Мораль в полутенях (джен)

От моментами переходящего в ливень непрекращающегося дождя её волосы потемнели, несколько утратив лучистый рыжий цвет; капли то и дело стекают по лбу, ненадолго задерживаясь в волосках бровей, прежде чем оторваться и попасть в глаза — сумка над головой, которую она использует в качестве укрытия от непогоды, совершенно не помогает. Приходится упорно идти дальше, стиснув зубы. Из-за быстрого шага лужи под подошвой её ботинок плескаются в разные стороны, иногда пачкая подол чёрного плаща, однако она не сбавляет шаг, продолжая упрямо ступать по любым неровностям асфальта, в которых скапливается дождевая вода — чем быстрее она окажется дома, тем больше часов для сна у неё будет. А поспать ей надо.

Светофор заставляет её остановиться, но только лишь для того, чтобы она раздражённо посмотрела по сторонам и, увидев, что машин и близко нет, двинулась дальше. Пешеходная разметка преодолевается за каких-то несколько секунд, а огонёк, предупреждающий, что дорогу переходить нельзя, по-прежнему не меняет цвет.

Вновь опустив голову, она увеличивает шаг, и окружающим, хотя и отсутствующим на улицах, однако спрятавшимся в домах и со скукой смотрящим в окошки, наблюдая за бедными прохожими, которым не повезло оказаться в такую непогоду где-либо кроме дома, начинает казаться, что та вот-вот пустится бежать. Так и есть: по крайней мере, у неё проскальзывает мысль, что идти остаётся не так уж и много, стало быть, можно и добежать.

Подумав об этом, она и правда переходит на бег; в какой-то момент поднимает голову, переставая смотреть под ноги, чтобы убедиться в том, что на её пути нет никого, и замечает одиноко стоящую пожилую женщину, без зонтика, в непонимании озирающуюся по сторонам.

Нежное сердце Хейзел не позволяет пробежать мимо, и потому она, резко замедлившись, идёт к незнакомке и окликает её:

— Эй! С вами всё хорошо?

Женщина, не так резко, как если бы она не ожидала внезапно раздающегося голоса, несколько заторможенно, поворачивает голову в сторону приближающейся к ней девушки, промокшей под проливным дождём, несущей над своей головой маленькую сумочку в надежде, что это её хотя бы как-то спасёт.

— Мэм? — настороженно спрашивает она, остановившись возле женщины. — Вы заблудились? — уточняет, опуская сумочку.

Полным подозрения взглядом проходится по незнакомке, пытаясь понять, что с ней может быть не так: короткие каштановые волосы, ставшие совсем тёмными из-за дождя, обрамляют её лицо, выражение которого так и остаётся непонятным для Хейзел — поджатые губы и сдвинутые домиком брови выдают её тревогу и даже непонимание происходящего, а во взгляде читается не то ясность ума, не то недовольство, непонятно чем вызванное.

— Что это за улица? — шумный дождь заглушает тихий вопрос незнакомки, заставляя Хейзел чуть склониться, чтобы разобрать сказанное и ответить. — Но как же… Как же я здесь оказалась?

— Давайте я вас провожу? — предлагает она, и её улыбка освещает это мрачный день. — Где вы живёте?

Ответ её удивляет: дом женщины находится в пяти кварталах от места, где они сейчас стоят. Девушка поджимает губы, вместе с тем стирая улыбку с лица, и невольно кидает взгляд вдаль, прямо в ту сторону, куда им сейчас, по идее, нужно. Но ведь идти под проливным дождём — глупо, особенно, когда до квартиры остаётся всего пара десятков футов.

— Давайте так, — Хейзел подходит к ней практически вплотную и берёт под локоть, не обращая внимание на то, как мокрая поверхность коричневого плаща незнакомки неприятно ощущается под пальцами. — Мы сейчас зайдём ко мне домой и уже оттуда позвоним кому-нибудь из ваших родственников… У вас же есть кто-то, кто сможет помочь?

