Мораль в полутенях (джен)

От моментами переходящего в ливень непрекращающегося дождя её волосы потемнели, несколько утратив лучистый рыжий цвет; капли то и дело стекают по лбу, ненадолго задерживаясь в волосках бровей, прежде чем оторваться и попасть в глаза — сумка над головой, которую она использует в качестве укрытия от непогоды, совершенно не помогает. Приходится упорно идти дальше, стиснув зубы. Из-за быстрого шага лужи под подошвой её ботинок плескаются в разные стороны, иногда пачкая подол чёрного плаща, однако она не сбавляет шаг, продолжая упрямо ступать по любым неровностям асфальта, в которых скапливается дождевая вода — чем быстрее она окажется дома, тем больше часов для сна у неё будет. А поспать ей надо.

Светофор заставляет её остановиться, но только лишь для того, чтобы она раздражённо посмотрела по сторонам и, увидев, что машин и близко нет, двинулась дальше. Пешеходная разметка преодолевается за каких-то несколько секунд, а огонёк, предупреждающий, что дорогу переходить нельзя, по-прежнему не меняет цвет.

Вновь опустив голову, она увеличивает шаг, и окружающим, хотя и отсутствующим на улицах, однако спрятавшимся в домах и со скукой смотрящим в окошки, наблюдая за бедными прохожими, которым не повезло оказаться в такую непогоду где-либо кроме дома, начинает казаться, что та вот-вот пустится бежать. Так и есть: по крайней мере, у неё проскальзывает мысль, что идти остаётся не так уж и много, стало быть, можно и добежать.

Подумав об этом, она и правда переходит на бег; в какой-то момент поднимает голову, переставая смотреть под ноги, чтобы убедиться в том, что на её пути нет никого, и замечает одиноко стоящую пожилую женщину, без зонтика, в непонимании озирающуюся по сторонам.

Нежное сердце Хейзел не позволяет пробежать мимо, и потому она, резко замедлившись, идёт к незнакомке и окликает её:

— Эй! С вами всё хорошо?

Женщина, не так резко, как если бы она не ожидала внезапно раздающегося голоса, несколько заторможенно, поворачивает голову в сторону приближающейся к ней девушки, промокшей под проливным дождём, несущей над своей головой маленькую сумочку в надежде, что это её хотя бы как-то спасёт.

— Мэм? — настороженно спрашивает она, остановившись возле женщины. — Вы заблудились? — уточняет, опуская сумочку.

Полным подозрения взглядом проходится по незнакомке, пытаясь понять, что с ней может быть не так: короткие каштановые волосы, ставшие совсем тёмными из-за дождя, обрамляют её лицо, выражение которого так и остаётся непонятным для Хейзел — поджатые губы и сдвинутые домиком брови выдают её тревогу и даже непонимание происходящего, а во взгляде читается не то ясность ума, не то недовольство, непонятно чем вызванное.

— Что это за улица? — шумный дождь заглушает тихий вопрос незнакомки, заставляя Хейзел чуть склониться, чтобы разобрать сказанное и ответить. — Но как же… Как же я здесь оказалась?

— Давайте я вас провожу? — предлагает она, и её улыбка освещает это мрачный день. — Где вы живёте?

Ответ её удивляет: дом женщины находится в пяти кварталах от места, где они сейчас стоят. Девушка поджимает губы, вместе с тем стирая улыбку с лица, и невольно кидает взгляд вдаль, прямо в ту сторону, куда им сейчас, по идее, нужно. Но ведь идти под проливным дождём — глупо, особенно, когда до квартиры остаётся всего пара десятков футов.

— Давайте так, — Хейзел подходит к ней практически вплотную и берёт под локоть, не обращая внимание на то, как мокрая поверхность коричневого плаща незнакомки неприятно ощущается под пальцами. — Мы сейчас зайдём ко мне домой и уже оттуда позвоним кому-нибудь из ваших родственников… У вас же есть кто-то, кто сможет помочь?

— Оззи… Оззи поможет, — самозабвенно произносит женщина, медленно кивая. Хейзел, в голове которой тут же проносится мысль о том, кем же может быть этот Оззи, ободряюще улыбается и начинает двигаться в сторону своего дома, вместе с тем ведя туда незнакомку. — Он всегда помогает.

Помощь незнакомым людям, не пойми как оказавшимся посреди улицы с полным непониманием, как это произошло, явно не входила в планы Хейзел. Она намеревалась прийти домой, наспех что-то съесть и сразу же лечь спать несмотря на то, что ещё рано — всего четыре часа дня; ведь к вечеру она уже должна быть на ногах, чтобы зарабатывать те гроши, которые ей платят за проделанную работу. Однако судьба всегда подбрасывает сюрпризы в неспокойную жизнь, то ли проверяя на прочность, то ли просто насмехаясь.

Когда они доходят до подъезда, Хейзел быстро достаёт ключи и пускает женщину внутрь первой, чтобы та, пусть и на долю секунды, меньше зябла под дождём. Квартира находится на втором этаже, так что им предстоит одолеть целый лестничный пролёт, что не совсем легко, если учитывать, что у незнакомки проблемы с суставами, из-за чего ей несколько тяжело куда-то подниматься.

— Вот мы и пришли, — ободряюще говорит Хейзел, поворачивая ключ в замочной скважине. — Проходите, — пускает внутрь незнакомку, искренне надеясь, что та и правда мало что понимает в сложившейся ситуации, а не разыгрывает спектакль ради какой-то цели: всё же в Готэме опасно доверять даже безобидным пожилым женщинам. — Как вас зовут? — интересуется она, уже оказавшись внутри своей крохотной квартирки.

— Фрэнсис, — отвечает та, осматривая скромные апартаменты. — У тебя такая милая квартира!

Этот, казалось бы, незначительный комплимент вводит Хейзел в ступор на некоторую долю секунды, ведь её жильё подходило под любое описание, но явно не было таким, каким его охарактеризовала Фрэнсис: крохотная прихожая, переходящая в небольшую гостиную, которая по совместительству является ещё и спальней, потому что в углу ютится небольшая кровать; приоткрытая деревянная дверь, на которую и взглянуть страшно из-за множества царапин и даже парочки надписей от прошлых владельцев, ведущая в тесную кухню, где может развернуться один человек и то с трудом; наконец, ещё одна дверь со стеклянными вставками, несколько из которых выбито, что не добавляет помещению красоты; обои неприятного грязно-коричневого цвета в некоторых местах отходят от стен, а в одном углу и вовсе оторваны, давая возможность лицезреть голый бетон.

— Спасибо, — поколебавшись, всё-таки отвечает хозяйка квартиры. — Меня зовут Хейзел, — женщина поворачивается к ней и загадочно улыбается, вызывая у неожиданной спасительницы смущение. — Боже! — резко восклицает она, отчего Фрэнсис вздрагивает. — Извините. Иногда я бываю резкой… — смазанно извиняется та. — Снимите же плащ, он ведь мокрый! — она вмиг обходит женщину и стаскивает с неё верхнюю одежду, после чего аккуратно вешает на крючок возле входной двери. — Остальная одежда сухая?

— Да-да, — отмахивается она, кивая. — Плащ сдерживает влагу.

— Хороший плащ, — чуть приподняв брови, кидает Хейзел, стаскивая с себя верхнюю одежду и разуваясь.

— Это Оззи мне купил, — скромно улыбается Фрэнсис. — Он так заботится обо мне, так заботится!

— Можете разуться, у меня есть тапочки, — присаживаясь на корточки и открывая нижний ящик, сдержанно произносит девушка. — Оззи — это ваш сын?

— Да, да… — садясь на небольшой пуфик около входа, кивает женщина. — Он часто приезжает ко мне, знаешь…

— Давайте помогу, — увидев, что Фрэнсис сложно разуться, Хейзел предлагает ей свою помощь, после чего быстро стаскивает с неё низкие сапожки. Протягивает тапочки и выпрямляется. — У вас с собой телефон? Можете позвонить сыну?

— Ох, конечно, конечно! — живо кивает она и подходит к своему плащу, доставая из кармана телефон. — Так… сейчас… — бормочет, ища нужный контакт. Девушка терпеливо дожидается момента, когда та прикладывает телефон к уху. — Оззи! Да, да… Подожди, сынок, — тихонько посмеиваясь, останавливает она его. — Я забрела в какой-то неизвестный райончик, а тут ещё и ливень… Что? В смысле «опять»? — непонимающе трясёт головой. — Да нет же, забери меня отсюда, и всё! — с толикой раздражения произносит она. — А мне почём знать, где я? В квартире, с Хейзел…

Поняв, что, вероятнее всего, её спрашивают адрес, девушка жестами просит дать ей трубку; к счастью, женщина сразу это понимает и протягивает ей телефон.

— Алло, это Хейзел… — вежливо начинает она.

— Да-да, понял я уже, — по ту сторону раздаётся раздражённый голос. — Адрес какой? — девушка послушно отвечает, после чего слышится тяжёлый вздох. — Ты бы ещё в Нэрроуз жила… Если с моей матери хотя бы волосок слетит, пока я еду, тебе несдобровать.

И бросает трубку, не давая поражённой девушке ничего ответить. Та лишь протягивает телефон его владелице и виновато улыбается.

— Обещал приехать как можно скорее, — оповещает она. — Вы не хотите чаю? После такой прогулки он бы не помешал, — женщина кивает, улыбаясь. — Отлично, тогда можете пока присесть, — девушка указывает в сторону небольшого старого диванчика, который, по-хорошему, нужно почистить.

Во время приготовления чая на крохотной кухоньке Хейзел думает об этом Оззи, который несколько грубо повёл себя с той, кто, по сути, спас его мать. Мысль, до этого промелькнувшая лишь раз, крепко закрепляется в черепной коробке и мысль эта о том, что сидящая в комнате женщина — та, кому обязан своим рождением никто иной как Освальд Кобб, которого из-за хромающей походки прозвали Пингвином. Большинство сокращает его имя до простого Оз. Много ли людей в Готэме, которых так называют? Хейзел в этом очень сомневается, а потому ожидание сына незнакомки заставляет её немного нервничать: если это действительно тот самый Оз, то его недружелюбное обещание, кинутое вместо прощания, вполне может быть приведено в действие, ведь Пингвин — известный преступник, крутящийся возле семьи Фальконе, которая стоит во главе криминального Готэма. А если он обвинит её в том, что Фрэнсис оказалась на не знакомой ей улице? А если сама Фрэнсис так скажет? А если это вообще всё подстроено?

Она прикрывает глаза. Какой-то частью мозга понимает, что всё это — лишь пустые накручивания, однако в последнее время в её жизни хватает преступников и особенно угроз от них, поэтому сложно не видеть везде опасность. И тем не менее, она притащила в свой дом незнакомку. Она, чёрт возьми, сделала это. Пути назад уже нет.

Чайник вовремя закипает, вытаскивая Хейзел из всех этих раздумий. Она быстро наливает кипяток в кружку, в которую заранее положила пакетик зелёного чая, и несёт это Фрэнсис.

— Ох, ты так добра, так добра! — восклицает женщина, и взгляд её, который секундой ранее не выражал ровным счётом никаких эмоций, становится живым и даже жизнерадостным. — Спасибо, милая, — благодарит она, аккуратно беря в руки чашку.

— Если вам нужно что-то ещё, вы только скажите, — гостеприимно улыбается Хейзел, после присаживаясь на диван. — Как вы сюда попали? — спрашивает, однако тут же понимает, как глупо может звучать этот вопрос. — Ну то есть… Вы же не сюда шли, верно?

В её сердце до сих пор теплится слабая надежда на то, что Фрэнсис действительно просто дезориентировалась из-за непогоды: ведь в такой ливень опустишь голову, пытаясь скрыться от дождевых капель, и не заметишь, как пройдёшь мимо своего квартала — такое случается. Однако вспоминая небрежно заданный вопрос «Как же я здесь очутилась», Хейзел понимает, что вероятность такой невнимательности достаточно мала и что, скорее всего, дела обстоят плохо.

И она знает, каково это.

— Наверное, просто пропустила поворот, — неспокойно отвечает Фрэнсис, опуская взгляд на кружку, о которую греет собственные ладони. Девушка на это лишь подозрительно прищуривается, пытаясь понять, что происходит с её собеседницей; вернее, убедиться, что страшная догадка является правдой. — Хотела приготовить яблочный пирог, но не нашла в доме муки, представляешь! — нервно усмехается она.

— И вы пошли в магазин? — стараясь звучать нейтрально, уточняет Хейзел. В ответ получает утвердительный кивок головой. — Вы хотели прогуляться, поэтому пошли не в ближайший магазин? — осторожно спрашивает она, надеясь, что её вопросы не заставят Фрэнсис чувствовать себя неловко или, что ещё хуже, что она не разозлится на неожиданную спасительницу.

— Да нет же, кому взбредёт в голову гулять в такую погоду? — в её голосе отчётливо слышится возмущение. — Магазин находится практически рядом с домом.

— И тем не менее, вы пришли сюда, — тихо озвучивает свои мысли девушка и тут же получает хмурый взгляд со стороны собеседницы. — Осторожнее с чаем, он пока слишком горячий, — резко меняет тему, мягко улыбаясь. Фрэнсис, посмотрев ещё пару секунд на неё, кивает и вновь переводит взгляд на чай, уже ничего не отвечая.

Хейзел не нужно больше никакого подтверждения её догадкам, да и к тому же, дальнейшие вопросы могут вызывать у женщины не только подозрения, но и чувство дискомфорта, а это уже совсем ни к чему. Теперь в голове крутится много вопросов, в том числе и те, что касаются Оззи, который всё ещё в пути: заботится он о своей матери, потому что знает, что с ней происходит, или, наоборот, даже не подозревает? Но ведь, судя по её некоторым фразам, он её любит, стало быть, и знает. Но как тогда так вышло, что она оказалась совсем одна посреди улицы, которая находится в другом районе, не в том, где она живёт? Как так получилось, что она не понимала, как здесь очутилась? Нет, если бы о её состоянии знали, точно бы не позволили такому случиться.

Сердце Хейзел на миг болезненно сжимается, заставляя ту отвести взгляд от Фрэнсис. Такое поведение девушке более, чем знакомо: в её жизни был человек, который точно так же не понимал, как очутился на незнакомой улице, если всего лишь хотел купить хлеб к обеду; не понимал, как дошёл до другого конца Готэма, если ещё с утра находился в своей постели; не понимал, как не смог дойти до ближайшей аптеки, хотя местность была хорошо знакома. Конечно, это не было началом; отвратительный недуг появился раньше, тогда, когда тётушка Энн стала находить вещи не на своих местах, однако это было некритично. По крайней мере, казалось таковым. Потом всё стало только хуже.

Ощутив, как в районе груди развёрстывается зияющая дыра боли и отчаяния, Хейзел, оповестив гостью, что отлучится попить воды, поднимается и проходит на кухоньку, где с силой вцепляется в края кухонной тумбы до побелевших костяшек, до скрипа стиснутых зубов. Зажмуривается, стараясь не думать о том, что Фрэнсис — да вообще кого-либо — может ожидать такая же участь, как и тётушку Энн.

Но это жизнь, а жизнь не любит, когда всё вокруг у всех хорошо.

Хейзел делает глубокий вдох и осторожно открывает глаза, словно боясь увидеть перед собой что-то ужасное, однако на деле взгляд утыкается в стену, с которой местами откололась плитка. Лёгкий, но весьма ощутимый оттенок тревоги камнем давит на самое сердце, и девушка, пытаясь хотя бы сколько-то успокоиться, начинает ковырять указательным пальцем плитку: она и так рано или поздно вся отойдёт, так что нет смысла об этом беспокоиться — успокаивает, и это уже радует.

Через несколько мгновений одёргивает себя — плохая привычка, а от всего плохого, как учила тётушка Энн, нужно избавляться. Хейзел сжимает руки в кулаки, опираясь о кухонную тумбу, и поворачивает голову влево, кидая опасливый взгляд на дверь; теперь не только непонятно, чего стоит ожидать от того, кто приедет, но и стоит ли ему говорить о том, что она сама заметила — ведь, может, о недуге уже знают, и лишнее упоминание об этом приведёт человека в ярость. Ничего нельзя исключать.

