В любом обличии (гет)

Настойчивая трель задорной песенки пробивается сквозь плотный морок её мутных, словно осенняя вода, снов. Даже не разлепляя тяжёлые, слегка опухшие веки, Роза нащупывает телефон и с третьей попытки всё же попадает по нужной кнопке. Раздражающе жизнерадостный мотив обрывается, и она натягивает на голову подушку.

Опять не удалось выспаться.

Опять профессор будет хмурить кустистые брови, добрую четверть часа рассуждая об оттенках синяков у неё под глазами.

Роза с раздражённым стоном переворачивается на спину, рассеянно любуясь белым, ничем не примечательным потолком. Как будто это она виновата! Как будто так уж легко лечь вечером в кровать и сразу заснуть! Ну, возможно, для кого-то… но точно не для неё. Она по полночи ворочается с боку на бок, потому что шум машин за окном, крики запоздалых гуляк и визг сигнализации — просто совершенно неправильны.

Просто Роза не может нормально спать без постоянного успокаивающего рокота ТАРДИС, звучащего в её сознании словно самая волшебная колыбельная.

— Вставай! — недовольно приказывает Джеки из соседней комнаты. — Опять опоздаешь.

Но Розу не проведёшь: она прекрасно понимает, что за показным раздражением мама скрывает беспокойство, даже страх за неё. Ужасный стыд поднимается в душе, и на пару мгновений Роза позволяет ему захлестнуть себя, упиваясь собственной виной — ведь это одна из немногих эмоций, которые она действительно может почувствовать. Потом резко откидывает одеяло и вскакивает с кровати, споткнувшись о рюкзак, небрежно забытый на полу.

По тесной квартире плывёт запах слегка подгорелого хлеба, пока Роза одновременно пытается расчесать взлохмаченные волосы и застегнуть серёжку. Поспешно одевшись, она надеется улизнуть незамеченной, но мама уже наготове стоит в дверном проёме, уперев руки в бока.

— Ты никуда не пойдёшь без завтрака, юная леди, — грозит пальцем Джеки. — Даже к этому своему профессору.

— Он не мой, мама, — устало возражает Роза, наверное, уже в сотый раз, послушно заворачивая на кухню.

— Как скажешь, — фыркает та. — Ешь давай!

Убеждённой она не выглядит. Роза закатывает глаза и демонстративно откусывает от тоста, который кажется совершенно пресным — и на этот раз дело вовсе не в кулинарных способностях Джеки. Единственная еда, которая почему-то всё ещё имеет вкус — сэндвичи, печенье и чай, которыми её при каждом удобном случае пичкает профессор, словно заботливая наседка. Очень ворчливая, но всё равно не в меру заботливая наседка.

Роза нервно теребит молнию на кофте и внезапно, даже для себя, спрашивает:

— И ты не возражаешь? Ну, если бы… знаешь. Ведь возраст и всякое такое…

Она взмахивает руками в тщетной попытке обозначить то, для чего пока не находит слов. Или боится найти.

— Меня довольно трудно удивить. Любой будет лучше, чем инопланетянин, — лишь наполовину шутит Джеки.

Она вдруг замирает, осознав, что именно сказала. Они избегают этой темы месяцами. Ведь долгое время Роза не могла вспоминать о нём без горьких, не позволяющих дышать рыданий. Она и теперь не уверена, что прямо в этот момент не разваливается на куски. Если судить по испуганному взгляду мамы, та волнуется о том же самом.

— Роза… — осторожно, почти робко начинает она.

— Не надо. Со мной всё в порядке, — неумело врёт Роза сквозь ком в горле.

Она сглатывает и частит, не давая возможности себя прервать:

— Спасибо за завтрак. Буду сегодня поздно. Много работы.

Быстро обнимает свою явно расстроенную мать, хватает ключи и выскакивает за порог. Она решает не дожидаться лифта и сбегает по лестнице, перескакивая через ступеньки. Подъездная дверь с облупившейся краской хлопает за её спиной, а Роза глубоко втягивает сырой, солёный воздух и безуспешно старается не смотреть в дальний угол детской площадки, где в последний раз вышла из синей полицейской будки.

Нет, разумеется, это не та же самая площадка, но практически идентичная. В Бристоль они переехали чуть ли не на пятую неделю после случившегося. Роза очень не хотела, упиралась как могла, продолжая яростно верить, что он передумает и вернётся. Но отчаявшаяся Джеки посчитала, что смена обстановки пойдёт дочери на пользу. Вот только перемены оказались весьма условными: их новое жильё один в один похоже на квартиру в Пауэлл Эстейт.

