Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Порой мне кажется, что человек в своей жизни не решает ничего. Что всё за нас предопределено, что всё за нас уже решили. Мы думаем, что наша жизнь подвластна нам, но нет — нас подкармливают иллюзиями, а мы послушно принимаем эту пищу совсем не обращая внимания на то, что за руки дают нам эту пищу: какого цвета их кожа? Сколько было пальцев на руке? Та же ли эта была рука, что кормила нас вчера? А, может, сегодня и не рука вовсе кормит, а, скажем, щупальце?

Понимаю, бредовая мысль, но иногда она мне кажется настолько правильной, что начинаешь чувствовать себя неблагодарным существом и ждать наказания за проявленное инакомыслие. Нет, молния в тебя не ударит, но весь день точно пойдёт наперекосяк: опоздаешь на важную встречу, машина окатит из лужи, порвётся шнурок на ботинке, пожаришь протухшее яйцо вместо свежего и полдня будешь сидеть в обнимку с фаянсовым троном.

А ведь если бы вовремя одумался, то ничего бы этого не было: жил бы себе как обычно, шёл на работу с музыкой в наушниках, а если уж Высшие Силы проявят милость, то под ногой "случайно" найдёшь кем-то потерянную тысячу и отпразднуешь вечером это дело пивом и янтарной с перцем.

К: Снова твои теологические бредни? — ехидно подмечает моя давно поехавшая крыша.

Кремниевое колёсико выжигает меленькие снопы искр. По закону подлости пламя вырывается из зажигалки в самый неподходящий момент и умудряется подпалить рукав махрового халата. Я быстро сунула рукав в маленький сугроб, налипший на кладку с уличной стороны окна.

— После такого не верить в Высшие Силы как-то грешно, — запихнув зажигалку в карман, я достала из него коробок спичек. Не с первого раза, но спичка зажглась и я наконец-то прикурила зажатую между губ сигарету. — Блин! А ведь это был мой любимый халат!

К: И единственный!

И единственный, увы. Он сильно не пострадал, но покрывшаяся чёрными шапками шерсть на рукаве теперь будет мне напоминаем о том, чтобы я впредь была поаккуратнее со своими мыслями.

Подул холодный, пронизывающий ветер ранней весны. Небо сегодня удивительно безоблачное: тёмно-синее, почти чёрное, покрывало и мириады мерцающих на его ткани звёзд. Луна светит на удивление слабо, и свет из окон да свет уличных фонарей кажутся ослепительно яркими, будто прожекторы на светодиодных лампочках. Порой даже не верится, что такие красоты могут открываться всего лишь с высоты восьмого этажа повидавшей всякое старенькой брежневки.

Может, стоит сегодня прогуляться?

Одна короткая затяжка и печаль от подпаленного халата для меня уже не имеет никакого значения. Нет, мне не всё равно, просто долго думать об этом не хочется, а вот сигареты... не то чтобы и это имело какое-то большое значение, но сигарет осталось всего две штуки, да и, по иронии судьбы, я их не выкурю — раздам нуждающимся, как и почти треть пачки до этого.

Саша, щедрая душа. Прямо как шоколадка, только не съедобная.

Сигареты, по большему счёту, я держу в качеству экстренного успокоительного с эффективностью, значительно превосходящую аптечные аналоги: они намного дешевле, куда доступнее и для полного успокоения мне, чаще всего, хватает одной штуки, а эффект от курса тех же таблеток придётся ждать неделю.

По факту я променяла заговор фарм-компаний на заговор табачных компаний. Ущерб печени на ущерб лёгким.

Сегодняшний моим уставшим нервам хватило половины. Оставшуюся половину я затушила в банке из-под кукурузы. Внутри банки развернулось самое настоящее ледовое побоище: налитая ещё осенью вода превратилась в лёд, а на его поверхности одиноко торчат фильтры с остатками гигиенической помады на них.

Помады, да? Мне трудно вспомнить, когда в последний раз я пользовалась обычной помадой, да и косметикой в целом. Может это было ещё в те далёкие времена, когда я была более открытой миру девушкой и встречалась с парнем?

