Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Порой мне кажется, что человек в своей жизни не решает ничего. Что всё за нас предопределено, что всё за нас уже решили. Мы думаем, что наша жизнь подвластна нам, но нет — нас подкармливают иллюзиями, а мы послушно принимаем эту пищу совсем не обращая внимания на то, что за руки дают нам эту пищу: какого цвета их кожа? Сколько было пальцев на руке? Та же ли эта была рука, что кормила нас вчера? А, может, сегодня и не рука вовсе кормит, а, скажем, щупальце?

Понимаю, бредовая мысль, но иногда она мне кажется настолько правильной, что начинаешь чувствовать себя неблагодарным существом и ждать наказания за проявленное инакомыслие. Нет, молния в тебя не ударит, но весь день точно пойдёт наперекосяк: опоздаешь на важную встречу, машина окатит из лужи, порвётся шнурок на ботинке, пожаришь протухшее яйцо вместо свежего и полдня будешь сидеть в обнимку с фаянсовым троном.

А ведь если бы вовремя одумался, то ничего бы этого не было: жил бы себе как обычно, шёл на работу с музыкой в наушниках, а если уж Высшие Силы проявят милость, то под ногой "случайно" найдёшь кем-то потерянную тысячу и отпразднуешь вечером это дело пивом и янтарной с перцем.

К: Снова твои теологические бредни? — ехидно подмечает моя давно поехавшая крыша.

Кремниевое колёсико выжигает меленькие снопы искр. По закону подлости пламя вырывается из зажигалки в самый неподходящий момент и умудряется подпалить рукав махрового халата. Я быстро сунула рукав в маленький сугроб, налипший на кладку с уличной стороны окна.

— После такого не верить в Высшие Силы как-то грешно, — запихнув зажигалку в карман, я достала из него коробок спичек. Не с первого раза, но спичка зажглась и я наконец-то прикурила зажатую между губ сигарету. — Блин! А ведь это был мой любимый халат!

К: И единственный!

И единственный, увы. Он сильно не пострадал, но покрывшаяся чёрными шапками шерсть на рукаве теперь будет мне напоминаем о том, чтобы я впредь была поаккуратнее со своими мыслями.

Подул холодный, пронизывающий ветер ранней весны. Небо сегодня удивительно безоблачное: тёмно-синее, почти чёрное, покрывало и мириады мерцающих на его ткани звёзд. Луна светит на удивление слабо, и свет из окон да свет уличных фонарей кажутся ослепительно яркими, будто прожекторы на светодиодных лампочках. Порой даже не верится, что такие красоты могут открываться всего лишь с высоты восьмого этажа повидавшей всякое старенькой брежневки.

Может, стоит сегодня прогуляться?

Одна короткая затяжка и печаль от подпаленного халата для меня уже не имеет никакого значения. Нет, мне не всё равно, просто долго думать об этом не хочется, а вот сигареты... не то чтобы и это имело какое-то большое значение, но сигарет осталось всего две штуки, да и, по иронии судьбы, я их не выкурю — раздам нуждающимся, как и почти треть пачки до этого.

Саша, щедрая душа. Прямо как шоколадка, только не съедобная.

Сигареты, по большему счёту, я держу в качеству экстренного успокоительного с эффективностью, значительно превосходящую аптечные аналоги: они намного дешевле, куда доступнее и для полного успокоения мне, чаще всего, хватает одной штуки, а эффект от курса тех же таблеток придётся ждать неделю.

По факту я променяла заговор фарм-компаний на заговор табачных компаний. Ущерб печени на ущерб лёгким.

Сегодняшний моим уставшим нервам хватило половины. Оставшуюся половину я затушила в банке из-под кукурузы. Внутри банки развернулось самое настоящее ледовое побоище: налитая ещё осенью вода превратилась в лёд, а на его поверхности одиноко торчат фильтры с остатками гигиенической помады на них.

Помады, да? Мне трудно вспомнить, когда в последний раз я пользовалась обычной помадой, да и косметикой в целом. Может это было ещё в те далёкие времена, когда я была более открытой миру девушкой и встречалась с парнем?

Девушки меня поймут: ради любимого хочется быть красивой, хочется каждый день одевать всё самое лучшее, лишь бы он заметил все твои старания и сказал, что "ты хорошо выглядишь". Хотя не буду врать — ему нравились мои белые кружевные трусики, особенно когда они были не на мне, а лежали где-то на кровати или небрежно скинуты на пол.

