и сосновыми иглами земле.

Изрядно распухшая от полученных в жандармерии побоев разбойничья рожа принадлежала молодому гайдуку по прозвищу Заячья Губа, ближайшему сподручнику атамана Мэрджелату, звавшемуся Жёлтой Розой. Парень кое-как выбрался из кустов и, отряхиваясь, пробормотал:

— Вот уж свезло. Спасаюсь от петли, а тут ещё и одер пакостливый. Жандарм есть жандарм, двуногий он или четвероногий!

Справедливости ради он признавал, что спас его от петли тоже жандарм — ротмистр Чобану, прямо в тюремном дворе, куда Заячью Губу привезли на телеге избитым до полусмерти. Ротмистр ухитрился втихаря отпереть замок на его кандалах, после чего разбойник, бывший когда-то цирковым акробатом, взлетел в седло стоявшего рядом жандармского вороного — и был таков. При этом оглоушив по башке хозяина коня и пнув в коленку самого ротмистра — для пущей конспирации. Вот только сейчас справиться с наглой животиной не сумел — по правде говоря, он едва держался в седле, преодолевая боль в избитом, изломанном теле.

Беглец осмотрелся, почесал кудлатый белобрысый затылок и вдруг усмехнулся:

— А Чобану-то ловко это дельце провернул… Мэрджелату оценит.

И, прихрамывая, исчез в лесной чаще.

* * *

А тем временем в жандармерии ротмистр Чобану, сидя за столом и наливая в стакан ракию из припрятанной пузатой бутылки, уныло размышлял вслух о превратностях судьбы.

— Ну вот, опять я вляпался, провалиться бы в ад этому Мэрджелату! Но не мог же я, в конце концов, просто смотреть, как его чёртова Зайчика вздёрнут, мы же дрались вместе на одной стороне. Теперь треклятый Мэрджелату решит, что он мой должник. И, дьявольщина, того и гляди ещё и розы пришлёт…

Он глотнул из стакана, поморщился и меланхолично добавил:

— Жёлтые.

* * *

Конечно же, так и вышло. Причём каналья посыльный из цветочного магазина, невзирая на строгое предупреждение ротмистра, сделанное заранее, притащил-таки букет треклятых жёлтых роз к нему домой, когда Чобану был на службе.

Благо, его супруга Стефания, не будучи дурочкой, объяснила своей матери, приехавшей помогать ей нянчиться с новорождённым Андрусем, что цветы от мужа. Хвала Всевышнему, никакой компрометирующей карточки к букету не прилагалось. Но, зная историю сложных взаимоотношений ротмистра с Жёлтой Розой, она немедля пристала к тому с расспросами, едва он явился домой и даже сапоги не успел снять.

Ротмистр с тоскливой злобой посмотрел на злополучный букет, красовавшийся в хрустальной вазе, не стал запираться и честно рассказал жене, как спас атаманова дружка от заслуженной петли.

Стефания, конечно, всплеснула руками и полушёпотом, чтоб не услыхала мать, запричитала:

— Сергиу, как можно было так рисковать ради этого разбойника?! Тебя же могли заподозрить и арестовать!

— Минула кара сия меня, дурака, с Божией помощью, — вздохнул ротмистр, целуя жену в лоб. — Не плачь, милая, я же признаю, что дурак, и надеюсь: Всеблагой Господь наставит меня на путь истинный.

Увы, не наставил.

* * *

Сведения о том, что шайка Мэрджелату планирует совершить нападение на карету с дочкой господаря, чтобы взять девушку в заложницы и впоследствии обменять на арестованных сподручников, ротмистр получил от своего давнего осведомителя, корчмаря Попеску. А тот, в свой черёд, — от другого корчмаря, Ботезату, знавшего, что Попеску якшается с жандармами, и надеявшегося разделить с ним щедрую награду за поимку разбойников. Точнее, за поимку Мэрджелату, в прошлом знатного аристократа, а теперь, после каторги и побега, члена революционного «Братства».

Ротмистр глянул на угодливо моргавшего Попеску почти с ненавистью. Сам дьявол принёс его с такими вестями. Чобану ни на какую награду не рассчитывал, как и на повышение по службе. Единственное, что он мог получить — головную боль или пулю в лоб, которая навсегда исцелит его от этой боли.

Но надо было срочно действовать, предварительно продумав, как именно. Это и было самым сложным.