Поняв, что уже достаточно долго «пьёт воды», девушка возвращается в гостиную и непринуждённо улыбается, словно несколькими мгновениями ранее не испытывала никаких тревожных чувств. Фрэнсис обращает на неё внимание не сразу, увлечённо смотря в окно.

— Там что-то интересное? — вполне искренне интересуется хозяйка квартиры и, дождавшись, когда женщина вопросительно на неё взглянет, кивает в сторону окна. — Или просто рассматриваете вид из окна?

— Там на балконе, что напротив твоей квартиры, что-то висит, но я не могу разобрать, что именно, — Фрэнсис вновь переводит взгляд на окно. — Милая, может, ты увидишь?

Хейзел подходит к подоконнику и всматривается в дом напротив, прямо туда, куда указала женщина. Сначала ничего не кажется странным: вещи сушатся на бельевой верёвке, протянутой прямо на балконе — типичная ситуация для такого района; правда, странно то, что кто-то решил посушить покрывало (или одеяло) в ливень. Очередной порыв ветра колышет его, и Хейзел видит на белоснежной ткани огромное красное пятно; если бы она не жила в Готэме, то наверняка бы подумала, что кто-то пролил соус или что-то вроде того, но ведь этот город бьёт все рекорды по уровню преступности, так что, вероятнее всего, это пятно крови. Сомнений практически нет.

— Кажется, это всего лишь одеяло, — решив, что женщине не нужно знать о вещах, которые могут вызывать неприятные эмоции, отвечает девушка.

— Кто-то сушит вещи на балконе в такой дождь? — следует вопрос, не лишённый скептицизма.

— Может, хозяин просто куда-то уехал, — пожимает плечами Хейзел.

Посмотрев ещё пару секунд на окровавленное одеяло, она уже собирается отойти от окна, как вдруг её внимание привлекает подъезжающая к дому машина, которую не заприметить достаточно трудно, ведь она мало того, что дорогая (а дорогие — или вообще какие-либо — машины в этом районе являются редкостью), так ещё и сливового цвета. С большим интересом Хейзел наблюдает за её движением, намереваясь увидеть владельца; через минуту, или даже меньше, автомобиль останавливается, и оттуда выходит грузный мужчина, практически сразу же распахивая чёрный зонт, чтобы не намокнуть под непрекращающимся ливнем. Девушка напряжённо следит за тем, как он, прихрамывая на правую ногу, направляется именно к её подъезду.

Это точно тот самый Оз, которого все называют Пингвином. Когда у Хейзел ещё был телевизор, она видела этого человека в новостях — он всегда был не так далеко от Кармайна Фальконе, которого не так давно убили. Однако она совершенно не припомнит, видела ли вообще сливовую машину ранее. С другой стороны, Оз вряд ли ходит там, где появляется девушка.

Предположив, что может ошибаться, Хейзел ничего не говорит своей гостье о сливовой машине, вместо этого предпочитая отвернуться от окна с неизменно-милой улыбкой, которую научилась держать за последние годы — работа требует. Не кидает даже мимолётного взгляда на входную дверь, чтобы не выдать себя: сейчас Фрэнсис нельзя давать поводов для подозрений в чём-либо.

Только Хейзел хочет спросить, не желает ли женщина ещё одной порции чая, ведь кружка в её руках оказывается уже практически пустой, как во входную дверь кто-то настойчиво стучит. Строить догадки о том, кто же это может быть, не приходится: времени прошло как раз достаточно для того, чтобы войти в подъезд и подняться на второй этаж; а в дом никто не заходил, кроме…

— Должно быть, это ваш сын, — немного обрадовавшись, что про женщину и впрямь не забыли, произносит девушка. — Сейчас узнаем!

За три шага она оказывается у двери; глазка нет, так что приходится сразу же открыть. Едва успев взглянуть на лицо пришедшего, Хейзел отходит в сторону, чтобы пропустить на этот раз званного гостя. Осторожно закрывает дверь и разворачивается, наблюдая, как грузный мужчина в чёрном кожаном плаще, прихрамывая, направляется к Фрэнсис.

А ведь он даже не разулся — теперь придётся мыть полы, чтобы убрать всю грязь, которую он с собой притащил прямиком с улицы!

— Как ты? — с нежной обеспокоенностью, которая никак не состыкуется с грубоватым голосом, спрашивает мужчина, остановившись перед Фрэнсис и чуть склонившись к ней. — Ты снова забыла про таблетки?

— Ой, да не нужны они мне, Оззи!

Дальнейшие причитания женщины Хейзел совсем не слушает; всё, что сейчас занимает её мысли, была только что сказано — таблетки. Выходит, они знают о её недуге. Но почему тогда Оз так равнодушно относится к своей матери? Почему не наймёт того, кто проследит за принятием таблеток, кто позаботится о ней, пока его нет рядом? Или же такой человек есть, просто… просто что? Он слишком безалаберный, чтобы упустить того, о ком должен заботиться?

Резкий разворот Пингвина на сто восемьдесят градусов мигом останавливает все вертящиеся в голове вопросы, и вот уже Хейзел прямо глядит на пришедшего, рассматривая его за те пару секунд, что он к ней подходит: из-за того, что глубоко посаженные тёмные глаза то и дело щурятся, появляются морщинки вокруг них, острый нос и тонкие губы не привлекают особого внимания, чего нельзя сказать о глубоком шраме на правой щеке.

— Ты, — он указывает пальцем на девушку, останавливаясь прямо перед ней: ни шага расстояния. — Как тебя зовут?

— Хейзел Уэбстер, — отчего-то отвечает она полное имя, хотя наверняка можно было и не называть фамилию. Спрашивать в ответ, как зовут его, не решается: и так ведь знает; да и он по её осторожно-заинтересованному взгляду понимает это.

— Где ты её нашла? — спрашивает Оз таким тоном, словно это допрос. — Почему привела сюда? — недружелюбие голоса даёт понять, что никаких благодарностей ждать не стоит. Впрочем, Хейзел они и не нужны.

— Она стояла совсем недалеко от моего дома, одна, прямо под дождём, — с лёгким оттенком неспокойствия отвечает она, удерживая зрительный контакт. — Фрэнсис явно не понимала, что происходит, поэтому я привела её к себе: здесь сухо и тепло. Как раз то, что нужно для ожидания, — заканчивает девушка, и взгляд её становится твёрдым, говоря вместо неё, что её не получится задавить авторитетом и наличием власти и что она ожидает общения на равных.

— Ясно, — недовольно бросает Пингвин и на секунду оборачивается на свою мать.

— У неё деменция, правда ведь? — с тлеющей надеждой на отрицательный ответ шёпотом уточняет она, заставляя собеседника в этот же миг вновь развернуться к ней и грозно смерить взглядом.

— А ты психиатр что ли? — со злой насмешкой, без намёка на улыбку, спрашивает он.

— Нет, но я знаю, что это такое. Действительно знаю, — вкрадчиво отвечает девушка, однако выражение его лица не меняется. — Ей нужен постоянный уход и…

— Хорошо, — приподнимая брови, подозрительно просто соглашается тот, отчего Хейзел недоумевающе распахивает глаза, не сдерживая удивления. — Ты ей понравилась, — он несколько высокомерно оглядывает её с ног до головы, и это, казалось бы, незначительное действие с его стороны продолжает фразу за него: «А мне — нет», однако вслух ничего такого не высказывается. — Вот ты и будешь с ней сидеть.

— Что? — не до конца понимая, сарказм это или правда, переспрашивает она, вызывая у собеседника раздражение.

— У тебя со слухом проблемы? Тогда ты не подходишь…

— Я прекрасно поняла, что ты от меня хочешь, — с толикой злости прерывает его речь, полную насмешки. — Но… вот так просто предлагать такую работу совершенно незнакомой девушке?

— Ты понравилась моей матери, — он приближается к Хейзел, сокращая расстояние между ними до минимума. — Привела сюда, позаботившись, чтобы она не промокла окончательно. Заставила позвонить мне, а потом проследила, чтобы с ней ничего не случилось за время, пока я еду. Тебе ещё нужны причины? — чуть нервозно уточняет он, конечно, не без сарказма.

— Я не могу, — отказывается девушка, качая головой.

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько тебе платят в неделю? — с заканчивающимся терпением спрашивает он.

— Где-то около… тысячи четыреста, — наспех посчитав, отвечает она. — Или тысяча пятьсот.

— Плачу две тысячи, — тут же предлагает Оз, всем своим видом показывая, что отказа не приемлет.

— Что я должна буду делать за эти деньги? — уже с толикой заинтересованности уточняет Хейзел: деньги ей нужны и очень много, а такого не заработаешь на её нынешних работах.

— Просто следить за тем, чтобы она принимала таблетки и никуда не уходила. Говорить с ней, спасать от одиночества… и всё в этом роде, — неопределённо качает он головой. — Убирать дом и готовить не нужно, — Хейзел в подозрении щурится, ища здесь подвох: зарплата для такой работы высоковата. — Решайся быстрее, — нетерпеливо поторапливает он.

— Круглосуточно?

— Нет, на ночь ты будешь уходить. Скажем, с девяти до девяти. Короче, ты согласна? — уже с явным раздражением, явно не желая больше тратить на разговоры и секунды, требует ответ.

— Согласна.

— Так бы сразу, — всё равно с недовольством бормочет он и отворачивается, вновь обращаясь к своей матери и оповещая, что пора ехать домой.

Прощание с гостями проходит достаточно быстро: Хейзел помогает Фрэнсис обуться, та её благодарит, приговаривая, что она очень мила, а Пингвин в это время наблюдает за обеими, то и дело переводя взгляд с одной на другую. После того, как он помогает своей матери надеть плащ, она вновь разворачивается к девушке и тепло ей улыбается, на этот раз ничего не произнося. Хейзел улыбается в ответ, однако, переведя взгляд на мужчину и увидев, что выражение его лица не выражает положительных эмоций, вмиг становится серьёзной.

Когда гости уходят, она закрывает дверь и в задумчивости стоит ещё несколько секунд, не убирая ладони с дверной ручки. Затем разворачивается и, смотря на грязные следы, оставшиеся от подошвы ботинок мужчины, размышляет, что теперь ей делать с работой, которая должна начаться буквально через пару часов: ещё утром она даже подумать не могла, что простая помощь пожилому человеку приведёт её к работе, которая сможет предложить больше денег, чем те две, что есть сейчас.

И всё же её не покидает ощущение, что здесь есть какой-то подвох.

Первый рабочий день с Фрэнсис прошёл без происшествий: Хейзел не сделала чего-то глупого или раздражающего, Оз, который лично довёз девушку до нужного дома, попутно рассказав о её обязанностях более подробно, практически ни разу не нагрубил, а сама его мать никуда не вышла без присмотра и, следовательно, не потерялась.

В половину десятого вечера Хейзел возвращается домой. Как и всегда, заходит в подъезд, поднимается на второй этаж, удивляясь тому, что лампочка на лестничной площадке работает и что её никто ещё не скрутил, запускает руку в карман плаща, чтобы достать ключи, и замирает: коврик возле входной двери сдвинут; едва заметно, меньше, чем на дюйм, но сдвинут. Она кидает опасливый взгляд на дверную ручку, не замечая ничего необычного, однако это не заставляет затихнуть зарождающуюся где-то глубоко в сердце тревогу.

Кто-то мог просто задеть коврик, проходя мимо; конечно, такую ситуацию сложно представить, ведь для этого нужно было бы значительно отойти от лестницы, но допустим, что человек… просто ошибся дверью. Может, перепутал этаж? Или искал квартиру друга? Могло случиться что угодно, из-за чего коврик чуть подвинули.

Хейзел обязательно бы поверила в такую случайность, если бы не тот факт, что теперь она работает на Пингвина, который занимает далеко не последнее место в преступном Готэме. Если прибавить ещё и то, что за девушкой следят (постоянно или время от времени — ей, увы, неизвестно), то можно сделать простой вывод, что недоброжелатели уже прознали о её новой деятельности. Ведь не просто же так Оз станет заходить в квартиру к какой-то девушке из бедного райончика?

Она так и не вытаскивает ключи из кармана; вместо этого продолжает смотреть на дверную ручку, словно ожидая, как кто-то выскочит из квартиры. На душе становится совсем неспокойно — они запросто могли вскрыть замок и проникнуть внутрь. А если они так поступили, то не просто так: стоит ожидать очередных угроз, неизвестно чем подкреплённых.

Делает шаг назад, едва заметно качая головой и наконец отворачиваясь от двери в сторону лестницы. Взгляд беспорядочно перепрыгивает с перилл на ступеньки, со ступенек — на пол, с пола — на пододвинутый коврик, и так по кругу. Конечности холодеют, и уже до боли знакомое чувство расползается по всему телу Хейзел — страх; как зыбучий песок: медленно утягивает в себя, не давая возможности выбраться. Ноги деревенеют, отказываясь подходить к лестнице.

Рваный вдох, и девушка, стиснув зубы и сжав руки в кулаки, сдвигается с места. Медленно, стараясь не издать ни звука: если в её квартире действительно кто-то есть, он может подслушивать. Невольно проносится мысль, что отсутствие дверного глазка прямо сейчас очень кстати — так Хейзел может остаться незамеченной. Но что она будет делать дальше?

Этот невинный вопрос настигает её на лестничном пролёте между этажами, заставляя остановиться и замереть. Испуганно переводит взгляд наверх, туда, где находится её квартира, и слышит какие-то доносящиеся оттуда звуки. Или ей это уже мерещится? Да нет же, это… звук открывающейся двери.

Сердцебиение вмиг учащается, и вот Хейзел уже сбегает по лестнице на первый этаж, с ужасом понимая, что шаги, раздающиеся пока что не так близко, сначала слышатся равномерными, а затем ускоряются. Сомнений в том, что это именно тот, о ком она думает, почти не осталось. Когда она толкает дверь подъезда, выбегая на улицу, шаги раздаются ближе, но всё ещё не за спиной.

— Чёрт… — выдыхает Хейзел, отдалившись от дома на несколько футов, и оборачивается: мужчина в чёрной одежде вырывается из подъезда и тут же поворачивает в её сторону. — Чёрт! — паникующим шёпотом вновь ругается она себе под нос, переходя на бег.

Долго играть в эту бессмысленную погоню не получится, нужен план. Что вообще от неё хотят? Снова напомнить об этих чёртовых деньгах, вокруг крутится их мир? Или выведать — а может и выбить — информацию о вчерашнем неожиданном госте и извлечь из этого хотя бы какую-то выгоду? В любом случае, с этим нужно что-то делать, причём, срочно, потому что она не привыкла к длительным вечерним пробежкам.

Едва ли пробежав квартал, она заворачивает за угол и резко переходит на шаг, часто дыша; ей кажется, что лёгкие сейчас сгорят, а икры ног нещадно сводит от такой непривычной активности. Хейзел вновь оборачивается, ожидая преследователя, и параллельно нащупывает в кармане электрошокер, судорожно делая наброски плана на ближайшие несколько секунд.

В свете фонаря показывается тень, а через секунду и сама фигура преследователя. Хейзел гордо приподнимает подбородок, стискивая зубы и всем своим видом показывая, что её нельзя испугать, хотя сердце колотится как бешеное, чуть сбивая дыхание. Мужчина делает шаг ей навстречу, и она видит лишь его глаза; все остальные части лица скрыты чёрной тканью, на голову вдобавок натянут капюшон.

Она никогда не видела его лица. Ни его, ни тех двух других. Они всегда маскируются. Имён она и подавно не знает.

Преследователь останавливается прямо перед ней, и тогда она крепче сжимает электрошокер в кармане плаща. Смотрит на него со страхом, хотя и старается спрятать его за стеной храбрости и спокойствия; получается плохо, и мужчина хитро прищуривается.

— Невежливо убегать от разговоров, Уэбстер, — подаёт голос, абсолютно лишённый злости. — Второй день подряд возле твоего дома останавливается машина фиолетового цвета, — он переходит сразу к делу, не церемонясь. Хейзел молча смотрит в его тёмные глаза, поджидая момент. — И сегодня утром ты в неё садилась. Не хочешь ничего рассказать?