Девушки меня поймут: ради любимого хочется быть красивой, хочется каждый день одевать всё самое лучшее, лишь бы он заметил все твои старания и сказал, что "ты хорошо выглядишь". Хотя не буду врать — ему нравились мои белые кружевные трусики, особенно когда они были не на мне, а лежали где-то на кровати или небрежно скинуты на пол.

Я скучаю по тем временам. Скучаю так, что вою раненым зверем в подушку понимая, что во всём произошедшем если кто и виноват, то только я. Я сказала ему, что больше не люблю его и была с ним несправедливо холодна. Мне хотелось прижать его к себе и пожалеть. Сказать, что я всё делаю ради своего эгоизма. Сказать, что я — дура и просто решила отомстить ему за все его чёрные шуточки разом. Он бы простил меня, знаю, простил бы, но я была слишком упряма и ушла.

После этого я перестала быть девушкой в привычном понимании и закрылась от всего мира за четырьмя непрошибаемыми стенами.

Хиккикомори обыкновенный: одна штука.

Хотя хиккикомори будет слишком сильно сказано — просто затворница, предпочитающая одиночество уж слишком шумному, душному и требовательному социуму.

— Мда, — облачко пара вырывается изо рта и растворяется в промёрзлом мартовском воздухе.

Разве же это весна? Нет, я люблю зиму и обожаю снег, но вот от холода уже порядком устала и хочу наконец-то погреться в солнечных лучах, а что я вижу каждый день? Тоска, уныние, перемешанный с песком и реагентами снег, вечно прогревающиеся машины и куда-то спешащих людей.

Где бы мне, в этом сером и скучном мире, снискать хотя бы капельку вдохновения? Не знаю, но надо что-нибудь придумать, а иначе один не в меру раздражающий редактор начнёт поливать меня помоями и не выдаст мне гонорар. Меня хотя бы радует тот факт, что я с ним общаюсь только через мессенджер и не торчу в издательстве круглые сутки на пролёт.

Я вышла с балкона и закрыла дверь. Жужжащая коробочка, включённая и готовая к работе, ждёт своего часа, шумно раскручивая запылившийся кулер. Кончики пальцев быстро застучали по его изрядно стёртым клавишам, но вдохновение сегодня решило работать с пробуксовкой, выдавая лишь самые банальные и глупые рифмы: чердак-башмак, шоколад-мармелад, канарейка-телогрейка.

Сегодня, как и вчера, как и за много дней до этого, ничего.

От бессилия я плюхнулась на диван и завернулась в тёплый мягкий плед. Хочу шоколадку: обязательно молочную и до невозможности сладкую.

Глупый мир, подари мне такую! Подари мне её за красивые глаза или... да просто так! Просто подари без лишних вопросов!

На кухне что-то упало и разбилось. Встав с дивана вместе с пледом я прошла на кухню. Тарелка, ещё час назад лежавшая на столе, теперь осколками, смешанными с вермишелью, валяется на полу. Ладно если бы в квартире был кот — можно было бы всё списать на его проделки, но нет, я живу здесь одна...

Ладно, поняла, глупый мир. Уже закатываю губу, а то того и гляди мне на голову ещё люстра прилетит.

Собрав осколки и выбросив вермишель, я собралась с мыслями и решила, что между мной и вдохновением вполне может стоять шоколадка, так что почему бы мне не выйти из дома и не купить её? Достав из куртки в коридоре кошелёк, я осмотрела его содержимое и покачала головой. Не густо: тысяча рублей одной бумажкой и какая-то мелочёвка.

Дойду до магазинчика, а после пойду прогуляюсь, хотя какие могут быть прогулки в такой холод? Лучше на автобусе покатаюсь... нет, уже не покатаюсь — на часах почти десять вечера. Ну раз так, то спущусь в метро и поищу вдохновение там.

* * *

Колокольчик звякнул когда дверь в старенький круглосуточный магазин, стоящий отдельным маленьким зданием, открылась. Охранник, парнишка примерно моего возраста, лишь вскользь бросил на меня взгляд и продолжил читать газету. Продавщица поприветствовала меня тёплой улыбкой.

— Шоколадку с фундуком и изюмом, пожалуйста.