— Оззи… Оззи поможет, — самозабвенно произносит женщина, медленно кивая. Хейзел, в голове которой тут же проносится мысль о том, кем же может быть этот Оззи, ободряюще улыбается и начинает двигаться в сторону своего дома, вместе с тем ведя туда незнакомку. — Он всегда помогает.

Помощь незнакомым людям, не пойми как оказавшимся посреди улицы с полным непониманием, как это произошло, явно не входила в планы Хейзел. Она намеревалась прийти домой, наспех что-то съесть и сразу же лечь спать несмотря на то, что ещё рано — всего четыре часа дня; ведь к вечеру она уже должна быть на ногах, чтобы зарабатывать те гроши, которые ей платят за проделанную работу. Однако судьба всегда подбрасывает сюрпризы в неспокойную жизнь, то ли проверяя на прочность, то ли просто насмехаясь.

Когда они доходят до подъезда, Хейзел быстро достаёт ключи и пускает женщину внутрь первой, чтобы та, пусть и на долю секунды, меньше зябла под дождём. Квартира находится на втором этаже, так что им предстоит одолеть целый лестничный пролёт, что не совсем легко, если учитывать, что у незнакомки проблемы с суставами, из-за чего ей несколько тяжело куда-то подниматься.

— Вот мы и пришли, — ободряюще говорит Хейзел, поворачивая ключ в замочной скважине. — Проходите, — пускает внутрь незнакомку, искренне надеясь, что та и правда мало что понимает в сложившейся ситуации, а не разыгрывает спектакль ради какой-то цели: всё же в Готэме опасно доверять даже безобидным пожилым женщинам. — Как вас зовут? — интересуется она, уже оказавшись внутри своей крохотной квартирки.

— Фрэнсис, — отвечает та, осматривая скромные апартаменты. — У тебя такая милая квартира!

Этот, казалось бы, незначительный комплимент вводит Хейзел в ступор на некоторую долю секунды, ведь её жильё подходило под любое описание, но явно не было таким, каким его охарактеризовала Фрэнсис: крохотная прихожая, переходящая в небольшую гостиную, которая по совместительству является ещё и спальней, потому что в углу ютится небольшая кровать; приоткрытая деревянная дверь, на которую и взглянуть страшно из-за множества царапин и даже парочки надписей от прошлых владельцев, ведущая в тесную кухню, где может развернуться один человек и то с трудом; наконец, ещё одна дверь со стеклянными вставками, несколько из которых выбито, что не добавляет помещению красоты; обои неприятного грязно-коричневого цвета в некоторых местах отходят от стен, а в одном углу и вовсе оторваны, давая возможность лицезреть голый бетон.

— Спасибо, — поколебавшись, всё-таки отвечает хозяйка квартиры. — Меня зовут Хейзел, — женщина поворачивается к ней и загадочно улыбается, вызывая у неожиданной спасительницы смущение. — Боже! — резко восклицает она, отчего Фрэнсис вздрагивает. — Извините. Иногда я бываю резкой… — смазанно извиняется та. — Снимите же плащ, он ведь мокрый! — она вмиг обходит женщину и стаскивает с неё верхнюю одежду, после чего аккуратно вешает на крючок возле входной двери. — Остальная одежда сухая?

— Да-да, — отмахивается она, кивая. — Плащ сдерживает влагу.

— Хороший плащ, — чуть приподняв брови, кидает Хейзел, стаскивая с себя верхнюю одежду и разуваясь.

— Это Оззи мне купил, — скромно улыбается Фрэнсис. — Он так заботится обо мне, так заботится!

— Можете разуться, у меня есть тапочки, — присаживаясь на корточки и открывая нижний ящик, сдержанно произносит девушка. — Оззи — это ваш сын?