Девушка пожимает плечом, словно не понимая, о чём идёт речь. Похититель окончательно сокращает расстояние между ними и с притворной заботой поправляет воротник её плаща, заставляя ту напрячься всем телом.

— В Готэме фиолетовая машина только у Пингвина, — недружелюбно продолжает он, не отнимая руки от её плаща. — Что вас связывает?

Вместо ответа Хейзел резко вытаскивает электрошокер из кармана и приставляет к шее преследователя, нажимая на кнопку. Чужие пальцы тут же отцепляются от неё, однако она не отпускает его ещё несколько секунд; когда видит, что мужчина начинает терять сознание, отталкивает его, и тот совсем неаккуратно падает на землю, лишённый сознания.

И всё-таки она ни разу не пожалела о потраченных на такой мощный электрошокер деньгах — это слишком полезная для Готэма вещь.

Совершенно не понимая, сколько времени преследователь проваляется без сознания, девушка быстро прячет электрошокер обратно и садится на корточки, начиная обыскивать чужие карманы на предмет хотя бы каких-то документов. В карманах куртки — ничего, однако в заднем кармане штанов она обнаруживает водительское удостоверение. Немного осмелев, Хейзел стаскивает с мужчины капюшон, а затем опускает ткань, прикрывавшую половину его лица, и сравнивает внешность, убеждаясь, что это его документы. Всё сходится. Теперь у неё есть хотя бы что-то.

Не желая больше здесь задерживаться и испытывать судьбу, она поднимается и уходит прочь; куда идти — сама не знает, однако становится совершенно понятно, что дома её будут ждать. Нужно какое-то безопасное место, где её не станут искать или куда просто побоятся сунуться. Но у неё совершенно нет вариантов, кроме как затеряться на людной улице, однако и там её через некоторое время найдут — это лишь вопрос времени.

Петляя между кварталами, Хейзел нервно закусывает внутреннюю сторону щеки. Сердцем снова овладевает тревога, из-за которой навязчивые мысли вертятся вихрем в голове: ей некуда идти, её найдут, из неё хотят вытянуть информацию любой ценой, за ней следят, её просто так не оставят в покое; от всего этого ей становится совсем плохо, и она вынуждена остановиться посреди одной улицы, по которой снуют люди, и отойти к стене неизвестного кирпичного здания. Опускает голову, чуть сгибаясь, и пытается восстановить сбившееся из-за смешанных чувств дыхание. Прикрывает глаза и сжимает руки в кулаки так сильно, чтобы короткие ногти впились в кожу; физическая боль должна отвлечь и хотя бы как-то облегчить душевное состояние.

Она мысленно перечисляет все варианты ещё раз. Друзей нет — переждать у них не получится. Если прятаться по метро и беднейшим районам Готэма, они рано или поздно её найдут. Домой возвращаться в ближайшее время смысла точно нет. Разве что…

Сделав глубокий вдох, Хейзел открывает глаза и выпрямляется. Достаёт из кармана телефон, открывает список контактов и сразу же натыкается взглядом на недавно добавленный; он прямо так и записан — Оз Кобб. Она колеблется, всё ещё обдумывая этот вариант, кажущийся ей единственным на данный момент выходом. Самое плохое, что может случиться — он её пристрелит; но поскольку это могут сделать и её преследователи, то страшно от такой перспективы не становится.

Наконец осмелившись, она нажимает на кнопку вызова и прикладывает телефон к уху. Проходит три гудка, прежде чем он отвечает на звонок.

— Я не отвлекаю? — начинает Хейзел издалека, стараясь звучать спокойно, хотя волнение с каждой секундой становится всё больше, и она понимает, что чем раньше она изложит суть сложившейся ситуации, тем лучше.

— Смотря зачем звонишь, — с лёгкой усмешкой отвечает он.

— Меня преследуют, — выпаливает девушка, сжимая пальцы свободной от телефона руки в кулак. — Мне некуда идти, и… — трясёт головой, отмахиваясь от беспорядочных мыслей. — Они видели, как я садилась к тебе в машину сегодня утром. Они что-то хотят и точно не…

— Ты сейчас серьёзно? — с явным недовольством уточняет он, и по телу Хейзел пробегают неприятные мурашки. — Боже, ну что за день… Где ты?

— Я… сейчас, — она оглядывается в поиске указателей и, увидев его, называет улицу и номер дома, возле которого стоит. — Это в нескольких кварталах от…

— Да знаю я! — отмахивается Оз, перебивая девушку. — Жди.

И завершает звонок. Хейзел ещё пару секунд стоит, приложив телефон к уху, а после заторможенно моргает и убирает его обратно в карман плаща. По интонации собеседника не совсем понятно, что он захочет с ней сделать по приезде — то ли убить, чтобы его эта вся ситуация не касалась, то ли помочь, чтобы… что? Здесь причин уже нет.

Она нервно озирается по сторонам, пытаясь высмотреть в толпе людей того самого преследовавшего её человека, хотя разумом понимает, что вряд ли это получится — в конце концов, никто не знает, что она убежала именно сюда. С другой стороны, пока один преследовал её, другой мог просто наблюдать. Так сказать, на всякий случай. И эта мысль уже не даёт покоя Хейзел.

Хочет уже сделать шаг в сторону, чтобы хотя бы немного пройтись, как тут же одёргивает себя: ей сказали ждать, следовательно, никуда не уходить. Теперь в голове крутится лишь один вопрос: как долго придётся здесь простоять? Впрочем, через несколько минут ответ приходит сам собой; вернее, приезжает на машине сливового цвета и отворяет переднюю дверцу, как бы намекая на то, что нужно немедленно сесть внутрь. Хейзел это и делает.

— Сейчас за тобой тоже следили? — сосредоточенно спрашивает Оз, когда она садится в машину.

— Нет, — отвечает она, замечая, как крепко он сжимает руль; напряжён.

— Уверена? — уточняет, отъезжая от тротуара.

— Нет…

— Ты издеваешься надо мной? — с возмущением спрашивает он, прибавляя скорость. — Говоришь, не следили, но не уверена в этом?

— Боже, хорошо! — раздражённо закатывает глаза Хейзел. — Мне кажется, что за мной не следили. Такой вариант ответа устроит?

— Ты ещё и язвишь, — злобно усмехается он. — Кто за тобой следил?

— А это, — Хейзел тянется к карману, — занимательный вопрос. Давай-ка узнаем вместе… — выуживает из кармана чужие водительские права и читает: — Джеймс Хортон. Тебе о чём-нибудь говорит это имя? — осведомляется она, и в следующее мгновение Освальд выхватывает удостоверение из её рук и бегло рассматривает. — Эй, следи за дорогой! — восклицает она.

— Понятия не имею, кто это, — он отдаёт ей документ, и она убирает его обратно в карман плаща. — Как они у тебя оказались?

— Вырубила этого Хортона шокером. Забрала водительские права. Убежала. Позвонила тебе, — сухо отвечает Хейзел, неотрывно наблюдая за неизменяющимся выражением лица Освальда: нахмуренные брови и изогнутые в недовольстве губы. — Куда мы едем? — между делом спрашивает она.

— Туда, где тебя не станут искать, — оставляет он её без прямого ответа. — Ты уверена, что он видел, как ты садилась ко мне в машину утром?

— Абсолютно. Он прямо спросил, что нас с тобой связывает. Опережая твои вопросы: я ничего ему не рассказала, — он оставляет её дополнение без ответа. — Повезло, что я поняла, что он пробрался ко мне в квартиру, ещё не заходя в неё. В противном случае он бы застал меня врасплох, и тогда уже не получилось бы смолчать, — поджимает она губы.

— Судя по тому, что ты сказала по телефону, тебя преследует не один человек. Сколько их?

— Насколько я знаю, трое. Иногда они приходят ко мне домой по одному, как сегодня. Иногда застают врасплох в безлюдном переулке втроём. Бывали ситуации, когда один заталкивал в машину, а другой сидел за рулём, — говоря это, Хейзел с пустотой смотрит прямо на дорогу, а потому не замечает, как Освальд кидает на неё мимолётный взгляд, который выражает подозрение и толику обеспокоенности. — Вот имя одного и внешность я знаю, — грустно усмехается она, продолжая, — а остальные остаются загадкой.

— Как так получилось, что ты не видела их лиц? Это вообще возможно? — с недоверием восклицает он.

— Они всегда ходят в капюшонах, а на лица натягивают что-то вроде шарфов, — пожимает плечом Хейзел, игнорируя тон собеседника. — Имён и подавно не называют.

— Что ты такого им сделала, что они к тебе так прицепились?

— Долги, — коротко отвечает девушка, удручённо вздыхая.

— И ты, зная, что тебя преследуют, согласилась работать на меня? — обвиняющим тоном спрашивает Освальд, и Хейзел поворачивает голову в его сторону, в изумлении приподнимая брови. — Они следят за тобой, и могут через тебя выйти на мою мать и начать шантажировать меня!

— А может надо было уточнять эти детали, прежде чем брать на работу первую встречную? — она предъявляет встречную претензию, не сводя с него возмущённого взгляда. — Спросил бы, нет ли за мной хвоста, так я бы ответила!

— То есть это я ещё виноват? — на повышенных тонах переспрашивает он.

— Ну не я же поставила перед фактом незнакомку, что она теперь будет приглядывать за кем-то за деньги! — она саркастично улыбается, даже и не думая сглаживать разгорающийся конфликт. — Я не обязана рассказывать каждому встречному о своих проблемах, ясно?

Он ничего не отвечает, со злобой стискивая зубы, и она отворачивает от него голову, скрещивая руки на груди. В воздухе повисает напряжение, однако никто не осмеливается продолжать разговор. Через какое-то время машина останавливается, и Освальд не без холода в голосе говорит девушке выходить, что та и делает.

Хейзел едва успевает осмотреть здание, возле которого они остановились, ведь ей сразу же говорят поторапливаться; райончик не бедный, но и не самый богатый в Готэме: многоквартирный дом, как и всё в этом городе, не отличается особой жизнерадостностью цветов или необычностью строения, и это касается не только внешнего вида, но и того, что девушка видит внутри. А вот квартира, до которой они быстро добираются, явно лучше всех тех, в которых она жила.

Минималистичный стиль нравится Хейзел намного больше, чем отклеенные в некоторых местах обои и потрескавшаяся плитка в её собственной квартире. Кухня объединена с гостиной, а дверь в, вероятнее всего, спальню закрыта. Девушка замечает ещё одну дверь, на этот раз приоткрытую, и уже видит уголок раковины, догадываясь, что это ванная комната, как Освальд бесцеремонно вклинивается в её созерцание обстановки.

— Сколько они тебя уже преследуют?

Хейзел проводит его взглядом до самого дивана, возле которого он останавливается и кидает на кофейный столик ключи.

— Пару лет, — равнодушно пожимает она плечами. — Точно не могу сказать, не считала.

— И за всё это время ты от них не избавилась? — с презрительным удивлением спрашивает он, на что Хейзел с претензией выгибает бровь.

— Тебе не кажется, что, если они до сих пор меня преследуют, у меня не получается от них избавиться?

— Как будто ты пробовала, — кидает он с сарказмом, направляясь к напольной вешалке у входа, провожаемый красноречивым взглядом девушки. — Наверняка запугали тебя, что ты и слова против сказать не могла.

— Как приятно, когда обвиняют, не разобравшись, — недовольно протягивает она, наблюдая, как Освальд снимает с себя пальто. — Как можно избавиться от тех, чьих имён и лиц я не знаю? Ты думаешь, я не ходила в полицию? А когда те просто развели руками, не пыталась сбежать из Готэма даже несмотря на то, что денег у меня практически нет? Ты считаешь, я просто кивнула, когда меня поставили перед фактом, что я должна отдать крупную сумму денег?

— Ой, да понял я уже, хватит! — раздражённо восклицает он и поворачивается к ней. — И что, у тебя совсем нет никаких связей, чтобы с ними разобраться?

— Представь себе.

— Ладно, чёрт с этим… Долги за что?

— Тебе-то какая разница? — в голосе Хейзел едва различается враждебность. Она совершенно не любит, когда нагло врываются в её жизнь и требуют каких-либо объяснений. Особенно если они никого, кроме неё, не касаются.

— Если ты не понимаешь, — он чуть отворачивается в сторону повешенного пальто и запускает руку в карман, — из-за тебя жизнь моей матери находится под угрозой, — достаёт пистолет и направляет на девушку дуло. — Рассказывай, иначе пристрелю.

Хейзел стоит, не двигаясь; лишь с интересом прищуривается, словно пытаясь найти на лице Освальда ответ на вопрос, почему он и правда её не убьёт прямо сейчас. Когда он снимает пистолет с предохранителя, она лишь скрещивает руки на груди, чуть склоняя голову набок и ехидно улыбаясь; в светлых глазах плескается беспричинное озорство, а карие глаза напротив выражают недовольное непонимание.

— Тебе что, вообще плевать на свою жизнь?

— Мне нечего терять, — несмотря на улыбку, полную насмешки, голос ровный и холодный.

— Серьёзно? — с толикой разочарования спрашивает Освальд, опуская пистолет. — Вместо того, чтобы воспользоваться шансом и избавиться от тех, кто портит тебе жизнь, ты предпочитаешь получить пулю в лоб, лишь бы всё это побыстрее закончилось? — негодует он, в то время как улыбка сползает с лица Хейзел. — Хочешь умереть? Так пожалуйста — иди! — рукой указывает на дверь. — Наткнёшься на преследователей, глядишь, и убьют. Но учти, — он делает шаг вперёд, приближаясь к девушке, и грозно выставляет указательный палец, — за смерть в трущобах награды не дают. Всем плевать на тебя, твою жизнь, твои проблемы, — повисает небольшая пауза, в которую никто из них не смеет прервать зрительный контакт: она ищет подвох в его речи, а он ждёт, когда до неё дойдёт смысл его слов. — Так что принять свою смерть, как последний трус, или бороться за свою жизнь, цепляясь за все имеющиеся возможности, — решать тебе.

— Спасибо за вдохновляющую речь, — выпрямляясь, начинает Хейзел, — но меня одолевают большие сомнения, что ты — моя возможность.

— Правда? — с сарказмом спрашивает он, вызывая у девушки лёгкое недоумение. — А позвонила ты мне, чтобы… — с вопросительной интонацией начинает он, подначивая её продолжить.

— Чтобы предупредить о возможной опасности, которая теперь касается и Фрэнсис, — твёрдо отвечает она, сжимая руки в кулаки.

— Ты знала, что я могу тебе помочь, — не соглашается он, — поэтому и позвонила. В противном случае могла бы просто сбежать и больше не появляться в доме моей матери.

— Так делают только те, кому плевать на остальных, — упрямо возражает Хейзел, и Освальд с насмешкой приподнимает брови. — Если я не прохожу мимо нуждающихся в помощи, то подавно и не оставлю тех, на кого смогла навлечь неприятности. Я не из тех, кто везде ищет выгоду, — качает она головой, и в её глазах читается твёрдое упрямство. — Если совсем не помогать никому, то этот мир окончательно сгниёт.

— Посмотрите-ка, мать Тереза нашлась! — едко усмехается он, однако этим не вызывает ответной реакции. — Делаешь добро, пока другие на этом наживаются.

— Кто-то же должен это делать, — с едва уловимым укором в голосе отвечает она и, не давая ему сказать что-то в ответ, продолжает: — Долги за наркотики, алкоголь и азартные игры. Ты спрашивал, — на всякий случай поясняет она.

— Боже, ну и наборчик… — коротко усмехается он и тут же его выражение лица сменяется на серьёзное. — От кого эти долги? Явно не твои.

— Родители оставили такой подарок после своей смерти, — без эмоций, с полностью расслабленным лицом, отвечает Хейзел. — Обычно родители оставляют в наследство жильё, а мои сочли хорошей идеей повесить на меня долги, — протягивает она, вызывая смешок со стороны Освальда. Вопросительно приподнимает бровь, с претензионной улыбкой.

— Ирония судьбы она такая, — поясняет он, а затем возвращается к теме разговора. — И какая сумма?