Я скучаю по тем временам. Скучаю так, что вою раненым зверем в подушку понимая, что во всём произошедшем если кто и виноват, то только я. Я сказала ему, что больше не люблю его и была с ним несправедливо холодна. Мне хотелось прижать его к себе и пожалеть. Сказать, что я всё делаю ради своего эгоизма. Сказать, что я — дура и просто решила отомстить ему за все его чёрные шуточки разом. Он бы простил меня, знаю, простил бы, но я была слишком упряма и ушла.

После этого я перестала быть девушкой в привычном понимании и закрылась от всего мира за четырьмя непрошибаемыми стенами.

Хиккикомори обыкновенный: одна штука.

Хотя хиккикомори будет слишком сильно сказано — просто затворница, предпочитающая одиночество уж слишком шумному, душному и требовательному социуму.

— Мда, — облачко пара вырывается изо рта и растворяется в промёрзлом мартовском воздухе.

Разве же это весна? Нет, я люблю зиму и обожаю снег, но вот от холода уже порядком устала и хочу наконец-то погреться в солнечных лучах, а что я вижу каждый день? Тоска, уныние, перемешанный с песком и реагентами снег, вечно прогревающиеся машины и куда-то спешащих людей.

Где бы мне, в этом сером и скучном мире, снискать хотя бы капельку вдохновения? Не знаю, но надо что-нибудь придумать, а иначе один не в меру раздражающий редактор начнёт поливать меня помоями и не выдаст мне гонорар. Меня хотя бы радует тот факт, что я с ним общаюсь только через мессенджер и не торчу в издательстве круглые сутки на пролёт.

Я вышла с балкона и закрыла дверь. Жужжащая коробочка, включённая и готовая к работе, ждёт своего часа, шумно раскручивая запылившийся кулер. Кончики пальцев быстро застучали по его изрядно стёртым клавишам, но вдохновение сегодня решило работать с пробуксовкой, выдавая лишь самые банальные и глупые рифмы: чердак-башмак, шоколад-мармелад, канарейка-телогрейка.

Сегодня, как и вчера, как и за много дней до этого, ничего.

От бессилия я плюхнулась на диван и завернулась в тёплый мягкий плед. Хочу шоколадку: обязательно молочную и до невозможности сладкую.

Глупый мир, подари мне такую! Подари мне её за красивые глаза или... да просто так! Просто подари без лишних вопросов!

На кухне что-то упало и разбилось. Встав с дивана вместе с пледом я прошла на кухню. Тарелка, ещё час назад лежавшая на столе, теперь осколками, смешанными с вермишелью, валяется на полу. Ладно если бы в квартире был кот — можно было бы всё списать на его проделки, но нет, я живу здесь одна...

Ладно, поняла, глупый мир. Уже закатываю губу, а то того и гляди мне на голову ещё люстра прилетит.

Собрав осколки и выбросив вермишель, я собралась с мыслями и решила, что между мной и вдохновением вполне может стоять шоколадка, так что почему бы мне не выйти из дома и не купить её? Достав из куртки в коридоре кошелёк, я осмотрела его содержимое и покачала головой. Не густо: тысяча рублей одной бумажкой и какая-то мелочёвка.

Дойду до магазинчика, а после пойду прогуляюсь, хотя какие могут быть прогулки в такой холод? Лучше на автобусе покатаюсь... нет, уже не покатаюсь — на часах почти десять вечера. Ну раз так, то спущусь в метро и поищу вдохновение там.

* * *

Колокольчик звякнул когда дверь в старенький круглосуточный магазин, стоящий отдельным маленьким зданием, открылась. Охранник, парнишка примерно моего возраста, лишь вскользь бросил на меня взгляд и продолжил читать газету. Продавщица поприветствовала меня тёплой улыбкой.

— Шоколадку с фундуком и изюмом, пожалуйста.

— Энергетик брать будешь? — я недоумевающе скосила бровь. Чуть поразмыслив над словами продавщицы, я вспомнила, что частенько беру здесь энергетики для ночных прогулок. Взяла бы, но мой скудный бюджет... а, ладно. Я кивнула в ответ. — Всё за вдохновением гоняешься?

— Гоняюсь.

— Не устала ещё от этого?

— Устала, но будто у меня есть выбор?

— Видела объявление у входа? — продавщица достала из под прилавка лист А4, на котором большими буквами было написано "Требуется продавщица. График 2\2". — Не хочешь попробовать себя в чём-то другом?

— Нет, — ответила я быстро и чётко. Когда-то я уже работала в торговле и мне не понравилось, совсем. Не хочу снова лезть в это продажное болото: что-то кому-то предлагать, впаривать ради премии к мизерному окладу величиной в МРОТ и платить из собственного кармана за просроченный товар. — Хоть я и устала, но писать всё же люблю.