— Энергетик брать будешь? — я недоумевающе скосила бровь. Чуть поразмыслив над словами продавщицы, я вспомнила, что частенько беру здесь энергетики для ночных прогулок. Взяла бы, но мой скудный бюджет... а, ладно. Я кивнула в ответ. — Всё за вдохновением гоняешься?

— Гоняюсь.

— Не устала ещё от этого?

— Устала, но будто у меня есть выбор?

— Видела объявление у входа? — продавщица достала из под прилавка лист А4, на котором большими буквами было написано "Требуется продавщица. График 2\2". — Не хочешь попробовать себя в чём-то другом?

— Нет, — ответила я быстро и чётко. Когда-то я уже работала в торговле и мне не понравилось, совсем. Не хочу снова лезть в это продажное болото: что-то кому-то предлагать, впаривать ради премии к мизерному окладу величиной в МРОТ и платить из собственного кармана за просроченный товар. — Хоть я и устала, но писать всё же люблю.

Нащупав в кармане пальто кошелёк, я достала оттуда купюру и протянула продавщице. Она посмотрела на меня с таким видом, как будто я ей не деньги даю, а, как дитё неразумное, листочки, сорванные с ближайшего дуба.

— Может помельче посмотришь? Весь день с крупными ходят, всю кассу выгребли.

При слове "касса" охранник зашевелился на табуретке, но взгляда от газеты не оторвал. Спустя секунд десять он лишь украдкой посмеялся — похоже добрался до страницы с анекдотами.

— Увы, — я виновато опускаю взгляд в пол и разглядываю плиточные швы. — Денег на карте нет, а мелочи рублей тридцать всего наберётся.

— Вдохновение не приносит денег? — поинтересовалась продавщица без издёвки. — Может, всё же подумаешь над моим предложением? Тут есть хоть какая-то стабильность, а время сейчас такое... ну, не спокойное.

— Каждый год оно не спокойное, но ничего, как-то же живём.

Если было бы помельче, то обязательно бы дала. Люди тут работают неплохие, да и я сюда часто захаживаю за какой-нибудь мелочёвкой посреди ночи. Хорошо когда есть круглосуточный магазин под боком, правда у него есть один существенный минус — периодически сюда забредают не самые приятные личности, пытающиеся купить пиво после десяти.

— Ну как хочешь, — продавщица немного постояла, переминулась с ноги на ногу, подумала и протянула мне шоколадку с энергетиком вместе с моей тысячей. — Ай, ладно, держи. Не первый день тебя знаю, так что понадеюсь на твою честность.

— Большое спасибо!

Я выпорхнула из магазина как желавшая долгие годы свободы птица. Распечатав упаковку, я отломила большой кусочек шоколадки и закинула в рот. До безобразия сладкая, но вкусная и нежно тающая во рту. Губы невольно растянулись в блаженной улыбке. Наушники в уши, включу что-нибудь весёленькое и пойду к остановке ловить автобус, который в столь поздний час согласиться доставить меня к ближайшей станции метро.

Под ногами раскатисто хрустит снег. Невольно спрашиваю себя: "а как давно я была на улице". Вроде не так уж и давно... вроде как недели две назад... или три? Кажется я потерялась в днях, и поросла в стенах квартиры пылью и плесенью. Нужно почаще выходить на улицу, а не смотреть на неё из балконных окон.

Короткими, но быстрыми шагами, я добралась до остановки. Никого, я здесь в полном одиночестве, и это мне не нравится — возможно автобусов уже не будет. Ничего, подожду немного.

Прошло... достаточно много времени уже прошло, а автобуса всё нет. Почувствовав на бёдрах, даже сквозь утеплённые флисом джинсы, холод, мне начало казаться, что прогуляться три остановки до метро пешком — не такая уж и плохая идея. Может я даже доберусь до станции до того, как превращусь в глыбу льда?

Нет, не пойду. Подожду ещё.

Музыка в наушниках на мгновение затихла.

Надеюсь это не то, о чём я подумала.

Достав из кармана телефон я увидела моргающую зелёным лампочку на передней верхней части экрана — мессенджер.

Нет, это всё же то, о чём я подумала — редактор:

“Чехова, где работа? Сроки горят! Два дня осталось!”

— Да-да, папа, спасибо за констатацию факта, — пробубнила я себе под нос.