— Да, да… — садясь на небольшой пуфик около входа, кивает женщина. — Он часто приезжает ко мне, знаешь…

— Давайте помогу, — увидев, что Фрэнсис сложно разуться, Хейзел предлагает ей свою помощь, после чего быстро стаскивает с неё низкие сапожки. Протягивает тапочки и выпрямляется. — У вас с собой телефон? Можете позвонить сыну?

— Ох, конечно, конечно! — живо кивает она и подходит к своему плащу, доставая из кармана телефон. — Так… сейчас… — бормочет, ища нужный контакт. Девушка терпеливо дожидается момента, когда та прикладывает телефон к уху. — Оззи! Да, да… Подожди, сынок, — тихонько посмеиваясь, останавливает она его. — Я забрела в какой-то неизвестный райончик, а тут ещё и ливень… Что? В смысле «опять»? — непонимающе трясёт головой. — Да нет же, забери меня отсюда, и всё! — с толикой раздражения произносит она. — А мне почём знать, где я? В квартире, с Хейзел…

Поняв, что, вероятнее всего, её спрашивают адрес, девушка жестами просит дать ей трубку; к счастью, женщина сразу это понимает и протягивает ей телефон.

— Алло, это Хейзел… — вежливо начинает она.

— Да-да, понял я уже, — по ту сторону раздаётся раздражённый голос. — Адрес какой? — девушка послушно отвечает, после чего слышится тяжёлый вздох. — Ты бы ещё в Нэрроуз жила… Если с моей матери хотя бы волосок слетит, пока я еду, тебе несдобровать.

И бросает трубку, не давая поражённой девушке ничего ответить. Та лишь протягивает телефон его владелице и виновато улыбается.

— Обещал приехать как можно скорее, — оповещает она. — Вы не хотите чаю? После такой прогулки он бы не помешал, — женщина кивает, улыбаясь. — Отлично, тогда можете пока присесть, — девушка указывает в сторону небольшого старого диванчика, который, по-хорошему, нужно почистить.

Во время приготовления чая на крохотной кухоньке Хейзел думает об этом Оззи, который несколько грубо повёл себя с той, кто, по сути, спас его мать. Мысль, до этого промелькнувшая лишь раз, крепко закрепляется в черепной коробке и мысль эта о том, что сидящая в комнате женщина — та, кому обязан своим рождением никто иной как Освальд Кобб, которого из-за хромающей походки прозвали Пингвином. Большинство сокращает его имя до простого Оз. Много ли людей в Готэме, которых так называют? Хейзел в этом очень сомневается, а потому ожидание сына незнакомки заставляет её немного нервничать: если это действительно тот самый Оз, то его недружелюбное обещание, кинутое вместо прощания, вполне может быть приведено в действие, ведь Пингвин — известный преступник, крутящийся возле семьи Фальконе, которая стоит во главе криминального Готэма. А если он обвинит её в том, что Фрэнсис оказалась на не знакомой ей улице? А если сама Фрэнсис так скажет? А если это вообще всё подстроено?

Она прикрывает глаза. Какой-то частью мозга понимает, что всё это — лишь пустые накручивания, однако в последнее время в её жизни хватает преступников и особенно угроз от них, поэтому сложно не видеть везде опасность. И тем не менее, она притащила в свой дом незнакомку. Она, чёрт возьми, сделала это. Пути назад уже нет.

Чайник вовремя закипает, вытаскивая Хейзел из всех этих раздумий. Она быстро наливает кипяток в кружку, в которую заранее положила пакетик зелёного чая, и несёт это Фрэнсис.

— Ох, ты так добра, так добра! — восклицает женщина, и взгляд её, который секундой ранее не выражал ровным счётом никаких эмоций, становится живым и даже жизнерадостным. — Спасибо, милая, — благодарит она, аккуратно беря в руки чашку.

— Если вам нужно что-то ещё, вы только скажите, — гостеприимно улыбается Хейзел, после присаживаясь на диван. — Как вы сюда попали? — спрашивает, однако тут же понимает, как глупо может звучать этот вопрос. — Ну то есть… Вы же не сюда шли, верно?