— Осталось примерно полмиллиона. Четыреста семьдесят одна тысяча, если быть совсем точной, — увидев, что её собеседник ничего не отвечает, видимо, ожидая, что это какая-то шутка, добавляет: — Они совсем не платили, вот и накопилась приличная сумма.

— И ты думала, что сможешь всё выплатить? Деточка, тебе бы поменьше самоуверенности…

— А что мне оставалось делать? — холодно осведомляется она. — Никаких друзей, которые могли бы разобраться с ними, у меня нет. Скрыться от них невозможно: пробовала сбежать из Готэма да не получилось — они поджидали прямо на платформе. В полицию сколько бы ни обращалась, всё без толку, ведь никаких доказательств в подтверждение всей этой истории у меня нет, я банально даже не знаю лиц и имён. Несколько раз пыталась записать их угрозы на диктофон, но они всегда об этом догадывались и очень доходчиво объясняли, что так делать не надо. Остаётся только выплачивать долг. Если этого не сделаю, то… — на миг она прерывается, цепляясь нерешительным взглядом за повешенное на крючок пальто, — они найдут применение моему телу, — она морщится от этой мерзкой фразы, которую услышала в самую первую встречу с ними.

Освальд ничего не отвечает, лишь смотрит с угрюмой настороженностью. Это длится около минуты, прежде чем он обходит Хейзел и направляется прямо к двустворчатой двери; девушка провожает его безэмоциональным взглядом, просто наблюдая, как он скрывается в, кажется, спальне. Проходит несколько секунд, и она уже начинает непонимающе хмуриться, однако по-прежнему не сдвигается с места, оставаясь у входа. Через какое-то время Освальд снова появляется в поле зрения и, подходя ближе к Хейзел, протягивает ей белоснежную рубашку.

— Переночуешь сегодня здесь, — в его голосе нет ничего приближенного к предложению, звучит это скорее как приказ. — Возьми, — кивает он на рубашку, которую ей протягивает.

— Я могу поспать и в своей одежде…

— А потом в мятой куда-то идти, — с сарказмом произносит он. — Возьми уже чёртову рубашку и не выделывайся!

Хейзел, не оборонив больше ни слова, берёт рубашку, в то время как Освальд вновь скрывается в спальне, на этот раз закрывая дверь. Неуверенно окинув взглядом помещение, она всё же снимает с себя пальто, после чего проходит к дивану, на который откладывает данную хозяином квартиры вещь. Быстро расстёгивает пуговицы на песочного цвета кофте, расстёгивает молнию джинс и раздевается, а затем аккуратно складывает свою одежду на кресле. Вновь берёт чужую рубашку и надевает на себя, кожей ощущая невообразимо мягкую ткань. Естественно, она оказывается большой для Хейзел: практически доходит до колена, а рукава приходится закатать на треть, чтобы стали видны кисти рук.

Хотя Хейзел и не привыкла носить чужую одежду даже если остаётся у кого-то на ночь, в этом случае соглашается с Освальдом: если ей и правда придётся скрываться ближайшие дни в его квартире, то будет лучше не мять одежду. С другой стороны, как будто она куда-то сунется, пока за ней в открытую охотятся!

Тряхнув головой, Хейзел коротко вздыхает, совершенно не понимая, к чему в итоге приведёт вся эта ситуация с долгами. То, что жизнь свела её с Пингвином, наверняка, плохой знак, однако сейчас получается думать лишь иначе — он действительно может помочь разобраться с этим дерьмом, преследующим её последние несколько лет.

— Вот одеяло и подушка, — прерывает её размышления Освальд, и она оборачивается, видя, как он приближается к дивану. — Сама здесь расположишься, мне некогда этим заниматься, — несколько нервно бормочет он, кладя принесённое на диван. — Ты не подумай, здесь безопасно… — предупреждающе начинает он, подходя к одному из шкафчиков, — но нужно всегда быть наготове, — достаёт оттуда пистолет и протягивает Хейзел. — Пока меня не будет, пистолет далеко не прячь.

— Пока тебя не будет? — уточняюще переспрашивает она, принимая пистолет. — А ты куда?

— Обсудим это утром, — отрезает он, не желая развивать эту тему. — Окна должны оставаться зашторены. Свет по возможности не включай. Не издавай громких звуков. Всё ясно?

Хейзел молча кивает, решая, что сейчас не самое лучшее время для каких-либо комментариев или отказов подчиняться; раз уж он сказал, что нужно так сделать, значит, надо послушаться, ведь особого выбора у неё нет. Освальд сам себе кивает и разворачивается, направляясь к выходу.

— Оз, — всё-таки начинает Хейзел, заставляя его остановиться и повернуться к ней в пол-оборота. — Спасибо, — серьёзно произносит она. — За… всё это, — разводит руками, имея в виду и квартиру, и одежду, и спальное место.

Освальд, нахмурившись, молча кивает, после чего выходит из квартиры, оставляя Хейзел одну.

* * *

На улице уже три часа как встало солнце, однако в квартире по-прежнему темно из-за зашторенных окон; солнечные лучи не пробиваются сквозь небольшие щели, потому что тех попросту нет, а свет везде выключен — словом, идеальные условия для крепкого сна Хейзел. Она не просыпается даже когда открывается входная дверь. Освальд кладёт ключи на кофейный столик, прямо рядом с пистолетом, который девушка здесь оставила, чтобы в случае опасности быстро воспользоваться, однако и это не заставляет её даже перевернуться на другой бок. Он останавливается прямо перед ней, рассматривая спокойное лицо, впрочем, черты которого не так уж и просто разглядеть в царящей полутьме.

Зато запросто можно увидеть безобразное пятно, покрывшее правую ногу Хейзел, которую та высунула из-под одеяла. Неровное, расползшееся чуть ли не на половину бедра, оно выглядывает из-под задравшейся белоснежной — в полумраке серой — рубашки; не нужно долго думать, чтобы понять, что это ожог. Освальд хмурится, так и не отрывая взгляда от пятна: кто его оставил? Этот вопрос вертится в его голове, однако остаётся без ответа, поэтому он склоняется над спящей девушкой, поддевает край одеяла и аккуратно накрывает её.

Никакой реакции в ответ — лишь ресницы дрогнули. Окинув её ещё раз внимательным взглядом, Освальд без лишнего шума скрывается в своей спальне.

Когда Хейзел просыпается, а происходит это через пару часов после возвращения Освальда, то сразу же разворачивается на спину и прислушивается к звукам, пытаясь понять, есть ли кто-нибудь ещё в квартире. Осторожно садится и кидает опасливый взгляд на входную дверь, а после — на напольную вешалку, на которой висит плащ хозяина дома; она с облегчением выдыхает — отчего-то его присутствие ассоциируется с безопасностью: пока он рядом, никто не может ей навредить. Кроме него, разумеется.

Дверь, ведущая в его спальню, распахивается, и Хейзел вмиг переводит туда взгляд.

— Смотрю, уже проснулась, — без особой радости или, наоборот, недовольства кидает Освальд, застёгивая запонки на чёрной рубашке. — Можешь быстро чем-нибудь позавтракать, а потом я отвезу тебя на работу.

— Так просто позволишь мне остаться с Фрэнсис? — вопросительно приподнимает бровь, по-прежнему не вставая с дивана. — Меня преследуют, помнишь?

— О, точно, а я и позабыл! — с сарказмом восклицает Оз, вызывая у Хейзел смешок. — Скоро всё будет улажено.

— Скоро? — цепляется она за слово и кладёт обе руки на спинку дивана, с растущим интересом глядя на Освальда. — Что ты с ними сделаешь? — прищуривается она. — Они ведь всё ещё живы, не так ли?

— Пожалуй, расскажу тебе историю, — посмотрев на наручные часы, кивает он. — Однажды я ужинал в одном итальянском ресторанчике, всё было хорошо. Ну знаешь… искусный интерьер, дорогое вино, вежливые официанты, — махает он рукой, обозначая всё это не важным в этом рассказе. — А вот шеф-повар оказался плохим. Мне не понравился.

— Что было дальше? — интересуется Хейзел, не отводя от него взгляд.

— Шеф-повара настигли неудачи, одна за другой, представляешь? Сначала у этого ресторанчика сменился владелец, который принудительно закрыл заведение и уволил всех сотрудников. На следующий день шеф-повар узнал, что его жену депортировали в другую страну, — Освальд приближается к кофейному столику, сопровождаемый настороженным взглядом Хейзел. — Потом его друга арестовали за распространение наркотиков. Появился новый сосед, громко слушающий музыку. Шеф-повар, конечно, хотел пожаловаться домовладельцу, да только тот не отвечал, — усмехается и берёт со стола пачку сигарет, доставая одну. — Церковь, в которую он ходил, закрыли, парк, в котором он читал книгу каждое утро, расчистили бульдозерами, — поджигает сигарету и делает затяжку, в то время как Хейзел молчит, ожидая продолжения рассказа. — Потом у него снова начались проблемы с алкоголем. Ну ещё бы, как тут сдержаться, когда у тебя прямо напротив дома открыли круглосуточный винный магазин, — злобно усмехается Освальд, зажимая зубами сигарету. — В итоге повесился на автобусной остановке, представляешь, как в жизни бывает?

— И все эти… неприятности, — выделяет она особой интонацией последнее слово, — начали происходить ровно после того дня, когда ты поужинал в том ресторане.

— Примерно, — равнодушно отвечает он, делая ещё затяжку.

— Это ты всё подстроил, — без обвинений или других неприятных эмоций констатирует факт, получая подтверждение кивком головы со стороны собеседника. — Чем он тебе не угодил?

— Не нужно было смеяться надо мной, — с расстановкой отвечает он, и у Хейзел по коже пробегают мурашки от того, насколько ледяным звучит его голос. — Так вот как ты думаешь, милая Хейзел, что я сделаю с теми, кто может угрожать жизни моей матери?

— С учётом, как ты разрушил жизнь шеф-повару? — задаёт риторический вопрос, качая головой. — Боюсь даже представить.

Ей и правда страшно представлять, какая участь может ожидать её преследователей. Жизнь повара была уничтожена с особой жестокостью, хотя дело обошлось даже без прямого вмешательства, а ведь он просто посмеялся над посетителем. Просто посмеялся. У Хейзел в голове не укладывается, почему в мире до сих пор существует зло. Почему просто нельзя относиться ко всем хорошо? Неужели это так сложно?

Но ведь сейчас это зло может быть оправдано. Преследователи не давали и не дадут ей спокойно жить. Они угрожают как минимум двум жизням. И, если уж перечислять их все грехи, они стали одной из причин смерти её родителей, пусть между ними никогда и не было тёплых отношений. Неужели они заслуживают чего-то кроме страданий? Неужели не бывает зла во благо?

— Тогда не представляй, — он растягивает губы в злобной улыбке. — Как позавтракаешь, постучи в спальню.

И, обойдя диван, уходит к себе в комнату, провожаемый опасливо-заинтересованным взглядом Хейзел. Эта история про шеф-повара наверняка должна была её оттолкнуть, вот только теперь ей становится любопытнее, что же за человек встретился в её жизни — Освальд Кобб. Человек, в тьме которого виднеется слабый просвет.

— Ах, ты же не видела фотографии маленького Оззи! — восклицает Фрэнсис, и тут же встаёт так быстро, насколько ей позволяют больные колени. Хейзел остаётся сидеть на диване, лишь подаётся немного вперёд и опирается локтями о колени, в любую секунду готовая встать, если с женщиной что-то случится. — Они такие милые…

— Они? — переспрашивает девушка, прищуриваясь, и продолжает наблюдать за тем, как её собеседница открывает один из выдвижных ящиков.

— Ну да, они! Джек, Бенни и Оз! — на несколько секунд Фрэнсис выпрямляется, вполоборота поворачиваясь к Хейзел и смотря на ту с напускным непониманием. — Неужели я тебе не рассказывала? — девушка отрицательно мотает головой. — Ну так теперь знай, — неуверенно ведёт плечом и, поправив на себе коричневый кардиган, вновь отворачивается, чтобы выудить из ящика фотографию.

— Оз самый старший? — спрашивает Хейзел, поправляя собранные в хвост волосы, однако пара коротких рыжих прядок спереди всё же не убирает.

— Наоборот, — качает головой Фрэнсис и наконец достаёт то, что искала. — Нашла! — возвращается обратно, и Хейзел откидывает бежевый плед, а затем, когда хозяйка этого самого пледа удобно устраивается на диване, укрывает её и с неподдельным интересом придвигается чуть ближе. — Вот, смотри.

И протягивает девушке фотографию, на которой изображены три мальчика; они все сидят на лестнице возле кирпичной стены какого-то здания. Тот, что посередине, одет в синие джинсы и тёмный джемпер, из-под которого виднеется воротник рубашки; его волосы растрёпаны, а на лице сияет широкая улыбка, вызванная, скорее всего, нахождением в компании своих братьев, которых он обнимает обеими руками. Тот, что справа, немного младше по возрасту, его чёлка убрана назад так, что видно широкий лоб, а синий свитер с белыми вставками перетягивает на себя внимание. Мальчик, сидящий слева, кажется самым младшим; его волосы аккуратно причёсаны, свитер — светлый, без всяких рисунков или даже полосок, а сжатые губы сложены в улыбке; в отличие от своих братьев, у этого руки сцеплены в замок, а радость и весёлость на лице словно неискренние.

— Это Оз? — спрашивает Хейзел, указывая пальцем на мальчика слева.

— Да-да, это он, — немедленно отвечает Фрэнсис.

В голове девушки проносится мысль, что Оз и сейчас не особо изменился: такая же хитрая неискренняя улыбочка, одежда без лишних деталей и аккуратно причёсанные волосы. Да и ощущения от просмотра фотографии такие же, как и от настоящего Освальда — с одной стороны, чем-то отталкивает, но в то же время и привлекает своей загадочностью, словно его улыбка, моментами кажущаяся насмешкой, так и бросает вызов попытаться узнать её обладателя лучше.

— А где Джек? — Фрэнсис указывает на мальчика справа. — Ну и это Бенни? — методом исключения догадывается Хейзел, имея в виду мальчика посередине, и получает утвердительный ответ. — Кажется, что им нравится компания друг друга.

— Они были дружны, — кивает женщина, забирая фотографию, однако продолжая её рассматривать. Девушка улавливает печаль в её голосе. — Всегда гуляли вместе, никогда не оставляли друг друга. Помню, однажды Джек заболел и сказал, что не пойдёт гулять, а Бенни с Оззи отказались выходить без него, — она касается подушечкой большого пальца лица Джека, поджимая губы. Хейзел склоняет голову, чтобы рассмотреть выражение лица собеседницы, и замечает взгляд, какой обычно появляется, когда уходишь в мысли или воспоминания. Отсутствующий.

— Это очень… мило, — не знает, как правильно отреагировать. В воздухе на несколько мгновений повисает тишина. — Должно быть, вас радовала их сплочённость.

— Да, это действительно было… — она замолкает, так и не закончив мысль, вместо этого уставившись на фотографию, на моргая. — Это было… — бормочет она, в то время как её брови жалобно сдвигаются друг к другу, а в глазах стоит глубокое сожаление. — Мне нравилось то время.

— Я понимаю, что это не моё дело, — осторожно начинает Хейзел, стараясь даже не двигаться, словно это может как-то её спасти и спрятать от посторонних глаз, — но что с ними стало? — всё же задаёт этот вопрос, успешно избегая уточнения о том, умерли ли они.

— Не знаю… — Фрэнсис качает головой, однако по-прежнему смотрит на фотографию. — Хотела бы я знать, но… Это был обычный день, я послала Бенни отдать деньги, — делает небольшую, но весьма ощутимую паузу. — Они ушли втроём… Но вернулся только Оз, — она отводит взгляд от фотографии, теперь уже отстранённо смотря куда-то на стену. — Он сказал, что Бенни и Джек пошли в кино. К тому моменту уже начался сильный ливень.