Нащупав в кармане пальто кошелёк, я достала оттуда купюру и протянула продавщице. Она посмотрела на меня с таким видом, как будто я ей не деньги даю, а, как дитё неразумное, листочки, сорванные с ближайшего дуба.

— Может помельче посмотришь? Весь день с крупными ходят, всю кассу выгребли.

При слове "касса" охранник зашевелился на табуретке, но взгляда от газеты не оторвал. Спустя секунд десять он лишь украдкой посмеялся — похоже добрался до страницы с анекдотами.

— Увы, — я виновато опускаю взгляд в пол и разглядываю плиточные швы. — Денег на карте нет, а мелочи рублей тридцать всего наберётся.

— Вдохновение не приносит денег? — поинтересовалась продавщица без издёвки. — Может, всё же подумаешь над моим предложением? Тут есть хоть какая-то стабильность, а время сейчас такое... ну, не спокойное.

— Каждый год оно не спокойное, но ничего, как-то же живём.

Если было бы помельче, то обязательно бы дала. Люди тут работают неплохие, да и я сюда часто захаживаю за какой-нибудь мелочёвкой посреди ночи. Хорошо когда есть круглосуточный магазин под боком, правда у него есть один существенный минус — периодически сюда забредают не самые приятные личности, пытающиеся купить пиво после десяти.

— Ну как хочешь, — продавщица немного постояла, переминулась с ноги на ногу, подумала и протянула мне шоколадку с энергетиком вместе с моей тысячей. — Ай, ладно, держи. Не первый день тебя знаю, так что понадеюсь на твою честность.

— Большое спасибо!

Я выпорхнула из магазина как желавшая долгие годы свободы птица. Распечатав упаковку, я отломила большой кусочек шоколадки и закинула в рот. До безобразия сладкая, но вкусная и нежно тающая во рту. Губы невольно растянулись в блаженной улыбке. Наушники в уши, включу что-нибудь весёленькое и пойду к остановке ловить автобус, который в столь поздний час согласиться доставить меня к ближайшей станции метро.

Под ногами раскатисто хрустит снег. Невольно спрашиваю себя: "а как давно я была на улице". Вроде не так уж и давно... вроде как недели две назад... или три? Кажется я потерялась в днях, и поросла в стенах квартиры пылью и плесенью. Нужно почаще выходить на улицу, а не смотреть на неё из балконных окон.

Короткими, но быстрыми шагами, я добралась до остановки. Никого, я здесь в полном одиночестве, и это мне не нравится — возможно автобусов уже не будет. Ничего, подожду немного.

Прошло... достаточно много времени уже прошло, а автобуса всё нет. Почувствовав на бёдрах, даже сквозь утеплённые флисом джинсы, холод, мне начало казаться, что прогуляться три остановки до метро пешком — не такая уж и плохая идея. Может я даже доберусь до станции до того, как превращусь в глыбу льда?

Нет, не пойду. Подожду ещё.

Музыка в наушниках на мгновение затихла.

Надеюсь это не то, о чём я подумала.

Достав из кармана телефон я увидела моргающую зелёным лампочку на передней верхней части экрана — мессенджер.

Нет, это всё же то, о чём я подумала — редактор:

“Чехова, где работа? Сроки горят! Два дня осталось!”

— Да-да, папа, спасибо за констатацию факта, — пробубнила я себе под нос.

И чего ему не спится? Может, он на грудь лишнего принял? Я его и трезвым то не воспринимаю, а как пьяным — так и вовсе отказываюсь видеть в нём человека... чёрт!

— Алло?

— Чехова.

"Невезучему человеку не везёт во всём", — Чехова Александра Юрьевна. Напишите, пожалуйста, это на моём надгробии.

— Где работа? У тебя два дня есть. Слышишь?! Два дня!

— Знаю, — я устало выдохнула и зажала пальцами основание переносицы. — Не обязательно мне напоминать об этом чуть ли не каждый час.

— Как работу скинешь, так и перестану, бездарная Чехова. Твой прадед тоже был бездарностью, — рыкнул редактор в телефон. Мне стоило больших усилий не обложить его трёхэтажным. — В общем, жду. Что бы завтра всё уже было у меня.

Он сбросил вызов. Фух...

В такие моменты я смотрю на себя из прошлого и откровенно не понимаю, что я нашла в этом издательстве? Почему я терплю откровенные издёвки зарвавшегося редактора? Да и вообще каким надо быть недалёким человеком, чтобы обозвать Антона Павловича бездарностью? Нет, я не в обиде за Чехова — у нас лишь фамилии одинаковые, а так мы и близко не родственники.