В её сердце до сих пор теплится слабая надежда на то, что Фрэнсис действительно просто дезориентировалась из-за непогоды: ведь в такой ливень опустишь голову, пытаясь скрыться от дождевых капель, и не заметишь, как пройдёшь мимо своего квартала — такое случается. Однако вспоминая небрежно заданный вопрос «Как же я здесь очутилась», Хейзел понимает, что вероятность такой невнимательности достаточно мала и что, скорее всего, дела обстоят плохо.

И она знает, каково это.

— Наверное, просто пропустила поворот, — неспокойно отвечает Фрэнсис, опуская взгляд на кружку, о которую греет собственные ладони. Девушка на это лишь подозрительно прищуривается, пытаясь понять, что происходит с её собеседницей; вернее, убедиться, что страшная догадка является правдой. — Хотела приготовить яблочный пирог, но не нашла в доме муки, представляешь! — нервно усмехается она.

— И вы пошли в магазин? — стараясь звучать нейтрально, уточняет Хейзел. В ответ получает утвердительный кивок головой. — Вы хотели прогуляться, поэтому пошли не в ближайший магазин? — осторожно спрашивает она, надеясь, что её вопросы не заставят Фрэнсис чувствовать себя неловко или, что ещё хуже, что она не разозлится на неожиданную спасительницу.

— Да нет же, кому взбредёт в голову гулять в такую погоду? — в её голосе отчётливо слышится возмущение. — Магазин находится практически рядом с домом.

— И тем не менее, вы пришли сюда, — тихо озвучивает свои мысли девушка и тут же получает хмурый взгляд со стороны собеседницы. — Осторожнее с чаем, он пока слишком горячий, — резко меняет тему, мягко улыбаясь. Фрэнсис, посмотрев ещё пару секунд на неё, кивает и вновь переводит взгляд на чай, уже ничего не отвечая.

Хейзел не нужно больше никакого подтверждения её догадкам, да и к тому же, дальнейшие вопросы могут вызывать у женщины не только подозрения, но и чувство дискомфорта, а это уже совсем ни к чему. Теперь в голове крутится много вопросов, в том числе и те, что касаются Оззи, который всё ещё в пути: заботится он о своей матери, потому что знает, что с ней происходит, или, наоборот, даже не подозревает? Но ведь, судя по её некоторым фразам, он её любит, стало быть, и знает. Но как тогда так вышло, что она оказалась совсем одна посреди улицы, которая находится в другом районе, не в том, где она живёт? Как так получилось, что она не понимала, как здесь очутилась? Нет, если бы о её состоянии знали, точно бы не позволили такому случиться.

Сердце Хейзел на миг болезненно сжимается, заставляя ту отвести взгляд от Фрэнсис. Такое поведение девушке более, чем знакомо: в её жизни был человек, который точно так же не понимал, как очутился на незнакомой улице, если всего лишь хотел купить хлеб к обеду; не понимал, как дошёл до другого конца Готэма, если ещё с утра находился в своей постели; не понимал, как не смог дойти до ближайшей аптеки, хотя местность была хорошо знакома. Конечно, это не было началом; отвратительный недуг появился раньше, тогда, когда тётушка Энн стала находить вещи не на своих местах, однако это было некритично. По крайней мере, казалось таковым. Потом всё стало только хуже.

Ощутив, как в районе груди развёрстывается зияющая дыра боли и отчаяния, Хейзел, оповестив гостью, что отлучится попить воды, поднимается и проходит на кухоньку, где с силой вцепляется в края кухонной тумбы до побелевших костяшек, до скрипа стиснутых зубов. Зажмуривается, стараясь не думать о том, что Фрэнсис — да вообще кого-либо — может ожидать такая же участь, как и тётушку Энн.

Но это жизнь, а жизнь не любит, когда всё вокруг у всех хорошо.