Тогда — ещё в Лондоне — Роза подумала, как мило с его стороны, что после их почти самоубийственного приключения в Кэнэри-Уорф Доктор доставил её домой, чтобы она могла побыть немного с мамой и друзьями. Она думала, что он прилетит через несколько дней, возможно, через неделю, ведь впереди их ждало всё время и пространство. А потом он заговорил, и Роза подумала, что лучше бы действительно упала в Пустоту — это, наверное, была бы быстрая смерть, а так каждая его фраза медленно убивала её. Он говорил, что она заслуживает того, чтобы прожить нормальную человеческую жизнь: учиться, строить карьеру, встретить достойного мужчину, создать семью, родить детей. Он говорил, что не хочет однажды потерять её навсегда.

А потом исчез.

Трус!

Роза со злостью пинает пластиковый стаканчик из-под йогурта, который кто-то бросил прямо на бетонные плиты двора, и резко разворачивается в сторону автобусной остановки. Иногда она так его ненавидит! Прямо-таки до дрожи.

Она, решительно шагая, ловко вклинивается в утренний поток людей, торопящихся по своим делам. Розе нравится длинная дорога с пересадками: в сутолоке и толчее проще не замечать, каким тусклым теперь кажется всё вокруг. Будто девушка, которая любовалась плазменными вспышками, которая наблюдала, как рождаются звёзды и умирают планеты, в принципе могла бы найти что-то интересное в сером Бристоле двадцать первого века. Не тогда, когда Доктор больше не держит её за руку.

Розу грубо пихают локтем в бок, она покрепче хватается за поручень и встряхивает головой, возражая сама себе. Нет, её жизнь не тусклая. Больше нет. Не с тех пор как чудаковатый профессор Смит почтил вниманием закусочную, в которой она в тот период работала. Его не отпугнули ни осунувшееся, бледное лицо, ни пустой взгляд молодой официантки — он обратился прямо к Розе. Профессор Смит приходил ещё несколько раз, упрямо втягивал её в разговор, буквально заставляя отвечать на его нелепые, несвязные расспросы. А однажды категорично заявил, что она слишком способная для этого места, и предложил стать его ассистенткой.

Роза сразу согласилась. Что ей было терять? К тому же оплату он предложил хорошую. Однако новая должность принесла с собой не только повышение дохода, но и успокоение, на которое Роза уже и не надеялась. Вероятно, даже исцеление. Она прекрасно понимает, что раны по-прежнему свежи и болезненны, что такие не проходят по щелчку пальцев. Скорее всего, некоторые из них будут заживать годами. Некоторые не заживут никогда. Но с появлением странного профессора они наконец начали медленно затягиваться.

Роза в замешательстве прикусывает губу. Странно, но она всё реже чувствует себя брошенной и ненужной, оставленной позади и забытой, как бесполезная вещь. А вот улыбается, наоборот, всё чаще.

Озарение происходит резко, ослепляюще, словно вспышка молнии в кромешной темноте. Ну, разумеется, мама первой догадалась. Кто бы сомневался?! Роза громко смеётся, пугая хипстера, стоящего рядом.

«Какая ирония, — горько думает она. — Ты хотел для меня обычной жизни с мужем и детьми, а я влюбилась в мужчину, который годится мне в отцы. А с небольшой натяжкой, возможно, и в дедушки».

Роза досадливо морщится на последней мысли, но признаёт, что это правда. И почему-то это совсем её не отвращает. Удивительно, но когда речь идёт о профессоре Смите, возраст словно бы не имеет значения. Возможно, дело в его неиссякаемой энергии или же в постоянной жажде чего-то нового? В вечном поиске и движении?

За подобными рассуждениями Роза не замечает, как добирается до университета Святого Луки. Она минует пост охраны, пересекает главный холл, поднимается по лестнице, а на повороте едва не сталкивается с двумя студентами, которые в панике спешат ей навстречу. Роза растерянно смотрит им вслед, а потом переводит взгляд на приглашающе распахнутую дверь, из-за которой доносится нетерпеливый, почти гневный голос, распекающий нерадивого ученика. Роза хихикает и смело заходит в вотчину грозного профессора Смита.

— А вот и вы, мисс Тайлер, — он тут же замечает её появление, — прекрасно! Скажите ему, что время — это не линия.

Он тычет пальцем в сторону бедного юноши, беспомощно прижимающего к груди учебник.