И чего ему не спится? Может, он на грудь лишнего принял? Я его и трезвым то не воспринимаю, а как пьяным — так и вовсе отказываюсь видеть в нём человека... чёрт!

— Алло?

— Чехова.

"Невезучему человеку не везёт во всём", — Чехова Александра Юрьевна. Напишите, пожалуйста, это на моём надгробии.

— Где работа? У тебя два дня есть. Слышишь?! Два дня!

— Знаю, — я устало выдохнула и зажала пальцами основание переносицы. — Не обязательно мне напоминать об этом чуть ли не каждый час.

— Как работу скинешь, так и перестану, бездарная Чехова. Твой прадед тоже был бездарностью, — рыкнул редактор в телефон. Мне стоило больших усилий не обложить его трёхэтажным. — В общем, жду. Что бы завтра всё уже было у меня.

Он сбросил вызов. Фух...

В такие моменты я смотрю на себя из прошлого и откровенно не понимаю, что я нашла в этом издательстве? Почему я терплю откровенные издёвки зарвавшегося редактора? Да и вообще каким надо быть недалёким человеком, чтобы обозвать Антона Павловича бездарностью? Нет, я не в обиде за Чехова — у нас лишь фамилии одинаковые, а так мы и близко не родственники.

Ответ на вопрос "почему?" лежит на самой поверхности — деньги. Хрустящие бумажки с нарисованными на них достопримечательностями и приятными цифрами с ноликами.

Продалась за деньги. Продалась со всеми потрохами.

Чувствую себя отчаявшейся литературной проституткой, которой не важно с кем лишь бы платили. Хотя почему чувствую? По факту я и есть литературная проститутка, и я совершенно не против ей быть: меняю свои последние крупицы вдохновения ради пятизначного прибавления на баланс карты и уверенности в том, что завтра в своём холодильнике я не обнаружу повесившуюся мышь, а старенькая бабулька, видевшая, кажется, последнего царя Российской Империи, не выгонит меня из квартиры.

От злости я пнула стоящее у остановки мусорное ведро. Тяжело и протяжно поскрипывая на своих качельках, оно покачалось и остановилось.

Как бы редактор меня не бесил, но в одном он прав точно — бездарность. Я — бездарность. Издательства получше забраковали мои работы, так что мне пришлось податься в это издательство, из которого писатели бегут как крысы с тонущего корабля.

В моих работах нет искры, нет запала, в них ничего не цепляет, не трогает за душу. Сухие и безликие, такие же как и я. Они были написаны лишь потому, что мне хочется есть, а не потому, что вдохновение схватило меня за шкирку и не отпускало до тех пор, пока не выжмет меня досуха.

Злость на редактора помогла мне продержаться достаточно для того, чтобы дождаться автобуса. Ещё бы минут пять и я побежала домой обнимать батарею, приговаривая, что "я больше ни ногой на улицу, пока за окном всё не позеленеет".

Старенький красный ЛИАЗ. Я не часто катаюсь на автобусах, но даже мне ясно, что этому раритетному дедушке место явно в музее. Разве ЛИАЗ-ы не заменили на что посовременнее? А, впрочем, какая мне разница на чём ехать до метро?

— Извините, а до Гражданского проспекта доедем?

— Доедем, — ответил водитель, приятный мужичок лет за шестьдесят.

В кошельке всё та же картина: тридцать монетами и тысяча одной купюрой. Быстро пошарив по всем карманам я нашла ещё пятнадцать рублей и протянула всю имеющуюся мелочь водителю. После его согласного кивка я прошла вглубь салона и заняла место посредине у окна.

Три остановки. Сильно не расслабишься, но меня безумно радует тот факт, что из пассажиров в автобусе только я. Можно выкрутить звук на максимум и не париться по поводу того, что какая-то бабулька даст мне тростью в коленку из-за того, что ей моя «безвкусица» жить мешает.

Старенький ЛИАЗ пожужжал по улицам города.

За окном город во всём его вечернем великолепии: Питер горит, как новогодняя ёлка, всеми возможными лампочками — уличные фонари, рекламные вывески, свет от фар проезжающих мимо машин. Все куда-то торопятся и, кажется, будто лишь я, как проигравшая в гонке улитка, ползу сама не знаю куда лишь бы приползти к возможному финишу.