Ответ на вопрос "почему?" лежит на самой поверхности — деньги. Хрустящие бумажки с нарисованными на них достопримечательностями и приятными цифрами с ноликами.

Продалась за деньги. Продалась со всеми потрохами.

Чувствую себя отчаявшейся литературной проституткой, которой не важно с кем лишь бы платили. Хотя почему чувствую? По факту я и есть литературная проститутка, и я совершенно не против ей быть: меняю свои последние крупицы вдохновения ради пятизначного прибавления на баланс карты и уверенности в том, что завтра в своём холодильнике я не обнаружу повесившуюся мышь, а старенькая бабулька, видевшая, кажется, последнего царя Российской Империи, не выгонит меня из квартиры.

От злости я пнула стоящее у остановки мусорное ведро. Тяжело и протяжно поскрипывая на своих качельках, оно покачалось и остановилось.

Как бы редактор меня не бесил, но в одном он прав точно — бездарность. Я — бездарность. Издательства получше забраковали мои работы, так что мне пришлось податься в это издательство, из которого писатели бегут как крысы с тонущего корабля.

В моих работах нет искры, нет запала, в них ничего не цепляет, не трогает за душу. Сухие и безликие, такие же как и я. Они были написаны лишь потому, что мне хочется есть, а не потому, что вдохновение схватило меня за шкирку и не отпускало до тех пор, пока не выжмет меня досуха.

Злость на редактора помогла мне продержаться достаточно для того, чтобы дождаться автобуса. Ещё бы минут пять и я побежала домой обнимать батарею, приговаривая, что "я больше ни ногой на улицу, пока за окном всё не позеленеет".

Старенький красный ЛИАЗ. Я не часто катаюсь на автобусах, но даже мне ясно, что этому раритетному дедушке место явно в музее. Разве ЛИАЗ-ы не заменили на что посовременнее? А, впрочем, какая мне разница на чём ехать до метро?

— Извините, а до Гражданского проспекта доедем?

— Доедем, — ответил водитель, приятный мужичок лет за шестьдесят.

В кошельке всё та же картина: тридцать монетами и тысяча одной купюрой. Быстро пошарив по всем карманам я нашла ещё пятнадцать рублей и протянула всю имеющуюся мелочь водителю. После его согласного кивка я прошла вглубь салона и заняла место посредине у окна.

Три остановки. Сильно не расслабишься, но меня безумно радует тот факт, что из пассажиров в автобусе только я. Можно выкрутить звук на максимум и не париться по поводу того, что какая-то бабулька даст мне тростью в коленку из-за того, что ей моя «безвкусица» жить мешает.

Старенький ЛИАЗ пожужжал по улицам города.

За окном город во всём его вечернем великолепии: Питер горит, как новогодняя ёлка, всеми возможными лампочками — уличные фонари, рекламные вывески, свет от фар проезжающих мимо машин. Все куда-то торопятся и, кажется, будто лишь я, как проигравшая в гонке улитка, ползу сама не знаю куда лишь бы приползти к возможному финишу.

Глядя на картину за окном, мысли о прошлом начинают захлёстывать меня, вгоняя на рельсы самобичевания: я одна. Кого мне в этом винить, если как не себя? Я своими руками, своими словами построила неприступные стены и выкопала рвы, наполнив их не одним десятком кровожадных акул: друзей прогнала, любимого бросила, даже с родителями вот уже много лет не общаюсь.

Все отправились в мой персональный чёрный список. Я удалила все свои аккаунты, изрезала сим-карту ножницами на хреналлион кусочков, но в памяти телефона оставила все номера на всякий случай.

Уже два года прошло, а меня так и не нашли, да и искали ли?

Надеюсь, что у них всё хорошо. Друзья и без меня прекрасно проживут, а парень наверняка уже нашёл себе не такую долбанутую девушку, как я. Родители... я для них всего лишь ребёнок, доставивший массу проблем. У них есть младший сын, а он куда покладистее меня и вся любовь отошла... всегда отходила ему, а мне уж что останется.

Знали бы только они как я ненавижу одиночество. Как я жалею о содеянном. Жалею о сказанном. Как редкими вечерами я вою в подушку и проливаю реки слёз. Как, напившись в хлам, рука так и тянется набрать номер старого друга и рассыпаться в извинениях.

Но они не узнают.

Нет, не узнают.

Не узнают потому, что я — упрямая дура, сгорающая от чувства стыда. Не узнают и потому, что как бы мне было ненавистно одиночество, я всё равно его буду любить, холить и лелеять, как лелеяла любимого плюшевого мишку в детстве.