— Время — не линия. Скорее, оно… клубок, нити которого извиваются и переплетаются, — Роза припоминает путаные объяснения, полученные, кажется, в другой жизни.

— Именно! — довольно восклицает профессор, а она недоумевает, почему не приходит боль.

То есть совсем, никакая.

Раздирающая боль — обычное явление, если Роза неосторожно, хоть краешком мысли вспоминает Доктора. И утренний разговор с мамой тому яркий пример.

«Но не когда рядом профессор Смит», — вдруг с удивлением осознаёт она.

Роза садится за небольшой стол у окна, загораживается горой книг, блокнотов и писем и делает вид, что её здесь нет. Профессор наконец отпускает студента, который выглядит так, словно вот-вот потеряет сознание, и поворачивается к ней.

— Теперь вы. Опять не завтракали. И не спали, — не спрашивает, а утверждает он обвинительным тоном.

Роза открывает рот, чтобы возразить, но профессор Смит бесцеремонно перебивает, скрещивая руки на груди:

— Даже не спорьте, мисс Тайлер. Работать на пустой желудок — отвратительная идея. Сейчас будет чай. Чай — величайшее изобретение человечества. Знаете ли вы, что однажды — а возможно, и не единожды — именно благодаря чаю планета была спасена?

В груди у Розы неприятно ёкает. Она-то знает — она там была. А вот откуда об этом узнал он? Она хочет спросить, но именно в этот момент в кабинет входит Нардол с серебряным подносом, который неаккуратно плюхает на стол профессора. Блюдца и ложечки жалобно дребезжат, а Нардол, ворча, что он не раб людей, столь же внезапно удаляется, даже не поздоровавшись.

Роза провожает его озадаченным взглядом. Она до сих пор не понимает, зачем понадобилась профессору, когда у него и так уже есть помощник. Пусть и не слишком приветливый, но весьма компетентный.

— Не обращайте внимания, — отмахивается профессор Смит, привычно переставляя чашку и тарелки ближе к ней. — Нардол считает, что я пренебрегаю своими обязанностями, поэтому сегодня он в особенно дурном настроении.

— А бывают дни, когда у него другое настроение? — дразнит Роза, а профессор подмигивает.

— Ешьте, — велит он практически в той же непререкаемой манере, что и её мама.

Роза закатывает глаза, но на этот раз подчиняется с охотой. Она откусывает кусочек и не может сдержать стона. Профессор Смит неопределённо хмыкает. Так и быть, пусть веселится — великодушно позволяет она, — лишь бы и дальше предлагал такие изумительные угощения. Она не знает, где Нардол их берёт, но уж точно не в столовой университета, там таких нет — Роза проверяла, — хотя это и неважно. Главное, что вкус просто невероятный.

После раннего бранча профессор удовлетворён настолько, что допускает её к работе. Пока он проверяет эссе студентов, Роза перепечатывает рукописные лекции, а её мысли блуждают по опасным тропинкам подсознания. Утреннее озарение не выходит из головы. Оно немного пугает, но совершенно не удивляет, словно бы Роза уже давным-давно догадалась, но отказывалась признавать. Так что это не самое примечательное. Куда ярче в мешанине спутанных чувств выделяется удушающая вина.

Доктор никогда не был просто каким-то инопланетянином из её прошлого. Он был… осью, вокруг которой вращалась вся её жизнь. Всё важное, всё настоящее, всё невозможное связано исключительно с ним. Вероятно, именно поэтому абсолютно иррационально, но навязчиво Розе кажется, что влюблённость в другого мужчину каким-то образом обесценивает её отношение к Доктору.

Чушь собачья! К тому же он сам так захотел. Это он её бросил. Непроизвольно на глаза наворачиваются слёзы, и Роза напоминает себе, что это больше не имеет значения. Она полагала, что никогда не встретит никого равного Доктору. Как вдруг, пожалуйста, нашла то, что подспудно искала, в немолодом, раздражительном профессоре с доброй и отзывчивой душой.

И вот на этой мысли Роза действительно паникует. Она ведь не слепая. Разумеется, она замечала некоторую схожесть профессора Смита и Доктора. Дело не во внешности или в характере — хотя для Доктора подобные мелочи всегда вторичны, — это нечто неуловимое, специфическое, что-то в мимолётных жестах, в микровыражениях лица, в редких интонациях. Ну почему Роза не может влюбиться в обычного, среднестатистического парня?! Зачем выбрала того, в ком постоянно находит мучительные напоминания? И значит ли это, что она просто ищет замену? Неужели лишь цепляется за иллюзию?