Глядя на картину за окном, мысли о прошлом начинают захлёстывать меня, вгоняя на рельсы самобичевания: я одна. Кого мне в этом винить, если как не себя? Я своими руками, своими словами построила неприступные стены и выкопала рвы, наполнив их не одним десятком кровожадных акул: друзей прогнала, любимого бросила, даже с родителями вот уже много лет не общаюсь.

Все отправились в мой персональный чёрный список. Я удалила все свои аккаунты, изрезала сим-карту ножницами на хреналлион кусочков, но в памяти телефона оставила все номера на всякий случай.

Уже два года прошло, а меня так и не нашли, да и искали ли?

Надеюсь, что у них всё хорошо. Друзья и без меня прекрасно проживут, а парень наверняка уже нашёл себе не такую долбанутую девушку, как я. Родители... я для них всего лишь ребёнок, доставивший массу проблем. У них есть младший сын, а он куда покладистее меня и вся любовь отошла... всегда отходила ему, а мне уж что останется.

Знали бы только они как я ненавижу одиночество. Как я жалею о содеянном. Жалею о сказанном. Как редкими вечерами я вою в подушку и проливаю реки слёз. Как, напившись в хлам, рука так и тянется набрать номер старого друга и рассыпаться в извинениях.

Но они не узнают.

Нет, не узнают.

Не узнают потому, что я — упрямая дура, сгорающая от чувства стыда. Не узнают и потому, что как бы мне было ненавистно одиночество, я всё равно его буду любить, холить и лелеять, как лелеяла любимого плюшевого мишку в детстве.

ЛИАЗ наехал на яму и подпрыгнул. Мимо, разрезая тьму светом своих мигалок и воем сирен, пронеслась скорая.

Вот буду я старой, а мне и стакан воды некому будет подать. Хотя с таким образом жизни я помру раньше — тихо так, скромно, в одиночестве. Обо мне вспомнит только бабка, которой пора уже платить за аренду, или соседи вдруг начнут чувствовать неприятный запах, расползающийся по всему подъезду.

Я открыла банку энергетика, сделала большой глоток и закинула кусочек шоколада в рот. Приятная сладость уводит мои негативные мысли в другое русло.

Может, пора что-то менять?

Мой нынешний образ жизни если куда-то меня и приведёт, то только в могилу.

Завтра. Да, завтра! Завтра я всё изменю! Начну всё с чистого листа! Завтра я выйду в люди и… местная детвора угостит меня снежком с завёрнутым в него куском льда. Снежок расквасит мне губу до крови и я, поджав хвост, сбегу домой, а не наваляю малолетним хулиганам и не стрясу с их родителей хотя бы извинений.

И снова, как и много раз до того, чего ещё не произошло, отложу всё на завтра. Сколько ещё вещей я ещё отложу на завтра из-за своего страха и нерешительности?

ЛИАЗ доехал до нужной мне остановки.

В качестве благодарности я отломила от плитки кусочек и поделилась шоколадом с водителем. Не дождавшись благодарности, я выпорхнула из автобуса и быстрым шагом спустилась в метро.

Старенький брезентовый рюкзак стал поводом для приглашения в комнату досмотра. В нём-то и нет почти ничего: кошелёк с одной лишь купюрой, пару тетрадок и упаковка ручек. Набор бомж-писателя и очередного любителя покататься в метро ради условно "бесплатного" вдохновения.

Не найдя ничего подозрительного, меня отпустили.

Кассирше моя купюра явно пришлась не по душе — если бы не обязанность соблюдать хоть какие-то правила приличия, то меня выгнали бы отсюда взашей с требованием не возвращаться пока не разменяю. По итогу я получила свой жетон, сдачу и несправедливо подпорченное настроение.

Будто я виновата в том, что у меня осталась одна несчастная тысяча одной бумажкой?

К: Почему тебя должно волновать мнение этого глупого человека? — поинтересовался мой внутричерепной сосед именно тогда, когда я закинула жетон и ломанулась не через нужный турникет, а через соседний. Хорошо хоть рюкзак в руке держала и турникет вдарил по нему, а не по ногам.

Надеюсь вы ещё помните, что на моём надгробии нужно написать?