Он небрежно кивнул Попеску, затемно влезшему к нему в пролётку, — кивнул в знак благодарности за верную службу, но только и всего. Глянул на вытянувшуюся физиономию корчмаря и нехотя проронил:

— Если операция пройдёт успешно, получишь свои… — он чуть не добавил «тридцать сребреников», — свои деньги.

Про себя он решил, что операция ни в коем случае удачно не пройдёт, он к этому все силы приложит. Но, хотя он всю ночь ломал голову над тем, как же ему поступить, так ничего и не придумал, только заработал всё ту же головную боль. Причём ему пришлось лежать в супружеской постели смирно и не ворочаться, чтобы сладко посапывавшая рядом Стефания ничего не заподозрила.

Всё, что он мог сделать наутро — это напроситься у начальства в охрану дочери господаря, прекрасной Катрине. Он должен был там быть — и точка.

* * *

Утро выдалось славным, ослепительно солнечным, и, если бы не терзавшее ротмистра мучительное беспокойство, он от души любовался бы голубым небом с плывущими по нему лёгкими перистыми облачками и пышно разросшимся благоухающим цветником вокруг резиденции господаря. И госпожой Катриной, такой же яркой, как этот цветник, и лёгкой, как облачко, в своём голубом дорожном костюме и шляпке с пером. Её сопровождали две прехорошенькие юные прислужницы и офицер охраны в чине капитана, которому было также предназначено место в карете господарской дочки. Слава Богу. Напрашиваться в карету Чобану не осмелился бы — кто он такой?

Зато он гарцевал у правой вызолоченной дверцы на своём гнедом жеребце, хмуро наблюдая, как госпожа Катрина оживлённо беседует с капитаном. Чобану даже знал его имя — Стефан Кодряну, слывший не только дамским угодником, но и храбрым боевым офицером. Что ж, прекрасно, будет кому защитить господарскую дочь в случае необходимости.

Чобану истово надеялся, что такая необходимость не наступит, но ему оставалось полагаться лишь на Божью милость, свою удачу и благородство Мэрджелату. Благородство разбойника, ха-ха.

Карета тронулась с места, колёса зашуршали по гравию дорожки, и через несколько часов пути, довольно утомительного, кавалькада достигла букового леса, где не так давно скрылся Заячья Губа. Госпожа Катрина всего раз за всю дорогу остановилась в местечке под названием Ганице испить свежей воды и раздать милостыню побирушкам у церкви. Вот уж зряшное занятие, право. Ротмистр смотрел в оба — среди побирушек, тянувших грязные руки за медью, наверняка находились шпионы Мэрджелату. Он бы удивился, если бы их там не было.

Кавалькаде следовало преодолеть остаток пути до монастыря бенедиктинок, куда и устремлялась прекрасная паломница. Но как раз на этом пути и лежал пресловутый буковый лес.

Наконец карета с четырьмя всадниками-жандармами позади неё въехала под его сень, показавшуюся ротмистру весьма и весьма зловещей. Солнечный свет здесь едва пробивался сквозь густую листву. Воздух был наполнен запахом прелых листьев, а тишину нарушал лишь скрип колёс да иногда — отрывистое лошадиное ржание. Даже птичьего щебета не слышно — мелькнуло в голове у Чобану.

Он почувствовал, как у него холодеет спина. Он был твёрдо уверен: если Мэрджелату решил напасть, то сделает это здесь.

И не ошибся.

Раздался пронзительный свист, и из-за деревьев выскочили всадники в тёмных плащах, перекрыв дорогу и открыв беспорядочную пальбу. Первым рухнул наземь пронзённый пулей кучер. Лошади панически заржали, карета покачнулась и остановилась. Капитан Кодряну мгновенно выхватил пистолет, выскочив на её подножку. Чобану выдернул из ножен саблю, но заметил, что среди нападающих нет ни Мэрджелату, ни Заячьей Губы.

«Это не они, — лихорадочно подумал он под грохот выстрелов. — Это не они, чёрт возьми!»

Но кто же тогда?

В горячке боя он даже не понял, что пуля просвистела мимо самого его уха, оцарапав шею, лишь ощутил мгновенную резкую боль, и под воротник поползли тёплые капли. Он схватился на саблях с коренастым бородатым разбойником, который рубился неистово и умело — ротмистру пришлось приложить немало усилий, чтобы свалить его наземь.