Хейзел делает глубокий вдох и осторожно открывает глаза, словно боясь увидеть перед собой что-то ужасное, однако на деле взгляд утыкается в стену, с которой местами откололась плитка. Лёгкий, но весьма ощутимый оттенок тревоги камнем давит на самое сердце, и девушка, пытаясь хотя бы сколько-то успокоиться, начинает ковырять указательным пальцем плитку: она и так рано или поздно вся отойдёт, так что нет смысла об этом беспокоиться — успокаивает, и это уже радует.

Через несколько мгновений одёргивает себя — плохая привычка, а от всего плохого, как учила тётушка Энн, нужно избавляться. Хейзел сжимает руки в кулаки, опираясь о кухонную тумбу, и поворачивает голову влево, кидая опасливый взгляд на дверь; теперь не только непонятно, чего стоит ожидать от того, кто приедет, но и стоит ли ему говорить о том, что она сама заметила — ведь, может, о недуге уже знают, и лишнее упоминание об этом приведёт человека в ярость. Ничего нельзя исключать.

Поняв, что уже достаточно долго «пьёт воды», девушка возвращается в гостиную и непринуждённо улыбается, словно несколькими мгновениями ранее не испытывала никаких тревожных чувств. Фрэнсис обращает на неё внимание не сразу, увлечённо смотря в окно.

— Там что-то интересное? — вполне искренне интересуется хозяйка квартиры и, дождавшись, когда женщина вопросительно на неё взглянет, кивает в сторону окна. — Или просто рассматриваете вид из окна?

— Там на балконе, что напротив твоей квартиры, что-то висит, но я не могу разобрать, что именно, — Фрэнсис вновь переводит взгляд на окно. — Милая, может, ты увидишь?

Хейзел подходит к подоконнику и всматривается в дом напротив, прямо туда, куда указала женщина. Сначала ничего не кажется странным: вещи сушатся на бельевой верёвке, протянутой прямо на балконе — типичная ситуация для такого района; правда, странно то, что кто-то решил посушить покрывало (или одеяло) в ливень. Очередной порыв ветра колышет его, и Хейзел видит на белоснежной ткани огромное красное пятно; если бы она не жила в Готэме, то наверняка бы подумала, что кто-то пролил соус или что-то вроде того, но ведь этот город бьёт все рекорды по уровню преступности, так что, вероятнее всего, это пятно крови. Сомнений практически нет.

— Кажется, это всего лишь одеяло, — решив, что женщине не нужно знать о вещах, которые могут вызывать неприятные эмоции, отвечает девушка.

— Кто-то сушит вещи на балконе в такой дождь? — следует вопрос, не лишённый скептицизма.

— Может, хозяин просто куда-то уехал, — пожимает плечами Хейзел.

Посмотрев ещё пару секунд на окровавленное одеяло, она уже собирается отойти от окна, как вдруг её внимание привлекает подъезжающая к дому машина, которую не заприметить достаточно трудно, ведь она мало того, что дорогая (а дорогие — или вообще какие-либо — машины в этом районе являются редкостью), так ещё и сливового цвета. С большим интересом Хейзел наблюдает за её движением, намереваясь увидеть владельца; через минуту, или даже меньше, автомобиль останавливается, и оттуда выходит грузный мужчина, практически сразу же распахивая чёрный зонт, чтобы не намокнуть под непрекращающимся ливнем. Девушка напряжённо следит за тем, как он, прихрамывая на правую ногу, направляется именно к её подъезду.

Это точно тот самый Оз, которого все называют Пингвином. Когда у Хейзел ещё был телевизор, она видела этого человека в новостях — он всегда был не так далеко от Кармайна Фальконе, которого не так давно убили. Однако она совершенно не припомнит, видела ли вообще сливовую машину ранее. С другой стороны, Оз вряд ли ходит там, где появляется девушка.