ЛИАЗ наехал на яму и подпрыгнул. Мимо, разрезая тьму светом своих мигалок и воем сирен, пронеслась скорая.

Вот буду я старой, а мне и стакан воды некому будет подать. Хотя с таким образом жизни я помру раньше — тихо так, скромно, в одиночестве. Обо мне вспомнит только бабка, которой пора уже платить за аренду, или соседи вдруг начнут чувствовать неприятный запах, расползающийся по всему подъезду.

Я открыла банку энергетика, сделала большой глоток и закинула кусочек шоколада в рот. Приятная сладость уводит мои негативные мысли в другое русло.

Может, пора что-то менять?

Мой нынешний образ жизни если куда-то меня и приведёт, то только в могилу.

Завтра. Да, завтра! Завтра я всё изменю! Начну всё с чистого листа! Завтра я выйду в люди и… местная детвора угостит меня снежком с завёрнутым в него куском льда. Снежок расквасит мне губу до крови и я, поджав хвост, сбегу домой, а не наваляю малолетним хулиганам и не стрясу с их родителей хотя бы извинений.

И снова, как и много раз до того, чего ещё не произошло, отложу всё на завтра. Сколько ещё вещей я ещё отложу на завтра из-за своего страха и нерешительности?

ЛИАЗ доехал до нужной мне остановки.

В качестве благодарности я отломила от плитки кусочек и поделилась шоколадом с водителем. Не дождавшись благодарности, я выпорхнула из автобуса и быстрым шагом спустилась в метро.

Старенький брезентовый рюкзак стал поводом для приглашения в комнату досмотра. В нём-то и нет почти ничего: кошелёк с одной лишь купюрой, пару тетрадок и упаковка ручек. Набор бомж-писателя и очередного любителя покататься в метро ради условно "бесплатного" вдохновения.

Не найдя ничего подозрительного, меня отпустили.

Кассирше моя купюра явно пришлась не по душе — если бы не обязанность соблюдать хоть какие-то правила приличия, то меня выгнали бы отсюда взашей с требованием не возвращаться пока не разменяю. По итогу я получила свой жетон, сдачу и несправедливо подпорченное настроение.

Будто я виновата в том, что у меня осталась одна несчастная тысяча одной бумажкой?

К: Почему тебя должно волновать мнение этого глупого человека? — поинтересовался мой внутричерепной сосед именно тогда, когда я закинула жетон и ломанулась не через нужный турникет, а через соседний. Хорошо хоть рюкзак в руке держала и турникет вдарил по нему, а не по ногам.

Надеюсь вы ещё помните, что на моём надгробии нужно написать?

— Простите, задумалась — рассыпалась я в извинениях. Один из охранников, недовольно бурча, подошёл к турникету и приложил ключ-карту. Турникет послушно отпустил рюкзак и я как можно быстрее спустилась по лестнице, желая скрыться от злобных взглядов на платформе.

Я: Не знаю, — пожала я мысленно плечами. — Меня всегда почему-то интересует мнение других людей о себе, даже если я вижу их в первый и последний раз в жизни.

К: Не забивай себе голову этой ерундой.

Я: Да знаю я, знаю.

В наушниках заиграл Сплин. Поскольку желания пойти и с платформы кинуться в объятия контактных рельсов под напряжением у меня нет, я переключила композицию.

И снова Сплин.

Как иронично, не правда ли?

Будто сам мир намекает мне, что нет в моей жизни ничего кроме тоски и уныния, а я и без него это прекрасно знаю.

Единственная моя на сегодня радость — это по цене одного жетона кататься от станции к станции пока не услышу "поезд дальше не идёт". После я сойду на платформу, сяду уже на другой состав и буду делать так до тех пор, пока меня не попросят покинуть метро по причине скорого закрытия.

В тоннеле послышался скрип тормозов приближающегося состава. Закинув последний кусочек шоколада в рот и выкинув обёртку в урну, я подошла к краю платформы и шагнула в распахнувшуюся дверь последнего вагона. К моему несчастью в вагоне я была не одна — на другом конце сидела парочка влюблённых голубков и, если я правильно поняла, то я им помешала: они до самой конечной станции на меня недовольно зыркали, а я лежала на диванчике и всеми силами старалась не обращать на них внимание.

Первая поездка комом.

Допив энергетик, через пять минут я прыгнула в последний вагон уже другого состава и в этот раз весь вагон принадлежал мне одной. Заняв диванчик и закинув рюкзак под голову, я продолжила ломать голову над тетрадкой. Так я проехала станцию, а за ней вторую, а после мои веки тяжело сомкнулись и я провалилась в сон.

Ночное бдение успешно провалено...