Нет! Нет-нет-нет. Это чудовищно! Профессор Смит не заслуживает быть чьей-либо заменой, тенью, отражением. Даже подобная идея оскорбительна!

Роза украдкой смотрит на него из-под ресниц. Прослеживает взглядом римский профиль, чётко очерченный рот, гладкий подбородок. Ей нестерпимо хочется запустить пальцы в седые кудри, чтобы узнать, насколько они мягкие. Сердце бешено колотится, дыхание учащается, а щёки заливает ярким румянцем, и Роза ясно понимает, что её чувства — это не отголосок, не жалкая попытка воскресить нечто утраченное. Профессор Смит — цельный, самодостаточный человек. И даже если бы он вовсе не напоминал ей Доктора, она бы всё равно влюбилась в него.

Когда Роза приходит к такому выводу, ей становится легче, словно с плеч сваливается непомерная тяжесть. И остаётся последний вопрос: что со всем этим теперь делать?

Нет и никогда не будет лучшего момента, чем сейчас. Раньше она действовала по этому принципу.

Роза до сих пор не может себе простить, что так и не призналась Доктору. Если бы она только догадывалась, как внезапно оборвётся череда их невероятных путешествий…

Она качает головой, будто стремится вытряхнуть лишнее: не время отвлекаться.

Профессор Смит всегда внимателен к ней, заботлив в своей неповторимой грубоватой манере. А ещё Роза порой ловит его долгие, пристальные взгляды. От их интенсивности у неё перехватывает дыхание, и внутри сладко ноет в предвкушении.

Что ж, решено.

Роза откладывает бумаги, целенаправленно подходит к столу профессора и ждёт. Он в замешательстве смотрит на неё и поднимается навстречу.

— Мисс Тайлер, вы что-то хотели? — нерешительно интересуется он.

О да, она хотела.

Роза привстаёт на цыпочки, обнимает профессора за шею и крепко целует. На одно короткое мгновение он отвечает, нетерпеливо, страстно, жадно, будто сам давно об этом мечтал, но затем сразу каменеет под её руками. Роза давит горький всхлип, в последний раз невесомо пробегает языком по нижней губе, запоминая вкус, и отстраняется.

— Простите. Это было неуместно, — несчастно извиняется она, отводя глаза.

Теперь Роза боится по-настоящему, до такой степени, что колени подгибаются. Она не может потерять и его тоже. Она этого не переживёт. Поэтому торопливо обещает:

— Подобное никогда больше не повторится. Только не увольняйте меня, профессор! Я… я правда сожалею. Я…

— Роза, — многострадально перебивает профессор Смит, и она тут же умолкает, не столько из-за внезапного обращения по имени, сколько из-за неожиданной мягкости в его тоне. — Я люблю тебя.

Он сжимает её кисть, лежащую на его плече, скользит ею ниже, останавливаясь прямо на своём сердце, пока Роза глупо хлопает глазами, пытаясь переварить высказанное так легко, будто невзначай признание.

— Всегда любил. И буду любить ещё три тысячи лет. Десять тысяч лет, — серьёзно говорит он, беря вторую её руку и прикладывая к правой стороне своей груди. — До самого конца Вселенной.

Роза замирает неподвижно, практически не дыша. Потому что под обеими ладонями она отчётливо ощущает ровное, сильное биение. Диссонансный стук двух сердец.

«Бинарная система кровообращения», — насмешливый, почти юношеский голос, который она желала и одновременно страшилась забыть последние месяцы, звучит у неё в ушах.

Она открывает рот, закрывает, громко сглатывает. Ей хочется накричать на него. Ударить за то, что он её бросил. Хуже: выбрал за неё, не дав ни единого шанса переубедить! Схватить за лацканы и хорошенько встряхнуть, выплёскивая накопившиеся за время его отсутствия боль, отчаяние и злость. Она хочет вцепиться в его вельветовый старомодный сюртук и умолять больше никогда не оставлять её.

— Доктор, — вместо того выдавливает Роза едва громче шёпота.

Он скорее угадывает по артикуляции, нежели слышит, и на неправильном, испещрённом морщинами лице появляется знакомая, маниакальная улыбка, которая выглядит абсолютно уместно. Роза теряется в непостижимой для простого человека глубине этих древних серых глаз, когда Доктор наклоняется ближе. Узкие, твёрдые губы касаются её губ, и у Розы кружится голова, очертания кабинета размываются и плывут.

Мир переворачивается, и всё наконец-то встаёт на свои места.