Хейзел начинает догадываться, о чём женщина расскажет дальше, а потому совершенно тихо сдвигается к краю дивана, с тревогой наблюдая за собеседницей, взгляд которой уже ровным счётом ничего не выражает; девушка не знает, стоит ли прерывать рассказ, чтобы не травмировать Фрэнсис ещё больше, или всё же нужно дослушать, чтобы потом поддержать — она разрывается между этими двумя вариантами, в то время как сердце жалобно сжимается от жалости к человеку, с которым случилась такая история.

— Тянулись часы, но Джек и Бенни так и не возвращались домой, — продолжает Фрэнсис, абсолютно не замечая ничего и никого вокруг. — Оз пытался успокоить меня, но тот вечер… я чувствовала, что что-то не так, — следует длинная молчаливая пауза, за которую она не сдвигается ни на дюйм и даже не моргает. — И ничего не сделала.

— Не всегда можно что-то сделать…

— Они так и не вернулись, — напрочь игнорируя девушку, перебивает Фрэнсис. — Мы с Освальдом то и дело смотрели в окно, ожидая, что вот-вот они покажутся, но… — она наконец отмирает, опуская голову и чуть качая ей из стороны в сторону, словно отрицая случившееся. — Их нашли в переливном туннеле на заброшенной троллейбусной станции.

— На троллейбусной станции? — в непонимании сдвигает брови Хейзел, хмурясь, вместо того, чтобы поддержать женщину, которая вот-вот начнёт рыдать. — Они ведь ушли в кино?

— Возможно… — дрожащим голосом начинает Фрэнсис, вновь уставившись в пустоту невидящим взглядом. — Возможно они пошли туда после. Поиграть… Они иногда так делали…

— Они там… — тихим, осевшим голосом произносит Хейзел, совершенно не думая, что следующее её слово может стать большой ошибкой, — утонули?

Это слово, одно-единственное слово, действует как катализатор, как кнопка, нажав на которую, можно активировать неконтролируемую эмоцию: плечи Фрэнсис вздрагивают, и сама она уже через секунду закрывает лицо руками, начиная рыдать. Девушка широко распахивает глаза, понимая, что это именно её вопрос стал последней каплей, и молниеносно придвигается к женщине, приобнимает её и поджимает губы, коря себя за маленькую, но такую весомую ошибку.

— Фрэнсис, вы не могли ничего сделать, — пытается успокоить её, гладя одной рукой тёмно-каштановые волосы, как всегда растрёпанные и местами топорщащиеся, а другой рукой крепко обнимает, прижимая к себе и искренне веря в то, что женщину это хотя бы как-то спасёт. — Даже если бы вы пошли их искать, это не дало бы гарантии, что вы их найдёте…

— Я могла попытаться! — в отчаянии вскрикивает она, отстраняясь от девушки, однако та снова её приобнимает, намереваясь успокоить женщину. — Я могла…

— Пожалуйста, не корите себя, — умоляющим шёпотом просит Хейзел, закрывая глаза и сдвигая брови домиком. Её собственное сердце жалостно сжимается, обливаясь кровью. — Это… больно. Правда больно, — пытаясь прогнать вертящиеся в голове воспоминания о тётушке Энн, осторожно подбирает слова. — Потеря близких — самое тяжёлое испытание, но… вы не одни, — Хейзел чуть отстраняется от женщины, и у той в заплаканных глазах читается недоверие. — У вас есть Оз.

— Оз, — бормочет она, едва заметно вздрагивая, однако в эту секунду на её лице не появляется ни одной положительной эмоции, и Хейзел понимает, что её слова совершенно не помогли. — Да, Оз… — Фрэнсис отводит взгляд в сторону пола, и девушка замечает на её лице смесь не понятных ей эмоций. — Он заботлив…

— Это ли не замечательно? — девушка подбадривающе несильно сжимает плечо собеседницы в знак поддержки. — Он вас любит, это видно сразу, — Фрэнсис тут же переводит на неё взгляд, недоверчиво прищуриваясь. — Не думаю, что он вас бросит.

— О, нет… — резко сменяется та в эмоциях, усмехаясь. — Оз меня не бросит.

Хейзел непонимающе хмурится, и уже хочет что-то уточнить, ведь её очень сильно смущает столь резкая перемена настроения собеседницы, однако не успевает, потому что до её слуха доносится звук открывающейся двери из прихожей: должно быть, это Освальд — больше ведь некому. Фрэнсис тем временем хватает с кофейного столика носовой платочек и утирает оставшиеся слёзы с лица, а затем выпрямляется, как ни в чём не бывало.

Не проходит и минуты, как из прихожей доносится: «Стой здесь», заставляющее Хейзел настороженно нахмуриться и выпрямиться, уставившись в проход, где вот-вот должен появиться Оз; кого это он сюда притащил? Шаг, второй, третий, и в поле её зрения показывается тот, кого не ждали, но кто по каким-то причинам всё же пришёл; в неизменно идеальном костюме, конечно же.

— Ты, — указывает он на девушку и тут же кивает в сторону выхода из гостиной, — оставь нас наедине.

Хейзел на это лишь коротко вздыхает, почти не удивляясь тому, что он даже не поздоровался с матерью, вместо этого сразу же указав на выход той, кого знает всего ничего. Делать нечего — она подчиняется: поднимается с дивана и, кинув полный немой поддержки взгляд на Фрэнсис, удаляется из гостиной.

В коридоре боковым зрением замечает кого-то стоящего возле входной двери; когда поворачивает голову в ту сторону, видит темнокожего паренька лет шестнадцати, одетого в ничем не примечательную одежду; вид у него несколько растерянный, потому что он весьма осторожно рассматривает интерьер, словно одновременно не знает, что здесь ещё можно делать, и хочет поскорее уйти отсюда. Он замечает Хейзел и неловко ей улыбается, уже намереваясь что-то сказать, однако из гостиной доносится приглушённый, отчего-то с толикой раздражения и нервозности, голос Освальда, заставляющий девушку резко развернуться, напрочь проигнорировав паренька.

— Я убил Альберто…

Брови Хейзел взлетают вверх от удивления: Альберто, который Фальконе? Тот, который стал главой преступного Готэма после смерти своего отца, Кармайна? Ну вряд ли бы Освальд стал рассказывать об убийстве никому не известного Альберто, значит, это тот самый…

Хейзел прекрасно знает, что случается с теми, кто услышал то, чего не должен был слышать, поэтому быстро и бесшумно покидает коридор, уходя на кухню — самую дальнюю от гостиной комнату; паренёк за ней не следует, оставаясь возле входа, но на него ей уже плевать — главное, обезопасить себя. Позиция, которой девушка привыкла не придерживаться, но даже она признаёт, что иногда приходится поступать так, как выгодно тебе, а не так, как правильно.

Правильно. Это слово вообще неприменимо к Готэму, а в особенности к жизни Хейзел. Родители с алкогольной и наркотической зависимостью — неправильно. Чужие долги, которые она теперь должна выплачивать, — неправильно. Водиться с преступником — неправильно. Но последнее хотя бы может помочь избавиться ей от второго. Или уже помогает?

Она уже не знает, что и думать. Освальда нельзя назвать хорошим человеком — взять хотя бы ту же историю с поломанной жизнью повара, который просто посмеялся не над тем человеком; с другой стороны, плохим людям плевать на всех, кроме себя, даже на собственную мать — значит, он и не плохой? Какой он? Почему она не может понять, что у него в голове?

Хейзел разворачивается и кидает опасливый взгляд в сторону коридора, виднеющегося из кухни, надеясь, что то, что сказал Освальд, никак её не коснётся.

* * *

— Так, значит, я теперь по диванам буду путешествовать? — насмешливо спрашивает Хейзел, кидая на диван подушку. — И как долго?

Оз, до этого просто наблюдавший за тем, как девушка готовит себе новое спальное место в гостиной Фрэнсис, раздражённо вздыхает, явно не желая отвечать на такие глупые вопросы.

— Неразговорчивый ты сегодня, — цокает языком Хейзел, прекрасно зная причину неразговорчивости Оза: наверняка это связано с убийством, о котором тот рассказывал матери; впрочем, девушке на это всё равно — сегодняшним вечером у неё несколько озорное, даже игривое, настроение.

— Зачем мне разговаривать с той, которая задаёт такие глупые вопросы? — недовольно спрашивает он.

— А если бы тебе нельзя было возвращаться домой из-за каких-то бандитов, ты бы такое не спрашивал? — приподнимая правую бровь в насмешке, уточняет Хейзел, после чего принимается наводить порядок на кофейном столике: просто так, чтобы глазу не мешало. — Хотя тебе-то никакие бандиты не страшны…

— Вернёшься домой, как ситуация разрешится.

— Какой точный ответ! — с сарказмом восклицает она, переставая раскладывать вещи на кофейном столике. — А я-то по-другому думала! Например, когда ситуация не разрешится…

— Хватит ёрничать! — раздражённо кидает он, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. — Если бы я знал точную дату, назвал бы, — Хейзел с напускной серьёзностью кивает. — Ты мне тут ещё покивай…

— Да всё, всё, молчу! — она вскидывает руки, обозначая, что сдаётся. — Зануда, — бормочет девушка и сразу же, пока её собеседник никак не успел среагировать, разворачивается, удаляясь на кухню.

— Ты кого тут занудой назвала? — с претензией уточняет Оз, следуя за ней на кухню.

Хейзел медлит с ответом. Сначала она в задумчивости обводит взглядом кухонный гарнитур, словно размышляя, что сейчас ей стоит сделать, затем подходит к холодильнику, открывает его, пристально рассматривает его содержимое; а после, когда со стороны мужчины слышится раздражённый вздох, намекающий, что пора бы и ответить, достаёт бутылку красного вина и рассматривает этикетку — сухое.

Не то чтобы Хейзел любит выпить и балуется этим слишком часто: скорее сегодня она чувствует себя по-особенному. Так, словно она свободна, пускай ей и приходится ночевать не у себя дома вот уже второй день подряд. Она слишком долго жила в напряжении, а потому сейчас, когда она в безопасности, её организм требует заглушить стресс хотя бы чем-то: чем красное сухое вино не прекрасный способ? Тем более, купленное не за её счет. Разве в конкретную минуту может быть что-то лучше вина?

— Выпьем? — предлагает она как ни в чём не бывало, и Освальд даже удивлённо вскидывает брови от такой смены диалога, однако тут же вновь нацепляет маску недовольства. — Наверняка у тебя был тяжёлый день, — подначивает она, отставляя бутылку на кухонную тумбу и начиная открывать ящики в поисках штопора. — Надо ведь расслабиться…

— Нижний ящик слева, — без особых эмоций подсказывает он, и девушка следует его указаниям, находя заветный штопор. — Ты всегда так беспардонно пьёшь алкоголь в чужих домах?

— Конечно, — серьёзно кивает она, хотя на самом деле сдерживает усмешку. — Это же первое правило гостя: выпить чужое вино, — все её попытки воспользоваться штопором оказываются тщетными. — Не поможешь? — мило спрашивает она, поворачиваясь к мужчине, и невинно хлопает ресницами.

— Чужое вино не поддаётся? — насмешливо спрашивает он, забирая штопор из рук девушки. Та улавливает лёгкую улыбку на его лице: значит, она действительно подняла ему настроение своим озорством. — Держи своё вино, пьянчуга, — он пододвигает бутылку в сторону Хейзел, однако та даже не кидает на неё взгляд.

— Ты признал, что оно моё, — лукаво ухмыляется она, предпочитая проигнорировать пусть и шутливое, но оскорбление. — Нет, ну а если серьёзно: для кого оно тут стоит? Фрэнсис не пьёт, а больше здесь никто и не живёт.

— Вообще-то это моё, — без претензии, но с явным намёком отвечает он, заставляя Хейзел хитро прищуриться, — и стоит оно здесь на случай, если я захочу остаться и расслабиться.

— Понятно, — без особого интереса кидает она. — Бокалы где? — вместо ответа Освальд достаёт бокал из левого кухонного шкафчика. — А ты не будешь? — округлив от удивления глаза, спрашивает она.

— У меня сегодня есть дела, — отрезает он.

— Ну один бокал-то не помешает! Я одна всю бутылку не выпью.

— Оставишь на следующий раз, — просто предлагает он, и девушка, пару секунд поразмыслив, кивает, а после принимается наливать вино в бокал. — И часто ты так… расслабляешься?

— Хочешь ещё раз пьянчугой назвать? — насмешливо уточняет она, однако не дожидается никакого ответа, тут же продолжая: — В последнее время нечасто. На алкоголь ведь деньги нужны, а откуда у меня они, если одну часть заработанного я отдаю трём безликим дядям, а другую трачу на выживание? — язвительно отвечает она вопросом, после чего берёт стакан и поворачивается к собеседнику, с интересом её слушающего. — Было времечко, когда я так расслаблялась после особо трудного рабочего дня… или, вернее, ночи, — дополняет Хейзел, поднося бокал к губам и намереваясь сделать глоток.

— Ночи? Это кем же ты ночью-то работала? — с намёком спрашивает он, стараясь не улыбаться: предугадывает реакцию девушки, когда до той дойдёт смысл сказанного. Впрочем, реакция эта не заставляет себя долго ждать, потому что уже через секунду девушка широко распахивает глаза и едва ли не давится вином, которое в этот момент отпивает.

— Дурак что ли? — сердито восклицает она, отставляя бокал на кухонную тумбу.

— Хотел посмотреть на твою реакцию, — со смешком произносит Освальд. — Не думаю, что ты бы стала кого-то сексуально обслуживать за деньги. Поэтому, собственно, и спрашиваю.

— Да так… — придя в себя после неоднозначного намёка мужчины, Хейзел ведёт плечом, а после протягивает руку к бокалу. — Квартиры убирала, дома…

— Ночью? — недоверчиво уточняет он, хмурясь.

— Ну да! — восклицает она с такой интонацией, словно он задал совершенно глупый вопрос. — А когда, по-твоему, нужно убирать тела и отмывать мебель от крови? Днём? — смотрит, как на дурачка, а затем отпивает вино.

— Подожди, ты убирала квартиры и дома после убийств? — крайне удивлённо спрашивает он, тем самым вызывая у девушки замешательство.

— Да, а что в этом такого? Ты так спрашиваешь, как будто я какие-то сказки придумываю, — и правда непонимающе бормочет она. — Бывают ситуации, когда кто-то кого-то убьёт, а потом не знает, как оттирать всю эту кровищу со стен, пола, иногда и потолка… Да и не каждый знает, как утилизовать труп, чтобы не попасться полиции! — добавляет она как бы между прочим. — В общем, таким людям просто нужен кто-то, кто заметёт все улики. Не за «спасибо», разумеется.

— Это я прекрасно знаю, — начинает Оз, и Хейзел мысленно хлопает себя по лбу: она только что объясняла преступнику, с какими трудностями сталкиваются… преступники. — Меня удивляет то, что этим всем занималась именно ты.

Хейзел отставляет бокал и скрещивает руки на груди, склоняя голову и смотря с такой претензией, что взгляд говорит за неё: «Ну-ка поясни!» Освальд коротко усмехается, как раз и ожидав такой реакции, и на миг его взгляд теплеет.

— Спасаешь незнакомок и убираешь места преступлений? — спрашивает он с интонацией «ну-ну, рассказывай мне тут».

— А что в этом такого? — эмоционально восклицает она, выпрямляясь. — Да, я неравнодушна к людям, с которыми приключилась какая-то беда, этого не отрицаю. Однако отсутствие денег вынуждает совершать не совсем правильные поступки, покрывая убийцу и помогая ему убрать все улики.

— Стало быть, ты бы и убила за деньги? — его вопрос вводит девушку в ступор, отчего та приподнимает брови, замирая. — Ну, знаешь, отсутствие денег, — пожимает он плечами. — Это вынудило бы тебя убить?

— Я не убийца, — качает она головой. — Ни за какую сумму денег нельзя забрать жизнь. Или продать. Это бесчеловечно, — с твёрдой уверенностью произносит она, так, что Освальд серьёзно прищуривается, пытаясь понять её. Она до сих пор не до конца ему понятна: с виду ничем не примечательная девушка, помогающая кому ни попадя, а способна совершать нехорошие поступки. — Мне не было бы приятно, если бы кто-то оценил мою жизнь в каких-то долларах, которые истратятся так быстро, что и глазом не успеешь моргнуть.