Предположив, что может ошибаться, Хейзел ничего не говорит своей гостье о сливовой машине, вместо этого предпочитая отвернуться от окна с неизменно-милой улыбкой, которую научилась держать за последние годы — работа требует. Не кидает даже мимолётного взгляда на входную дверь, чтобы не выдать себя: сейчас Фрэнсис нельзя давать поводов для подозрений в чём-либо.

Только Хейзел хочет спросить, не желает ли женщина ещё одной порции чая, ведь кружка в её руках оказывается уже практически пустой, как во входную дверь кто-то настойчиво стучит. Строить догадки о том, кто же это может быть, не приходится: времени прошло как раз достаточно для того, чтобы войти в подъезд и подняться на второй этаж; а в дом никто не заходил, кроме…

— Должно быть, это ваш сын, — немного обрадовавшись, что про женщину и впрямь не забыли, произносит девушка. — Сейчас узнаем!

За три шага она оказывается у двери; глазка нет, так что приходится сразу же открыть. Едва успев взглянуть на лицо пришедшего, Хейзел отходит в сторону, чтобы пропустить на этот раз званного гостя. Осторожно закрывает дверь и разворачивается, наблюдая, как грузный мужчина в чёрном кожаном плаще, прихрамывая, направляется к Фрэнсис.

А ведь он даже не разулся — теперь придётся мыть полы, чтобы убрать всю грязь, которую он с собой притащил прямиком с улицы!

— Как ты? — с нежной обеспокоенностью, которая никак не состыкуется с грубоватым голосом, спрашивает мужчина, остановившись перед Фрэнсис и чуть склонившись к ней. — Ты снова забыла про таблетки?

— Ой, да не нужны они мне, Оззи!

Дальнейшие причитания женщины Хейзел совсем не слушает; всё, что сейчас занимает её мысли, была только что сказано — таблетки. Выходит, они знают о её недуге. Но почему тогда Оз так равнодушно относится к своей матери? Почему не наймёт того, кто проследит за принятием таблеток, кто позаботится о ней, пока его нет рядом? Или же такой человек есть, просто… просто что? Он слишком безалаберный, чтобы упустить того, о ком должен заботиться?

Резкий разворот Пингвина на сто восемьдесят градусов мигом останавливает все вертящиеся в голове вопросы, и вот уже Хейзел прямо глядит на пришедшего, рассматривая его за те пару секунд, что он к ней подходит: из-за того, что глубоко посаженные тёмные глаза то и дело щурятся, появляются морщинки вокруг них, острый нос и тонкие губы не привлекают особого внимания, чего нельзя сказать о глубоком шраме на правой щеке.

— Ты, — он указывает пальцем на девушку, останавливаясь прямо перед ней: ни шага расстояния. — Как тебя зовут?

— Хейзел Уэбстер, — отчего-то отвечает она полное имя, хотя наверняка можно было и не называть фамилию. Спрашивать в ответ, как зовут его, не решается: и так ведь знает; да и он по её осторожно-заинтересованному взгляду понимает это.

— Где ты её нашла? — спрашивает Оз таким тоном, словно это допрос. — Почему привела сюда? — недружелюбие голоса даёт понять, что никаких благодарностей ждать не стоит. Впрочем, Хейзел они и не нужны.

— Она стояла совсем недалеко от моего дома, одна, прямо под дождём, — с лёгким оттенком неспокойствия отвечает она, удерживая зрительный контакт. — Фрэнсис явно не понимала, что происходит, поэтому я привела её к себе: здесь сухо и тепло. Как раз то, что нужно для ожидания, — заканчивает девушка, и взгляд её становится твёрдым, говоря вместо неё, что её не получится задавить авторитетом и наличием власти и что она ожидает общения на равных.

— Ясно, — недовольно бросает Пингвин и на секунду оборачивается на свою мать.

— У неё деменция, правда ведь? — с тлеющей надеждой на отрицательный ответ шёпотом уточняет она, заставляя собеседника в этот же миг вновь развернуться к ней и грозно смерить взглядом.