— Простите, задумалась — рассыпалась я в извинениях. Один из охранников, недовольно бурча, подошёл к турникету и приложил ключ-карту. Турникет послушно отпустил рюкзак и я как можно быстрее спустилась по лестнице, желая скрыться от злобных взглядов на платформе.

Я: Не знаю, — пожала я мысленно плечами. — Меня всегда почему-то интересует мнение других людей о себе, даже если я вижу их в первый и последний раз в жизни.

К: Не забивай себе голову этой ерундой.

Я: Да знаю я, знаю.

В наушниках заиграл Сплин. Поскольку желания пойти и с платформы кинуться в объятия контактных рельсов под напряжением у меня нет, я переключила композицию.

И снова Сплин.

Как иронично, не правда ли?

Будто сам мир намекает мне, что нет в моей жизни ничего кроме тоски и уныния, а я и без него это прекрасно знаю.

Единственная моя на сегодня радость — это по цене одного жетона кататься от станции к станции пока не услышу "поезд дальше не идёт". После я сойду на платформу, сяду уже на другой состав и буду делать так до тех пор, пока меня не попросят покинуть метро по причине скорого закрытия.

В тоннеле послышался скрип тормозов приближающегося состава. Закинув последний кусочек шоколада в рот и выкинув обёртку в урну, я подошла к краю платформы и шагнула в распахнувшуюся дверь последнего вагона. К моему несчастью в вагоне я была не одна — на другом конце сидела парочка влюблённых голубков и, если я правильно поняла, то я им помешала: они до самой конечной станции на меня недовольно зыркали, а я лежала на диванчике и всеми силами старалась не обращать на них внимание.

Первая поездка комом.

Допив энергетик, через пять минут я прыгнула в последний вагон уже другого состава и в этот раз весь вагон принадлежал мне одной. Заняв диванчик и закинув рюкзак под голову, я продолжила ломать голову над тетрадкой. Так я проехала станцию, а за ней вторую, а после мои веки тяжело сомкнулись и я провалилась в сон.

Ночное бдение успешно провалено...

В своём известном "Романсе" Васильев пел: Любой обманчив звук, страшнее тишина. Тишина — это тоже звук и она тоже может быть обманчива, но я бы хотела жить в некотором подобии звукового вакуума. Одна среди тишины, одна в огромной белой комнате с дверью, из-за которой периодически будет приходить дворецкий и любезно спрашивать: Вам что-нибудь нужно, госпожа?

А я ему отвечу: Кофе, макаруны и губозакаточную машинку, пожалуйста — я слишком много хочу от этого мира. Нет, инструкцию можешь не приносить — я уж как-нибудь сама разберусь.

— Вставай, — чья-то рука легонько толкает меня в плечо. — Вставай, соня. Уже утро.

Уснула в метро, но как? Я же выпила целую банку энергетика и съела почти всю плитку шоколада. Мой мозг работал на всю катушку, а тело никак не подавало признаков усталости, хотя, возможно, ключевую роль сыграла бессонная ночь: половину того времени я честно пыталась поработать, а вторую — потратила на просмотр сериалов. Когда пришла в себя, на часах было уже два часа дня.

— Я сплю, — устало зевая, зажмуриваю веки посильнее и придвигаюсь поближе к стене. — Сп... лю...

Если бы меня и дальше не толкали в плечо, то я бы быстро провалилась в сон, а так меня, после нескольких бесполезных попыток растолкать, ткнули пальцем в бок. Было похоже на укус назойливого комара и мне тут же захотелось почесать бок. С трудом сдержалась, притворяясь крепко спящей. В конце концов им надоест будить меня и они отстанут... надеюсь.

— Вста-вай. Вста-вай. Вста-вай.

У кого-то зажевало пластинку: меня продолжали тыкать в бок и повторять "вста-вай" как мантру. Стараясь никак не реагировать на это всё, я слегка прикусила язык и возжелала, чтобы надоедливого комара размером с человека наконец-то прихлопнули.

— Вставай, сонное царство — ты так весь завтрак проспишь.

Желудок предательски заурчал, выдав меня со всеми потрохами. Я продолжала гнуть свою линию: притворяюсь спящей и не заинтересованной в завтраке.