— Но ты помогала скрывать убийства, так? — с давлением спрашивает он, словно они на допросе. — Хотя твои «работодатели» наверняка убивали даже не за деньги. Тебе не кажется, что своими действиями ты одобряла эти преступления?

— Я не одобряла, — упрямо отрицает она, сердито нахмурившись: в какой-то момент их диалог свернул не в то русло. — Мне было неприятно, мерзко оттого, что приходится убирать тела людей, которые совсем недавно были ещё живы. Но у меня не было другого выбора.

— Выбор есть всегда, — не соглашается Оз, и Хейзел уже открывает рот, чтобы возразить, но он продолжает: — Ты просто нашла быстрый способ заработка, вот и всё. Сдаётся мне, ты даже не задумывалась о какой-то там морали, пытаясь спасти свою шкуру. Каждому плевать на остальных, когда речь заходит о собственной жизни.

Она молчит. Сжимает кулаки, всё так же держа руки скрещенными на груди, и просто смотрит в упор на своего собеседника, который, к её ужасу, оказывается прав. Хейзел действительно размышляла над правильностью своих действий, когда в очередной раз соглашалась убрать квартиру, ставшую местом преступления, но всегда говорила себе, что так сложились обстоятельства и что это самое логичное решение. Потому что чем дольше она не отдавала хотя бы какую-то сумму денег, тем более осязаемыми становились угрозы.

Но она действительно могла найти другой выход. От неё не требовали конкретной суммы. Не заставляли убирать эти чёртовы квартиры и дома с трупами. В конце концов, до этого — и после — она прекрасно балансировала между жизнью и «мы найдём применение твоему телу», работала практически целыми сутками, едва ли выкраивая время для сна. Справлялась. И не поддерживала никакие убийства, не поддерживала насилие, а наоборот помогала: сидела с маленькими детьми, помогая их родителям разгрузить собственный день, какое-то время работала в доме престарелых (хотя и на полставки). И ей хватало тех денег.

И всё же Хейзел решила пойти лёгким путём. Ей хотелось быстрее отдать долг, хотя какой-то частью разума понимала, что, если выплатит один, может всплыть другой, а за ним и проценты, о которых «внезапно вспомнят». На самом деле не было смысла пытаться быстрее отдать деньги, потому что преследование никогда бы не прекратилось. Хейзел понимает это только сейчас, стоя перед Освальдом.

— Человек не может прожить жизнь, ни разу не оступившись, — сдерживая все эмоции, наконец произносит она, выпрямляясь и опуская руки. — Я поступала неправильно, но это не значит, что буду делать так всегда.

— Милая, можешь не оправдываться, — с безмятежной улыбкой отвечает он, — я тебя не осуждаю. В каждом есть тьма, и глупо это отрицать. Нужно либо принять её, либо бороться.

— Знаешь, свет тоже есть в каждом, — многозначительно произносит она с неразличимой эмоцией на лице, а после берёт бокал и бутылку вина. — Доброй ночи, Оз.

И выходит из кухни, совершенно не замечая, как Освальд разворачивается и смотрит ей в след, о чём-то глубоко задумываясь.

После трёх недель путешествий по диванам Хейзел наконец-то может расслабиться в своей квартире. Теперь она уверена в том, что никто не заявится к ней в её отсутствие, потому что, если верить смелым заявлением Освальда, никаких бандитов, вымогающих деньги, на хвосте больше нет — значит, беспокоиться не о чем.

Она уже успела позабыть, что это такое — нормально жить, когда тебя никто не преследует и не ждёт, пока выплатишь долги, которые тебе даже и не принадлежат. Заходить в свою квартиру, будучи уверенной, что не встретишь кого-то, кто будет требовать от тебя невозможного на данный момент. Не думать, сколько денег нужно заработать, чтобы выплатить хотя бы самую малую часть долга и при этом умудриться купить еду и заплатить за жильё. Не опасаться каждый раз при выходе из дома, что за тобой следует хвост. Не бояться, что однажды угрозы будут воплощены в реальность.

И этому долгожданному спокойствию Хейзел обязана именно Освальду; тому, кто в её глазах представляется далеко не хорошим человеком, потому что вся его карьера выстроена на крови и боли, но в ком она так отчаянно ищет что-то доброе, ведь считает, что в каждой тьме есть хотя бы какой-то лучик света. Увы, за всё время, что работает на него, она убедилась лишь в том, что в каждом свете есть сгустки тьмы.

К случившемуся на кухне Фрэнсис разговору Хейзел возвращается изо дня в день, и неважно, хочет она того или нет — мысли сами каждый раз уносят её в тот самый вечер. Оз прав: в каждом есть тьма, но принять эту правду получается с трудом. Многие годы помогая людям и пытаясь хотя бы чуточку улучшить этот мир, нельзя в один момент осознать, что какие-то действия могут иметь знак «минус», пусть даже и не было злого умысла. Хейзел с детства учили, что злые поступки — для злых, да и наглядный пример был совсем под носом; но насколько такое чёткое деление на белое и чёрное было оправдано? Неужели люди не могут поступать плохо, чтобы потом было хорошо? Неужели «плохие» люди совсем не делают что-то доброе? А «хорошие»? Неужели у них даже не проскальзывает «неправильной» мысли? А если проскальзывает — стало быть, не такие они уж и хорошие люди?

Порой размышление об их небольшом разговоре ставит перед Хейзел простой, но вместе с тем крайне занимательный вопрос — какой смысл в абсолютном добре? Почему нужно стремиться к совершению исключительно хороших поступков? Зачем это всё, если в ответ всё равно получаешь не то же самое?

До встречи с Освальдом Хейзел знала для себя ответы на все эти вопросы. Смысл в абсолютном добре, конечно же, есть: если все люди будут плевать на мораль и поступать так, как хочется им, мир придёт в упадок, в нём не останется ничего, кроме ненависти и грязи, от которых уже невозможно будет избавиться. Хорошие поступки помогают остальным, создавая в каждом лучик надежды, который обязательно распустится в ярком бутоне света. Безусловно, остаются и те, кто отвечает злом на добро, но если упорно стоять на своём, то таких людей будет становиться всё меньше и меньше. Мир без зла — не такой уж и недостижимый идеал.

Однако сейчас девушка уже не так сильно уверена в своих убеждениях. Разве возможно, чтобы мир стал лучше только оттого, что сначала один, а за ним и второй, третий, пятый, сотый человек совершал исключительно добрые поступки? Если такое и возможно, то точно не на её веку — и зачем тогда стараться ради того, что она точно не увидит? Добро лишь может сделать мир менее злым, но искоренить тьму не удастся. Сейчас Хейзел это понятно, как никогда, и это приводит её в смятение: неужели до встречи с Освальдом она была настолько наивной?

И что тогда, нужно опускаться на самое дно, как и весь Готэм? Наплевать на чувства других и делать так, как заблагорассудится? Врать, шантажировать, грабить, убивать… не помогать нуждающимся? Тогда город, да и весь остальной мир, превратится в ад на земле, и жить здесь станет невыносимо. Есть столько людей, которые чуть ли не каждый день испытывают боль, страдают, что усиливать всё это кажется… бесчеловечным.

Вот оно — бесчеловечным. Добро в понимании Хейзел — человечность, а зло — её отсутствие. Но как проявлять эту самую человечность в таком месте, как Готэм? В обществе, которое утопает в жестокости и бессердечии. Тут скорее схватишь пулю в лоб со своей человечностью, пытаясь переубедить маньяка, что есть другой выход, не включающий убийство невинных (или виновных, но это немного другой случай) людей.

И всё же Хейзел кажется неправильным, даже недопустимым плохое отношение к окружающим; а после того, как Освальд указал на то, что она тоже не совсем «хорошая», её внутренний мир начал переворачиваться.

Неожиданный стук в дверь заставляет девушку подпрыгнуть на диване, едва ли не выплеснув красное вино из бокала: настолько ушла в собственные мысли, что окружающий мир перестал что-либо значить. Даже не удосужившись отставить напиток на малюсенький кофейный столик, она поднимается, чтобы открыть дверь незваному гостю.

Мелькает мысль, что пришли выбивать долги, однако Хейзел тут же себя одёргивает — это уже в прошлом, теперь за ней нет хвоста. Однако окончательно свыкнуться с этим давно позабытым чувством безопасности не так уж и просто.

На пороге оказывается Освальд, всё в том же неизменном чёрном пальто, которое всегда расстёгнуто.

— Вау, деточка, ты бы завязывала с этим, — усмехается он одними глазами, указывая пальцем на бокал с вином в руках девушки. — Или сегодня какой-то повод? — уточняет, когда она пропускает его в крохотную квартирку и закрывает дверь. — Вижу, ты небольшую перестановку сделала.

Хейзел безучастно окидывает взглядом окружающее её пространство, словно до этого не замечала изменений, которые сама же и сделала. Теперь диван повёрнут к окну, чтобы можно было спокойно расслабиться и смотреть в окно, а не на удручающие отклеенные обои и потолок в трещинах; конечно, вид на такой же скучный серый дом тоже не вызывает восторга, но всё же смотреть на него чуточку приятнее. В углу теперь стоит высокий цветок в большой плошке; его длинные острые зелёные листья привносят красок в жилище девушки. Кровать она решила не трогать, лишь развернула её, чтобы не мешалась дивану.

— Новое начало, — совсем невесело выдыхает Хейзел.

— Как-то ты обречённо звучишь для человека с новым началом, — замечает он, в то время как она проходит мимо него. — Или это уже вино подействовало?

— Просто устала, — отмахивается она, удобно устраиваясь на диване. — Зачем пришёл-то?

— Чтобы послушать, как ты игнорируешь мои вопросы, — с толикой недовольства тут же отзывается он и обходит диван, однако присаживаться не спешит, вместо этого останавливаясь недалеко от девушки.

— Так, значит, пришёл, чтобы узнать, зачем я пью? — с наигранно-скучающим видом осведомляется Хейзел, приподнимая брови. — Мог тогда просто сообщение отправить, — пожимает плечами и делает маленький глоток вина.

— Ты будешь удивлена, но именно за этим я и приехал, — она хмуро на него смотрит, ожидая развязки шутки. — Захотел узнать, как живётся человеку, с которого разом списали огромный долг, — нетерпеливо поясняет он.

— «Списали», — повторяет Хейзел, не сдерживая смешка, который, впрочем, через секунду перерастает в тихий смех. Освальд всё это время неотрывно следит за ней: сидит на диванчике, прижав коленки к груди и оперев на них бокал, вино в котором бесшумно плескается от вызванных смехом содроганий девушки. Когда она наконец успокаивается, смотрит на пришедшего исподлобья, и в серых глазах всё ещё искрятся остатки смешинок. — Так теперь называется доведение до суицида? — без претензии спрашивает она, приподняв правую бровь.

— Называй как хочешь, мне без разницы…

— Спасибо, — перебивает его, резко посерьёзнев. — Ну, не за разрешение называть как хочу, а за… — следует короткий вздох с её стороны. — За то, что поспособствовал списанию моих долгов. Я пока ещё не до конца осознала это, — она отводит полупустой взгляд в сторону окна. — Так странно…

— Странно чувствовать себя в безопасности? — подсказывает Освальд.

— Да, — медленно кивает она, не моргая. — Мне всё время кажется, что я сплю. Что это всё… ненастоящее. И я боюсь просыпаться.

— Не проснёшься, это я тебе гарантирую, — серьёзно произносит он, и проходит всего секунда, прежде чем со стороны Хейзел слышится смешок.

— Ты понимаешь, как это двусмысленно звучит? — с задорной улыбкой спрашивает она, глядя на Освальда, и тот одобряюще улыбается, усмехаясь. — Вино будешь?

— Какая резкая смена темы… У тебя есть второй бокал?

— Обижаешь, — прикладывая руку к сердцу, театрально хмурится она. — Мне вообще-то хорошо платят, знаешь? — с намёком продолжает она, отставляя свой бокал на кофейный столик. — Сейчас принесу.

Встаёт и неспешно направляется в сторону кухни, хотя медлить в её планы не входит — увы, вино слишком хорошо расслабляет, особенно когда нервы на пределе. Когда достаёт второй бокал из шкафчика, на несколько мгновений останавливается, не понимая, почему незваный гость согласился на вино: у него что, дел никаких нет? Поздний вечер ведь его основное рабочее время! Впрочем, какая разница, если теперь нет никаких проблем?

Последняя мысль окрыляет, и Хейзел выпархивает из кухни, чувствуя непривычную лёгкость на душе.

— Ты просто так согласился на вино или у тебя на меня сейчас какие-то планы? — с хитрым прищуром спрашивает она, ставя пустой бокал на кофейный столик. Освальд, который уже успел снять пальто и присесть на диван, кидает на неё вопросительный взгляд. — «У меня сегодня дела», — с напускной важностью передразнивает она его излюбленную фразу, которую тот всегда произносил, когда отказывался оставаться на бокал вина. Освальд чуть склоняет голову, тихо усмехаясь её манерности.

— Сегодня их нет, поэтому решил отдохнуть, — отвечает он. — Заметь, я на твои вопросы отвечаю, — с намёком произносит он, и девушка тут же театрально удивляется.

— Надо же! А я и не заметила… — качает головой, смотря невидящим взглядом прямо перед собой. Когда со стороны собеседника слышится смешок, она отбрасывает всякую наигранность и устало вздыхает. — Отдохнуть и правда не помешало бы… — плюхается на диван, откидываясь на его спинку, и на мгновение прикрывает веки, однако взявшийся из ниоткуда тик в уголке левого глаза не даёт сделать даже такое простое действие. — Не помню, когда в последний раз вот так сидела у себя дома, с бокалом вина, со спокойной душой… Представляешь? — грустно усмехается она.

— Но ведь сегодня ты спокойна?

Хейзел хмурится и поворачивает голову в сторону Освальда, по-прежнему не отрываясь от спинки дивана. Он едва заметно кивает, подначивая её ответить, однако в квартире повисает задумчивая пауза. Так и не отводя взгляд от его глаз, девушка уходит в собственные мысли, одни только ей доступные. Стоит ли ему рассказать о том, что беспокоит прямо сейчас, или они недостаточно близки? Но ведь всё, что говорится за вином, остаётся там же…

— Не совсем, — наконец отвечает она. — Сегодня день рождения тётушки Энн. Она… вырастила меня, — ей становится некомфортно, и она тянется к своему бокалу, ведь с ним весь мир кажется нестрашным. Освальд, подозрительно прищурившись, наливает себе вино. — Сегодня ей бы исполнилось шестьдесят шесть.

В воздухе чувствуется напряжение. Освальд не знает, как вести себя в ситуациях, когда кто-то, кто вроде бы тебе не безразличен, но в то же время малознаком, делится куском прошлого, которое наверняка причинило немало боли, а Хейзел не понимает, стоит ли вообще рассказывать ему об этом всём, потому что может предугадать, что ему не будет интересно.

— Она была нашей соседкой сверху, — неуверенно начинает свой рассказ Хейзел, сделав глоток вина. — Впервые я у неё очутилась в гостях, когда мне было пять. Вернее… в тот день она сама пригласила меня к себе, потому мои родители… — делает небольшую паузу, испытывая неприязнь к тем, о ком говорит, — повздорили. Напились, разругались, отец поднял руку на мать, она ответила тем же, — морщится, как если бы в воздухе стояла удушающая вонь. — Не хочу вдаваться в подробности. Я тогда выбежала на лестничную площадку, потому что боялась, что во время их пьяных разборок сама пострадаю. Энн нашла меня, одиноко сидящей на холодной ступеньке между третьим и четвёртым этажами. Помню как сейчас: обхватила руками коленки и бесшумно плакала, мысленно кого-то прося, чтобы это всё побыстрее закончилось, — вспоминает она, остекленевшим взглядом смотря в окно. — Энн спросила, что случилось. Я была слишком напугана, чтобы рассказать правду, поэтому соврала, что родителей нет было дома, а я не могла попасть в свою квартиру. Естественно, она не поверила: как маленький ребёнок мог оказаться за пределами квартиры без родителей?