— А ты психиатр что ли? — со злой насмешкой, без намёка на улыбку, спрашивает он.

— Нет, но я знаю, что это такое. Действительно знаю, — вкрадчиво отвечает девушка, однако выражение его лица не меняется. — Ей нужен постоянный уход и…

— Хорошо, — приподнимая брови, подозрительно просто соглашается тот, отчего Хейзел недоумевающе распахивает глаза, не сдерживая удивления. — Ты ей понравилась, — он несколько высокомерно оглядывает её с ног до головы, и это, казалось бы, незначительное действие с его стороны продолжает фразу за него: «А мне — нет», однако вслух ничего такого не высказывается. — Вот ты и будешь с ней сидеть.

— Что? — не до конца понимая, сарказм это или правда, переспрашивает она, вызывая у собеседника раздражение.

— У тебя со слухом проблемы? Тогда ты не подходишь…

— Я прекрасно поняла, что ты от меня хочешь, — с толикой злости прерывает его речь, полную насмешки. — Но… вот так просто предлагать такую работу совершенно незнакомой девушке?

— Ты понравилась моей матери, — он приближается к Хейзел, сокращая расстояние между ними до минимума. — Привела сюда, позаботившись, чтобы она не промокла окончательно. Заставила позвонить мне, а потом проследила, чтобы с ней ничего не случилось за время, пока я еду. Тебе ещё нужны причины? — чуть нервозно уточняет он, конечно, не без сарказма.

— Я не могу, — отказывается девушка, качая головой.

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько тебе платят в неделю? — с заканчивающимся терпением спрашивает он.

— Где-то около… тысячи четыреста, — наспех посчитав, отвечает она. — Или тысяча пятьсот.

— Плачу две тысячи, — тут же предлагает Оз, всем своим видом показывая, что отказа не приемлет.

— Что я должна буду делать за эти деньги? — уже с толикой заинтересованности уточняет Хейзел: деньги ей нужны и очень много, а такого не заработаешь на её нынешних работах.

— Просто следить за тем, чтобы она принимала таблетки и никуда не уходила. Говорить с ней, спасать от одиночества… и всё в этом роде, — неопределённо качает он головой. — Убирать дом и готовить не нужно, — Хейзел в подозрении щурится, ища здесь подвох: зарплата для такой работы высоковата. — Решайся быстрее, — нетерпеливо поторапливает он.

— Круглосуточно?

— Нет, на ночь ты будешь уходить. Скажем, с девяти до девяти. Короче, ты согласна? — уже с явным раздражением, явно не желая больше тратить на разговоры и секунды, требует ответ.

— Согласна.

— Так бы сразу, — всё равно с недовольством бормочет он и отворачивается, вновь обращаясь к своей матери и оповещая, что пора ехать домой.

Прощание с гостями проходит достаточно быстро: Хейзел помогает Фрэнсис обуться, та её благодарит, приговаривая, что она очень мила, а Пингвин в это время наблюдает за обеими, то и дело переводя взгляд с одной на другую. После того, как он помогает своей матери надеть плащ, она вновь разворачивается к девушке и тепло ей улыбается, на этот раз ничего не произнося. Хейзел улыбается в ответ, однако, переведя взгляд на мужчину и увидев, что выражение его лица не выражает положительных эмоций, вмиг становится серьёзной.

Когда гости уходят, она закрывает дверь и в задумчивости стоит ещё несколько секунд, не убирая ладони с дверной ручки. Затем разворачивается и, смотря на грязные следы, оставшиеся от подошвы ботинок мужчины, размышляет, что теперь ей делать с работой, которая должна начаться буквально через пару часов: ещё утром она даже подумать не могла, что простая помощь пожилому человеку приведёт её к работе, которая сможет предложить больше денег, чем те две, что есть сейчас.

И всё же её не покидает ощущение, что здесь есть какой-то подвох.