Душа Регулуса Блэка заменяет собой крестраж в голове Гарри Поттера (джен)

Он не должен был отпускать руку Дамблдора.

Мысль вспыхнула в сознании Гарри позже — когда ледяная хватка на запястье стала неумолимой, а подошвы кроссовок заскользили по мокрому камню, не находя сцепления с реальностью. Петрификус Тоталус отбросил первого инфери, того, с провалившимся носом и белыми, словно вареный рыбный пузырь, глазами. Тварь рухнула в бурлящую черноту, но на её место, царапая скалу костями, лезли уже другие.

Их было слишком много.

Гарри попытался закричать — позвать директора, предупредить об опасности, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Озеро взревело. Холод сковал не только мышцы, но и саму способность колдовать. Чьи-то пальцы, тонкие и невероятно сильные, сомкнулись на его лодыжках, словно кандалы. Мир опрокинулся.

Вода сомкнулась над головой Гарри с тем отвратительным, окончательным звуком, с каким захлопывается крышка гроба, засыпанная землей. В ушах зашумело, в глаза ударила непроглядная чернильная тьма, пронизанная лишь призрачным зеленоватым свечением, исходящим от чаши где-то наверху.

Он не видел, как пошатнулся Дамблдор, ослабленный ядом. Не слышал властного, хриплого голоса, выкрикнувшего заклинание, которое никогда не изучали в Хогвартсе — заклинание на древней латыни, режущее саму ткань воды, раздвигающее смерть в стороны.

«Separare Mortem a Vita».

Луч света, ослепительно-белого, ударил с поверхности, пробив толщу черного озера до самого дна. Трупы вокруг Гарри замерли на миг, а затем их разбросало в стороны невидимой взрывной волной, словно сломанные куклы. Кто-то невидимый и всемогущий схватил Гарри за шиворот мантии и с силой, ломающей законы магии, выдернул его обратно — на воздух, на холодный камень, в мир живых.

Лёгкие Гарри разорвал кашель, исторгая вонючую воду и зеленоватую слизь. Он почти ничего не соображал. Перед глазами плыли круги, тело сотрясала крупная дрожь.

Он был жив.

Он совершенно не заметил, как в этот краткий миг, когда его сердце пропустило удар от ледяного ужаса, а граница между жизнью и смертью стала тоньше, нечто неосязаемое скользнуло в него сквозь ледяную воду.

Нечто не было враждебным. Оно было будто отчаянным. Оно будто ждало этого момента неизвестно сколько лет, запертое на дне собственной могилы, в теле, превратившемся в безвольную куклу.

Осколок души Волдеморта в шраме Гарри сжался от прикосновения смерти — ибо трупы несли в себе похожее на эхо магии Темного Лорда — и он оказался вытеснен. Гнилой, ядовитый кусочек змеиной души отступил в самый дальний уголок сознания Поттера, ужаленный присутствием кого-то, кто поселился в голове подростка.

Чья-то душа, опередившей Темного Лорда на шаг — спрятался в тепле живой крови и забылся глубоким сном без сновидений.

* * *

Темнота здесь была другой. Не той жадной, давящей тьмой озера, а мягкой, как старое одеяло в доме на площади Гриммо, 12. В этой темноте пахло старой библиотекой, табачным дымом отцовского кабинета и почему-то — чаем.

Он не помнил своего имени. Он помнил только Долг. Он держался за этот образ, как утопающий держится за соломинку, пока его уносило в небытие.

«Кричер... я приказал тебе... уничтожить...»

Мысль оборвалась. Сознание мальчика утонуло в чужом сне, в котором горели зеленые вспышки, летали снитчи и звучал чей-то смех.