Хейзел не замечает, как Освальд неотрывно смотрит на неё, улавливая любое изменение в выражении её лица. Ему интересно; он и сам этому удивляется, потому что обычно его не трогают чужие сердобольные истории — это всего лишь бессмысленная жалость к себе; вместо того, чтобы ныть о своём прошлом, нужно идти и создавать настоящее. Так он видит это. Но с Хейзел отчего-то по-другому. Ему хочется понять, как сложились её убеждения, ведь убеждения эти ему чужды: ещё никто не встречался на его пути с такими добрыми намерениями.

В особенности она стала ему интересна после их разговора на кухне его матери. Нет, он не проматывал всё сказанное из раза в раз, пытаясь понять, что имела в виду Хейзел, когда говорила, что свет тоже есть в каждом человеке. Он просто запомнил этот диалог, мысленно пообещав к нему вернуться. Её точка зрения крайне любопытная. И неустойчивая, потому что, по всей видимости, он раскрыл ей глаза на её причастность к плохим поступкам, которые она так сильно порицает.

Теперь ему интересно, почему у неё сложилось такое убеждение насчёт добра и зла.

— Тем не менее, она привела меня к себе, — продолжает Хейзел. — Укутала в тёплый плед, заварила горячий чай, угостила вкусным печеньем… Определённо, в тот момент я была в замешательстве, потому что то, с какой теплотой она ко мне относилась, поразило до глубины души. От родителей такой заботы ожидать не стоило, я даже не уверена, были ли они способны на её проявление… — она вновь недовольно хмурится: ей всегда неприятно вспоминать что-то, что связано с её родителями, тем более вкупе с тёплыми моментами времяпрепровождения с тётушкой Энн. — Поначалу мне было некомфортно, но потом так расслабилась, что рассказала ей всю правду. О том, что мои родители пьют, о том, как часто они закатывают скандалы, нередко перерастающие в что-то наподобие драки, и о том, как мне стало страшно, что я аж сбежала из дома. Энн было меня жаль. Искренне жаль. Это не было тем притворным сочувствием от проходящих мимо людей, пока я сидела одна на лестничной площадке. В её взгляде не было ни намёка на что-то плохое. Её глаза были такими добрыми и… положительными.

— Что было дальше? — осторожно уточняет Освальд, так и не сделав глоток вина.

Хейзел тяжело вздыхает.

— Она обратилась в полицию, те направили к нам проверку из органов опеки. Угадай, помогли ли они мне, — растягивает она губы в раздражённо-саркастичной улыбке, а затем тут же сама и отвечает: — Нет, конечно. В районе, где я жила, почти все семьи были такими. Не захотели разбираться и просто пригрозили моим родителям штрафом, желая побыстрее закончить с этим делом. Энн ещё несколько раз жаловалась, и после последней проверки произошёл очередной скандал, вот только в тот раз… — на секунду останавливается, не сразу решаясь продолжить: всё же возвращаться к тем воспоминаниям совершенно не хочется, — в тот раз и мне досталось.

Она отпивает вино, в то время как в её голове мелькают неприятные воспоминания, вызывая холодок по всей коже; кажется, она настолько уходит с головой в тот вечер, что уже и ног не чувствует от тянущегося тонкой нитью вдоль всего тела страха.

— Это… как-то связано с ожогом на ноге? — чрезвычайно аккуратно спрашивает Освальд, и Хейзел резко поворачивает голову в его сторону, смотря взглядом, выражающим злобу и непонимание. — Я видел его, когда ты ночевала у меня первый раз.

Она поджимает губы, явно не ожидав такого поворота. Ей не хочется, чтобы кто-то видел этот уродливый шрам, оставшийся после того злополучного вечера, потому что это ужасно; ужасно видеть то самое сочувствие, переносящее её в воспоминания о тётушке Энн, в её заботу и всяческую поддержку. Ужасно, потому что этого давно уже нет.

— Да. Я его тогда и получила, — сухо отвечает девушка, отстранившись от всех эмоций, и мужчина уже начинает жалеть, что задал этот вопрос, заставивший её отгородиться от него хотя и тонкой, но прочной стенкой. — Родители были очень злы от частых проверок от органов опеки, и недовольны они были в первую очередь мной. Считали, что это я виновата в том, что происходило в нашей семье, — от злости так сильно сжимает бокал, что рука чуть дрожит. — Разразился очередной скандал. На кухне. Возле плиты. Около кипящей в кастрюле воды, — Хейзел упорно старается отгородиться от воспоминаний, лишь сухо излагать факты, никак не реагируя на это эмоционально, но все её попытки с треском проваливаются: мысленно она не здесь, а там, в прошлом, в том самом вечере, после которого её жизнь повернула в совершенно другую сторону. — В порыве гнева мать перевернула на меня эту кастрюлю, — широко распахнутыми глазами смотря прямо перед собой, шепчет она. — Я не помню, как кричала от боли, не помню саму боль… — в глазах скапливается влага. — Но помню, что я была… — она открывает рот, но нужного слова подобрать не может.

— Разбитой? — подсказывает Освальд, и девушка, с трудом вынырнув в реальность, переводит на него взгляд, отчего некрупная слезинка скатывается из левого глаза. Он серьёзен. Внимателен. И чрезвычайно осторожен.

— В какой-то степени, — кивает она, не моргая. — Если я скажу, что это было ужасно, то преуменьшу всё случившееся, — опускает взгляд чуть ниже, скользя им по его идеальной тёмно-серой рубашке, в задумчивости молча. — Собственно, — резко выпрямляется, натягивая на лицо нейтральную улыбку, — так я и оказалась на попечительстве у тётушки Энн в семь лет. Она всё же добилась того, чтобы у отца и матери отобрали родительские права, а сама оформила опеку надо мной. Было очень странно жить в этом же доме этажом выше, но уже в нормальной обстановке.

— Тебе повезло с Энн, — произносит Освальд. — Действительно повезло. Если бы не она…

— Родители меня бы однажды убили, — заканчивает за него, однако в этот раз её голос звучит отстранённо, так, словно она тысячу раз думала об альтернативном развитии событий. Впрочем, она и думала. Долго, усердно размышляла, чем могло закончиться её проживание с родителями. Вариантов было немного: либо их где-то бы убили, а Хейзел попала бы в детский дом, либо в очередном из скандалов забили бы её до смерти. Варианты со счастливым исходом на ум почему-то не приходили. — Так что да, мне очень повезло, что рядом оказался хороший человек, не брезгающий помогать другим.

Последнюю фразу Хейзел выделяет особой интонацией, после чего делает очередной глоток вина. Освальд понимает, что она имеет в виду их тот самый разговор на кухне Фрэнсис, чему лукаво улыбается: всё-таки упрямо настаивает на своём.

— Я не отрицаю, что этому миру нужны хорошие люди, — отвечает он, и девушка выгибает правую бровь, имея в виду: «Да ну?» — Но быть хорошим себе же дороже. За доброту в Готэме «спасибо» не говорят.

— Это я усвоила давно, — кивает она. — Тётушку Энн никогда не благодарили, считая, что её добрые действия по отношению к окружающим — само собой разумеющееся и что так и должно быть. Добрым человеком легко пользоваться, это правда, — с грустью в голосе произносит она. — Но такими, как мои родители, легко управлять, потому что они — тупорылое стадо, руководствующееся лишь своим эгоизмом и отсутствием хотя бы какой-то человечности, — презрительно выплёвывает она, сморщившись.

— Что случилось с Энн? — прищуривается Освальд, подозревая, что никакой хорошей истории девушка сейчас не расскажет: судя по её последнему высказыванию, с тётушкой случилось что-то очень и очень плохое.

— Убили, — тихо отзывается она. — Она не сделала никому ничего плохого, — в её взгляде читается смесь непонимания и гнева. — Убили, чтобы ограбить… — тише прежнего произносит она, и Освальд замечает, что её начинает потряхивать от злости. — Меня не было дома в тот момент… Чёрт возьми, да она бы им ничего не сделала! — гневно восклицает она, вмиг повышая голос, и поднимается с дивана. — Убивать беспомощного человека?! — непонимающе вопрошает она, сжимая в руке практически пустой бокал. — Как низко нужно опуститься, чтобы совершить такое?

— Спокойно, милая, — твёрдо произносит Освальд, тоже поднимаясь с дивана и отставляя свой бокал на кофейный столик.

— Спокойно… — нервно усмехается она. — Я не могу быть спокойна, зная, что могла предотвратить её смерть!

— Да, и как же? — с вызовом спрашивает он, становясь прямо перед ней. Она в непонимании распахивает глаза: как он может задавать такие вопросы, если и так всё очевидно? Для Хейзел, по крайней мере. — Думаешь, смогла бы мило попросить грабителей вас не убивать? — он чуть повышает голос, и это отрезвляет девушку. — А они что, послушались бы тебя? — совсем недружелюбно усмехается он, а в следующее мгновенье забирает бокал из рук девушки и отставляет его на столик: он это хотел сделать ещё на моменте, когда она вскочила с дивана, клокочущая от злости. Для безопасности. — Если бы в тот день ты была дома, убили бы и Энн, и тебя, — вкрадчиво объясняет он.

— Как ты можешь так размышлять? — шокировано спрашивает Хейзел, качая головой. — Ты фактически убеждаешь меня в том, что её смерть — это лучший исход…

— Представляешь, да! — не сдержавшись и повысив голос, восклицает Освальд. — Сейчас ты жива, потому что в тот день не была дома. Твою Энн в любом случае бы убили!

— Нет! — упрямо возражает она, гневно хмурясь. — Я… могла предотвратить события того вечера, если бы, — отводит взгляд, морщась от чувства вины, — поместила её в дом престарелых, — выражение её лица становится мрачнее тучи. — К тому моменту она уже мало узнавала меня. Ей нужен был постоянный уход, а я… — в её голосе явно слышится отвращение к себе, — я была слишком самонадеянной, чтобы признать свою беспомощность. Мне нужно было учиться, я физически не могла находиться с ней рядом круглыми сутками…

Освальд молча выслушивает её, ненамеренно перенося ситуацию с тётушкой Энн на его собственную жизнь. Состояние Фрэнсис тоже начинает ухудшаться; медленно, но заметно — порой она считает его братьев живыми и даже разговаривает с ними; что уж говорить о моментах, когда она выходит на улицу и забывает, зачем это сделала? Однако когда врач говорит о возможности поместить Фрэнсис туда, где о ней позаботятся, Освальд яростно протестует: он убеждён в том, что там ей не помогут. Убеждён, что его собственная мать возненавидит его, ведь, по сути, он отказывается от неё, отправляя в дом престарелых.

В какой-то степени Освальд понимает Хейзел. Нежелание отпускать человека, которому действительно нужна помощь и слепая уверенность в том, что собственных сил окажется достаточно. Это ему более чем знакомо.

— Это моя вина, что её убили, — вслух признаётся девушка, и эти собственные слова режут её сердце без ножа.

— Ты ещё обвини себя в её болезни, — с сарказмом поддакивает мужчина. — И в долгах, которые на тебя повесили собственные родители.

— Нет, Оз, это другое…

— Это то же самое, милая, — перебивает её, не желая слушать глупых возражений. — Дерьмо случается, — несколько жестоко произносит он. — Её могли убить раньше, могли позже. Во время переезда. Или даже в твоё присутствие, — она качает головой, не желая соглашаться. — Ты знаешь это, — смотрит он в её наполнившиеся слезами глаза. — В этом мире нет справедливости, здесь каждый сам за себя.

— Это ужасно… — выдыхает Хейзел, опуская голову и закрывая лицо руками. — После её смерти я бросила учёбу, потому что нужно было зарабатывать. Я начала с дома престарелых, но… чувство вины никуда не уходило, — она убирает волосы с лица и растерянным взглядом скользит по темноте за окном. — Наоборот, становилось лишь сильнее. Мне было невыносимо видеть всех тех людей, которые хотя бы как-то напоминали о тётушке Энн. Поэтому я стала работать няней, — вздыхает, сдерживая слёзы, которые этим вечером так и рвутся наружу. — Наблюдала, как распускается жизнь, вместо того, как она угасает.

— И тебе стало легче?

— Отчасти, — пожимает она плечами. — Но время от времени я вспоминаю о случившемся и тогда… тогда становится так мерзко, что хочется прекратить существование, — признаётся Хейзел, стирая слезу, успевшую скатиться по правой щеке. — Я не должна была тебе это рассказывать, — качает она головой, понимая, что Освальду не сдалось её нытье по поводу нерадостного прошлого. — Извини.

— Всё хорошо, — спокойно убеждает он, и она кидает на него неуверенный взгляд. — Мне не в тягость. Да и, уверен, тебе больше некому высказаться.

Он абсолютно прав: у Хейзел нет и не было никого, с кем она могла бы поделиться своей болью. Все года после смерти Энн она провела в одиночестве, хотя и была окружена обществом. От последнего становилось ещё тягостнее: вокруг столько людей, но никому из них она так и не решилась раскрыть душу, никого не подпускала к себе, боясь, что однажды это закончится чем-то плохим. Она боялась снова потерять. Снова ощутить ту развёрстывающуюся на душе дыру, засасывающую в себя всё хорошее.

— Ты прав. Некому, — печально улыбается она, однако в следующую же секунду сдвигает брови друг к другу, пытаясь сдержать вновь подступающую волну слёз.

— Иди сюда, — Освальд отводит правую руку в сторону, приглашая её в объятья, а Хейзел с недоверием смотрит, ожидая подвоха. — Я не кусаюсь, — по-доброму усмехается он, вызывая у неё слабую улыбку.

Она робко приближается к нему, и он, не дожидаясь, притягивает её к себе, обнимая. Хейзел бросает в жар, и это вовсе не из-за тёплого свитера, что надет на ней: её просто никто давно не обнимал, поддерживая и сочувствуя. Одиночество перекроило её личность, и теперь ей кажутся странными обычные дружеские объятия.

Впрочем, у Освальда аналогичная ситуация.

— Я беспокоюсь о Фрэнсис, — не разрывая объятий, делится своими переживаниями Хейзел. — Её состояние будет ухудшаться, ты же ведь это понимаешь?

— Понимаю, — с сожалением отвечает он, не отпуская девушку; никого из них не смущают затянувшиеся объятия. — Я слежу за этим.

— Надеюсь, — с явным волнением в голосе отзывается девушка, и Освальд задаётся вопросом, откуда она такая взялась — вся такая добрая, беспокоящаяся о других.

И после сегодняшнего разговора ему стали понятны истоки её убеждений насчёт правильности поступков. Ей посчастливилось встретить хорошего человека на своём пути, спасшего её от ужасных родителей, но не повезло потерять этого человека из-за людской жестокости. Чувство вины наложилось на чувство благодарности и вылилось в… потребность восстановить справедливость путём распространения добра.

Жаль только, что этот холодный мир не любит добрых людей.

Со дня их совместного распития вина проходит пару недель, за которые Хейзел успевает привыкнуть к нормальной жизни без преследований, шантажей и выплаты чужих долгов. До такой степени ей стало привычно находиться в безопасности, что она начала задумываться о том, чем бы ей по-настоящему хотелось заняться.

И это размышление, к сожалению, вгоняет её в печаль, потому что мысли о будущем невольно приводят к вопросу о смысле жизни. В чём её смысл существования? К чему она стремится? Что ей нужно для этого сделать? Эти вопросы очень важны, поскольку с помощью них можно определиться с будущим и начать что-то делать.

Сейчас Хейзел присматривает за Фрэнсис, которой рано или поздно станет настолько плохо, что девушка не сможет ничем помочь. Что она тогда будет делать? Помогать другим пожилым людям? А действительно ли она хочет посвятить себя, по сути, смерти? Этим людям, несомненно, нужна забота и поддержка, уход, но проблема вся в том, что они рано или поздно покидают этот мир, и тогда на душе становится тягостно. Нужно ли это Хейзел? Недостаточно ли смерть других изменила её жизнь?

Однако она и вправду хочет помогать людям — от всего чистого сердца; помощь нуждающимся — первый шаг на пути к улучшению мира. Хотя девушка уже и поняла, что её грёзы об абсолютно хорошем мире — всего лишь детские наивные мечты, она упорно продолжает верить, что можно что-то изменить в лучшую сторону.