Запыхавшись, он оглянулся, и сердце у него оборвалось.

За время короткого поединка карету окружили разбойники, и, когда Чобану, стиснув зубы, бросился на помощь, было слишком поздно.

Госпожа Катрина исчезла — на полу кареты съёжились, закрывая головы руками, только насмерть перепуганные прислужницы, а поперёк подножки распростёрлось окровавленное тело капитана Кодряну. Его глаза уже остекленели. Остальные жандармы тоже были убиты, двое сброшены с сёдел, труп последнего обезумевшая лошадь уволокла в лесную чащу.

Чобану, не раздумывая, направил коня вслед похитителям, хотя обречённо понимал, что в одиночку ему с ними не справиться. Но какая разница — ведь это его долг, пусть даже он разделит судьбу капитана Кодряну и своих сослуживцев.

Ротмистр скакал, пока обессилевший конь не сбавил шаг. Тут он и увидел выступивший из-за ветвей тёмный силуэт всадника. Он успел вскинуть пистолет, но тут же с невероятным облегчением услышал знакомый ехидный голос Заячьей Губы:

— Ну что, жандарм, опять влип? Не пальни в меня только. Не для того спасал.

Навстречу ротмистру выехал сам Мэрджелату — высокий, с непроницаемым взглядом карих глаз и свежим шрамом на левой скуле. Чуть поодаль, ухмыляясь, восседал в седле Заячья Губа.

— Вы собирались её украсть, но вас опередили, чёртовы вы прохвосты, — задыхаясь, выпалил Чобану.

— А вы, ротмистр, чёртов идиот, — холодно отрезал Мэрджелату. — Не знаю, что мешает мне вас прикончить, ведь именно ваше окаянное присутствие сорвало мне весь план. Какого растреклятого рожна вы влезли в это дело?

Сказать, что Чобану оторопел, — значит ничего не сказать.

— Вы… вы не тронули госпожу Катрину из-за моего присутствия? — пробормотал он, заикаясь. — Вы серьёзно?

— Ты бы заткнулся, жандарм, а? — посоветовал Зайчик, продолжая криво ухмыляться. — Да, святой отец не хотел тебя укокошить, но сейчас у него просто руки чешутся всадить в тебя пулю.

— Ты тоже заткнись, Зайчик, мне переводчик не нужен, — ровно произнёс Мэрджелату, сверкнув глазами. — Ну и что же мне с вами делать, господин ротмистр?

Чобану вдруг ощутил навалившуюся на него огромную усталость после бессонной ночи, всех напряжённых размышлений и отвратительной кровавой схватки. Он даже покачнулся в седле.

— Я слушаю! — процедил Мэрджелату.

— Скажите сперва, кто же похитил госпожу Катрину? — упрямо проговорил Чобану.

На скулах главаря заходили желваки, но он, сделав над собой явное усилие, сухо отчеканил:

— Шайка Барбанеагра, Чернобородого. Этот скот частенько становился у меня поперёк пути.

— Становился? — машинально уточнил ошеломлённый ротмистр. — Значит, уже не становится?

— Какой сообразительный, — похвалил Заячья Губа, вновь расплываясь в ехидной ухмылке. — Даже не скажешь, что жандарм.

Ослепительная догадка и правда молнией вспыхнула в измученном мозгу ротмистра.

— Вы отбили её! — выкрикнул он, направляя коня в сторону попятившегося жеребца Мэрджелату. — Скажите же, что она у вас, Господи Боже!

— Совершенно необязательно так высокопарно именовать нашего атамана, — немедленно ввернул Заячья Губа. — Вполне хватило бы и «святого отца».

— Зайчик, ты заткнёшься наконец? — грозно осведомился побагровевший Мэрджелату. Было заметно, что он снова стискивает зубы, но Чобану внезапно понял — это для того, чтобы не улыбнуться. — Ладно, господин ротмистр, допустим, вы правы. Люди Чернобородого сделали за нас всю грязную работу, а мы перехватили у них господарскую дочурку, чтобы обменять на своих людей. Ну? Что теперь скажете?

Ротмистр как-то совершенно внезапно успокоился.