Возможно, стоит получить высшее образование? Тогда откроется больше возможностей. Но для этого нужно определиться с целью жизни, чтобы знать, куда поступать.

— О чём призадумалась, красавица? — вырывает её из мыслей Освальд, заходящий на кухню.

До этого момента он разговаривал с Фрэнсис в гостиной, пока Хейзел проводила время на кухне, ожидая, когда можно будет вытаскивать пирог; не то чтобы это крайне интересное занятие, но больше ей делать нечего. И в момент, когда она в очередной раз задумалась о смысле собственного существования, неосознанно вертя кончик рыжих заплетённых в косу волос и иногда покусывая его, её просто вырывают в реальность, где она готовит яблочный пирог; вернее, ждёт, когда можно будет выключить духовку.

— Да так, пустяки, — отмахивается Хейзел, откидывая косу за плечи и поправляя на себе бордового цвета свитер, который за время её раздумий успел немного съехать на правую сторону.

— Чтобы ты и думать о пустяках… — лукаво усмехается он, а затем подходит ближе, прихрамывая на правую ногу. Хейзел задумчиво прищуривается, смотря на его лакированные чёрные ботинки.

— Ты не думал приобрести трость? — интересуется она, перемещая взгляд на его лицо. Он цокает языком и отмахивается.

— Она бесполезна.

— Ходить с ней тебе будет легче.

— А если мне понадобится кого-нибудь убить? — с вызовом спрашивает он. — «Погоди-ка, дружок, сейчас достану пистолет… На, пока трость подержи!» — так что ли?

— Мог бы просто сказать, что тебе не понравилась эта идея, — обиженно фыркает Хейзел, скрещивая руки на груди. — Если ты так боишься, что не сможешь никого убить из-за трости, то придумай что-нибудь. Можно в её верхушку кинжал спрятать, например. И тогда в случае чего будет возможность быстро вытащить его оттуда и… — она поднимает правую руку вверх, изображая, что кого-то закалывает ножом. Освальд не сдерживает добродушный смех, вызывая у девушки недоумение. — Эй, я тебе тут идеи, которые облегчат твою жизнь, предлагаю, а ты… — она вновь скрещивает руки на груди, обиженно хмурясь.

— Нет, просто забавно наблюдать, как ты что-то предлагаешь по убийству остальных, — прекратив смеяться, поясняет он. — Так, глядишь, до первых убийств дойдём.

— Оз! — восклицает она с явным недовольством.

— Но идею, — указывает на девушку пальцем, — ты придумала хорошую. Только нужно её доработать. С тростью не всегда выгодно ходить. Представь, если будет ливень: понадобится ещё и зонт. И как тогда?

— Намекаешь, что можно засунуть кинжал в зонт и использовать тот в качестве трости? — приподнимает она брови, и Освальд одобряюще улыбается, прищуриваясь. — А это уже интереснее, — задумчиво протягивает она, пытаясь представить то, что они обсуждают. — Правда, не совсем представляю, как это можно осуществить… Ручка у зонта ведь небольшая.

— Лезвия тоже бывают разных размеров, Хейзел, — напоминает он с такой интонацией, с какой обычно объясняют что-то маленькому ребёнку в тысячный раз.

— Тоже верно, — кивает она. — К тому же можно придумать какой-нибудь спусковой механизм, чтобы лезвия выпускались автоматически. А ещё! — вмиг воодушевляется она. — Наверняка можно придумать какой-нибудь механизм, чтобы распылять газ. Ну вдруг понадобится усыпить окружающих? — предполагает она, на этот раз вызывая искреннее восхищение у собеседника.

— Как же быстро растут дети… — не сдерживается он, и девушка тут же смотрит на него исподлобья. — Что? Могу я наконец порадоваться за твой прогресс в сфере «зла»! — на последнем слове он показывает кавычки.

— Чему тут радоваться? — недоумевающе восклицает она. — Я придумываю тебе оружие… Подумать только! — поражённо произносит она, а после вздыхает и подходит к духовке, чтобы проверить пирог. С ним всё в порядке.

— Я пошутил, — вкрадчиво отвечает Освальд. — Отчасти, — отводит он взгляд. — Знаю, что для твоего мирка всё плохое жёстко порицается и…

— Да, порицается, — перебивает его Хейзел, вызывая у того недовольный взгляд. — Потому что это действительно недопустимо по отношению к другим людям. Однако, — она вскидывает голову, смотря прямо в карие глаза напротив, — я признаю, что порой нельзя обойтись только хорошими поступками, — губы Освальда расползаются в удовлетворённой ухмылке. — Ты был прав, когда сказал, что за доброту «спасибо» не говорят, — она чуть отстраняется, отводя взгляд, и следующие её слова звучат уже менее уверенно: — Бывают моменты, когда просто необходимо поставить себя превыше всего, даже если это потребует проявить жестокость. Но в крайности ударяться всё же не стоит!

— Само собой, — кивает мужчина, действительно с ней соглашаясь. — Не думал, что ты когда-нибудь придёшь к такому выводу.

— Я много размышляла над нашими разговорами, — тихо признаётся Хейзел. — Прокручивала в голове фразы. Твои, мои. Иногда представляла, как бы ты поступил в той или иной ситуации на моём месте. Потом думала, смогла бы я поступить так же.

Её признания заставляют Освальда нахмуриться. Он и до этого подозревал, что в голове девушки что-то начинает меняться, но никогда даже не представлял, что она действительно сможет поменять своё мнение касаемо необходимости совершения хороших и плохих поступков. И теперь, когда это всё же произошло, он озадачен: терять человека, который изменился благодаря ему, не хочется, но и полностью подстраивать под себя — тоже, ведь тогда её личность просто-напросто сотрётся.

— Ты уже думала, чем займёшься? — кажется, что он меняет тему, но на самом деле продолжает её, просто заходя с другой стороны. Хейзел переводит на него требующий пояснений взгляд. — Еще месяц назад твоей целью была выплата долгов, но теперь, когда их нет, чего ты хочешь? К чему будешь стремиться?

— Это нелёгкий вопрос, — честно отвечает девушка. — Я хочу помогать людям, но не знаю, с чего именно начать.

— Беря во внимание всё то, что ты сказала до этого… ну, знаешь, все эти рассуждения о добре и зле, — аккуратно начинает он, — стала бы ты, скажем, работать вместе со мной?

— Вместе… с тобой? — неуверенно переспрашивает Хейзел, и Освальд терпеливо кивает. — Оз, если я сказала, что понимаю необходимость проявления жестокости в крайних случаях, это ещё не значит, что меня привлекает идея убивать неугодных…

— Да я не про это! — раздражённо восклицает он. — Для убийства неугодных люди уже есть. Я имею в виду другое, — он приближается к ней, и она напрягается, потому что не знает, что можно ожидать от человека, который является достаточно значимой фигурой в преступном Готэме. — Ты хочешь помогать людям, так?

— Да, но только тем, кто нуждается в помощи. Без обид, Оз, но преступникам я не очень хочу помогать, — робко предупреждает она, боясь обидеть его.

— Очень приятно, — саркастично улыбается он, однако тут же продолжает: — Ты наверняка знаешь район Краун Пойнт, который после прорыва дамбы накрыло наводнением, — она осторожно кивает, пока мало понимая, как связано это место с деятельностью Освальда. — Сотни людей вмиг лишились дома, работы, какую-то часть вообще унесло водой так, что их не смогли найти, — девушка неприятно вздыхает, чуть морщась. — Что, больно слышать? Мне тоже, — в серых глазах тут же вспыхивает интерес. — Я вырос в этом районе, и мне невыносимо смотреть на то, как власти Готэма просто наплевали на Краун Пойнт. Сейчас там даже электричества с отоплением нет, представляешь? А люди продолжают там жить!

— Ты хочешь заняться восстановлением?

— Умная девочка, — с хитрым прищуром улыбается он. — Знаешь, я ведь тоже думал над нашими разговорами. И тоже приходил к определённым выводам, — Хейзел выжидающе молчит, ожидая пояснений. — Мне твоя позиция чужда, сразу говорю. Но в твоих словах есть доля истины. Например, что если совершать только плохие поступки, то этот мир погрязнет во мраке, — кивает, рассуждая, в то время как у девушки разливается тепло на душе: к её словам прислушался сам Освальд Кобб! — И то, что если людям показать что-то хорошее, то они могут начать делать то же самое в ответ. Этот пункт, конечно, всё ещё сомнительный, потому что нет никаких гарантий, что тебе не сядут на шею, но допустим, — не упускает возможности хотя бы немного покритиковать. — К тому же, я не отрицаю, что есть люди, у которых ещё не зачерствела душа.

— А это правда, — улыбается она. — Ты — живой пример.

— Нет, деточка, ты просто плохо меня знаешь, — не совсем по-доброму усмехается Освальд, вызывая у собеседницы удивление. — Думаю, придёт время, и ты всё поймёшь, — Хейзел едва заметно кивает, хотя и ловя себя на мысли, что чем больше узнаёт мужчину, тем в большей опасности находится. — Вернёмся к Краун Пойнт: я хочу возродить этот район.

— Это всё замечательно, но как я могу тебе в этом помочь? — непонимающе спрашивает она, мотая головой. — У меня нет никаких связей, средств… В этом случае я абсолютна бесполезна.

— Не нужно себя недооценивать, — поднимает он указательный палец, делая замечание. — Ты — хороший человек, Хейзел, с понимаем, что такое хорошо и что такое плохо, с чётким разделением на добро и зло. Твои мозги, а точнее, твоё сердце, — указывает на него пальцем, — могут поспособствовать в этом деле. К тому же, у тебя есть опыт помощи окружающим, — она изумлённо смотрит на него, однако во взгляде серых глаз всё ещё мелькает сомнение. — Боже, да ты мне пять минут назад накидывала идеи, как сделать из зонта оружие! До сих пор думаешь, что для меня ты абсолютно бесполезна?

— Ну… — задумчиво протягивает она, отводя взгляд, — Я совершенно не против помогать людям из Краун Пойнт, — он продолжает слышать в её интонации сомнение, а потому подозрительно прищуривается, — но ты действительно уверен, что именно я гожусь в помощники? Неужели у тебя нет более подходящего варианта?

— Ты сейчас серьёзно? — смотрит на неё, как на дурочку, и той становится неуютно под его острым взглядом. — Где я найду такого порядочного человека? Думаешь, такие в Готэме вообще есть? — насмешливо спрашивает он, и Хейзел отрицательно качает головой, хотя и понимает, что вопрос риторический. — Я повлиял на тебя, ты повлияла на меня: думаешь, после такого мы должны разойтись, как в море корабли?

— А… ты думаешь иначе? — с не понятной ему надеждой спрашивает она. — Мне отчего-то думалось, что так и произойдёт. Но, если честно, я этого не хотела бы…

— Порой ты слишком много думаешь, Хейзел, — с укоризной замечает Освальд. — Я и не собирался тебя отпускать.

Повисает напряжённая пауза. Девушка вопросительно на него смотрит, не совсем понимая истинный смысл последней фразы: он не собирался её отпускать, потому что посчитал её полезной или… Признаться честно, другие версии крутятся в её голове, однако не находят чёткого оформления.

— Не смотри на меня так, — качает головой Освальд. — От меня просто так не уходят.

— Да, я об этом догадывалась, — многозначительно кидает она и, пока ей не успели что-либо ответить, тут же продолжает: — Твоё предложение звучит очень привлекательно, однако мне нужно подумать. Я не могу принять решение сразу же.

— Это, кстати, плохо, — замечает он. — Иногда приходится принимать решения моментально, потому что времени на размышления совершенно нет. Когда на тебя направят дуло пистолета, тоже будешь думать, бежать или бить в ответ?

— Пока что на меня не наставляют дуло пистолета, значит, есть время подумать, — уверенно отвечает она, не моргая. — Полагаю, от моего ответа зависит многое: я не могу так безответственно отнестись к своей жизни. Уж ты-то должен это понимать, — он недовольно вздыхает, хотя и понимает, что она права. — А ты пока можешь мне рассказать, как именно собираешься приводить Краун Пойнт в порядок, если мэрия ничего не собирается с этим делать.

— На мэрии свет клином не сошёлся, — зло усмехается Освальд и проходит к окну. — Им главное сполна набить карманы, наплевав на остальных. Но знаешь, как они боятся за свою жалкую жизнь? — задаёт он риторический вопрос, после которого у Хейзел появляется понимание его набросков плана. — Они сделают всё, лишь бы остаться на своей должности и продолжать ни в чём не нуждаться.

— Раз уж ты хочешь… убедить, — подбирает она нейтральное слово, — их в помощи Краун Пойнт, тогда я совершенно не понимаю своей роли в этом деле.

— Ты говорила, что свет тоже есть в каждом, — задумчиво вспоминает он, по-прежнему не поворачиваясь к ней лицом. — Мой свет — это ты, Хейзел.

Она молчит, сверля взглядом его спину. Последняя фраза звучит как приговор, но вместе с тем и обнадёживающе; предельно ясно, что он собирается её использовать для достижения своих целей, просто прикрываясь её желанием помогать нуждающимся, но вместе с тем понимает, что без света не сможет обойтись. И, если он и правда задумывался над их разговорами, если действительно пришёл к выводу, что не всё решается насилием, то, возможно, не всё потеряно?

Однако Хейзел не знает, сможет ли выдержать его тьму.

— Думаю, в тебе самом есть свет, — тихо отвечает она, и Освальд поворачивает голову вбок, однако не разворачивается к ней всем телом. — Необязательно держать возле себя человека, который будет тебе говорить, что такое хорошо и что такое плохо. Но я могу направлять тебя. Это нужно каждому.

— Это звучит как согласие.

— Тогда это и есть согласие, — уверенно отвечает она, и он наконец поворачивается к ней, по-хитрому вглядываясь в её лицо и ища подвох. — Я помогу тебе, потому что вижу, что ты действительно хочешь повлиять на ситуацию в Краун Пойнт и живущих там людей. Положительно повлиять.

Его губы растягиваются в торжествующей ухмылке. Он изначально подозревал, что Хейзел не откажется от его предложения, однако всё же какой-то частью разума понимал, что может ошибаться: эта девушка открывается ему с новой стороны, и предугадать её дальнейшие действия становится всё труднее и труднее. Не только она плохо его знает, но и он её.

Она не знает, что именно случилось с его братьями, почему в один дождливый день они попросту не вернулись домой и почему потом их нашли мёртвыми в переливном туннеле на заброшенной троллейбусной станции. Не знает, что именно из-за своего жгучего чувства собственничества Освальд так заботится о своей матери, не желая лишний раз подпускать к ней незнакомых людей. Не знает, как он расправляется с людьми, которые сделали своё дело и больше не представляют для него какой-либо ценности. Она не знает, хотя в глубине души ютятся догадки.

А он не знает, что у Хейзел всегда собрана сумка, чтобы в любой момент можно было сбежать из Готэма. Не знает, что в момент опасности она может так яростно защищаться, что не побрезгует убийством агрессора. Не знает, что у неё всегда есть запасной план. Однако догадывается, что однажды её правильность может сойти на нет, если он будет на неё давить — поэтому и даёт ей выбор. Он не хочет, чтобы свет — уже его свет — очернился, ведь тогда та тонкая нить, которая не даёт скатиться в окончательную тьму, оборвётся.

Они оба понимают, что влияют друг на друга, однако никто из них не может перетянуть одеяло на себя: ни Хейзел, утверждающая, что зло нужно пытаться искоренить, ни Освальд, убеждённый в том, что добро в этом мире невыгодно. Они никогда не придут к компромиссу, но смогут понять друг друга лучше, вместе пытаясь поставить этот город на ноги.

Не исключено, что это партнёрство закончится плохо для них обоих. Однако они уже чувствуют друг к другу некоторую привязанность: он помог ей разобраться с проблемой и показал, что в этом мире не бывает святых, а она помогла нащупать ему свет. Два одиноких человека с глубоко укоренившимися убеждениями о морали нашли друг друга совершенно случайно, даже не подозревая, к чему это всё приведёт.