— Скажу, что вам, как благородному человеку, следует отпустить её. Вам не пристало воевать с девицами, уподобляясь этому… Чернобородому, которого вы сами только что назвали скотом, — тихо, но твёрдо произнёс он, глядя в холодные глаза главаря. — Может, вам и удастся совершить этот обмен, но вы же понимаете, что потом за вами и за вашими людьми начнёт охотиться всё войско господаря, и ваше тактическое преимущество станет лишь временной отсрочкой. Если же я расскажу господарю, что именно вы спасли госпожу Катрину из лап Чернобородого, что не вы перебили жандармов, он наверняка согласится сам отпустить ваших сподручников. Он тоже благородный человек.

— Не смешите, — проворчал Заячья Губа, с досадой дёргая своего коня за повод. — Неужто поведёшься, святой отец?

— Тебя не спрошу, — отрезал тот, разворачивая вороного. И, уже исчезая, обернулся к Чобану: — Если ещё раз встретимся — стреляйте первым, мой вам совет.

Ротмистр сидел в седле и оцепенело смотрел им вслед, пока оба силуэта не скрылись за деревьями. Чобану упрямо решил отправиться за ними — пусть убьют! — но тут до его слуха снова донёсся конский топот. Он не поверил своим глазам, когда увидел бледную, как мел, дочку господаря, верхом на подскакавшей рыжей кобыле. Руки Катрины были прикручены к лошадиной шее, рот завязан какой-то грязной тряпицей, но голубые глаза мятежно сверкали.

Опомнившись, ротмистр поймал её лошадь за повод, быстро освободил девушку от пут и кляпа и пересадил на седло впереди себя.

Катрина яростно отплёвывалась и тёрла рот ладонью, но потом обернулась к ротмистру, бережно державшему её за талию.

— Всё закончилась, — мягко проговорил он. — Теперь вы под моей защитой. Поедемте к карете, я сам сяду на козлы, и мы вернёмся обратно в город.

К его полнейшему изумлению, Катрина протестующе замотала растрёпанной головой. Своей щегольской шляпки с пером она, разумеется, давно лишилась, и теперь белокурые локоны беспорядочно падали ей на плечи.

— Мэрджелату… — еле выговорила она.

— Он не тронул и не тронет вас, — заверил её ротмистр.

— Я знаю, — уже твёрже закончила Катрина. — Он… он убил того, другого разбойника… — она содрогнулась.

— Расскажите об этом своему отцу, — со вздохом посоветовал Чобану.

По щекам Катрины покатились слёзы, но голос остался решительным:

— Я расскажу. Но прежде всё же хочу совершить своё паломничество. Пожалуйста, — она утёрла щёки. — Пожалуйста. Поедемте в монастырь. Ведь нас… нас охраняет Жёлтая Роза, — голос её упал до шёпота.

«Не хватало только, чтобы эта маленькая романтичная дурочка в него влюбилась», — обречённо подумал ротмистр, но лишь кивнул.

Что ему ещё оставалось?

* * *

В участке с радостью, к которой примешивалась изрядная толика зависти, встретили известие о грядущем повышении ротмистра Чобану до штаб-ротмистра за спасение дочери господаря. И с недоумением — известие о том, что господарь велел освободить из тюрьмы троих сподручников Мэрджелату, Жёлтой Розы.

Один ротмистр знал, в чём тут дело, но благоразумно помалкивал. Катрина сдержала слово. Но влюбилась ли она в разбойничьего атамана — пусть об этом печалится её отец.

Когда же корчмарь Попеску явился в участок за обещанной наградой, ротмистр сперва хотел отправить его восвояси, но смилостивился — в конце концов, пройдоха всё-таки поспособствовал спасению Катрины. Так что пришлось выдать ему не тридцать, но десять серебряных монет.

А ещё через три дня сама Стефания передала мужу записку, где стояло всего три слова: «Теперь мы квиты».

— Мне сунул её мальчишка на рынке, — объяснила она, глядя на мужа со странной смесью уважения и печали.

— Я тебе всё объясню сегодня же вечером, клянусь, — виновато пообещал он, поёжившись под этим взглядом.

— А что тут объяснять, — Стефания пожала плечами. — Вы просто два Дон Кихота, соревнуетесь друг перед другом в благородстве. Но прошу тебя, Сергиу, — она взяла его лицо в ладони, тревожно вглядываясь в глаза. — Береги себя — ради меня и Андруся.

— Я постараюсь, — кашлянув, ответил ротмистр. И добавил, помедлив: — А что… роз не было?

— Только для меня, — важно ответила Стефания и наконец расхохоталась.