— Вот же упрямица! — открылась дверь и послышался тихий стук маленьких каблучков. Рука перестала превращать мой бок в решето. — Славя.

— Да, Ольга Дмитриевна?

— У нас тут тяжёлый случай. Возьми на крыльце ведро и набери воды из рукомойников.

— А может, не стоит? — во втором голосе отчётливо послышалось сочувствие. — Вода ещё ледяная. А вдруг она заболеет?

— Встаю! — выпалила я и подалась телом вперёд. — Ай... голова.

Я потирала ушибленный от встречи с чьей-то головой лоб. Мои веки были всё ещё закрыты, но даже так я в полной мере почувствовала, как темнота закружилась, завертелась и накатил рвотный позыв. Голова заболела так, будто кто-то изнутри скрёбся когтями и зубами, пытаясь проделать дыру в моём черепе.

— Ну зачем же так… резко... Славя, тазик.

Меня вырвало.

— Оперативно! Хвалю!

Через полминуты безуспешной борьбы со втором рвотным позывом меня вырвало ещё раз.

Я легла на спину и зажмурилась от падающих в лицо солнечных лучей... лучей? Солнце? Веки резко распахнулись и я болезненно сощурилась, пытаясь прикрыть глаза рукой. Рука хоть и лениво, с крайне большой неохотой, но всё же послушалась. Я застонала от пульсирующей в висках боли.

— Сходи за Виолой. Скажи, что Чехова проснулась.

Канонада из быстрых шагов и стук дверью. Такой громкий, что голова на него отреагировала незамедлительно, чуть не заставив меня зажать её руками и свернуться в позе эмбриона.

Спустя где-то минуту, а может и две, зрение наконец-то сфокусировалось и размытые очертания обрели чёткость. На меня смотрела девушка примерно моего возраста с глазами цвета свежей травы. Смотрела с беспокойством.

Пальцами я взяла края одеяла и надвинула его себе на глаза, отчего-то чувствуя себя пристыженной. Наверное, всё дело в том, что я уснула в метро и причинила местным работникам беспокойство, а они меня не стали ругать, напротив — они вытащили меня из вагона и отнесли в тёплую мягкую постель.

— Как ты себя чувствуешь?

Я приспустила одеяло, показывая миру свой вымученный взгляд и лицо цвета пододеяльника — белое со следами серых въевшихся пятен. Девушка озадаченно смотрела на меня, будто не зная, что же со мной делать: наказать по всей строгости или отпустить с миром, настоятельно попросив в следующий раз найти другое место для сна.

— Пло... хо, — выдавила я. Тошнота и головокружение зарядили с новой силой.

Я не пила. Абсолютно точно помню, что не пила алкоголь уже больше месяца, но почему же мне так плохо? Может, шоколадка была просрочена? Да нет, глупости — судя по этикетке, у шоколада было в запасе ещё полгода. Значит, энергетик? С учётом того, что это не самый ходовой товар и эти банки могут бесхозно стоять годами, то вполне возможно.

Я попыталась приподняться на локтях, но девушка не дала мне это сделать, мягко толкнув в грудь. Пожалуй, воздержусь пока от попыток встать — чувствую себя как выжатый и перемолотый в блендере лимон.

— Лежи, отдыхай.

Будто у меня есть выбор? Я смежила веки и тяжело выдохнула, пытаясь радоваться тёплому солнечному свету, ласкающему щёки. Солнце... как же я истосковалась по этому жёлтому тёплому шарику за зиму!

— А где... я? — сорвался с моих губ вполне ожидаемый вопрос. Я не в вагоне метро, а раз я не в вагоне метро, то где? Куда меня унесли? Что со мной будут делать? Мне уже начинать беспокоиться или можно расслабиться? Целый ворох вопросов, задать которые сейчас я просто не в силах.

Девушка протяжно охнула и покачала головой, прежде чем выдать эпичное и ни хрена не поясняющее:

— В лагере.

В лагере? В тюремном, что ли? Упекли меня сюда без суда и следствия? За поездку в депо вроде как только штраф дают, не более... или я ошибаюсь?

Заметив смятение на моей физиономии, девушка похихикала в кулачок и добавила:

— В пионерском лагере.

Не успела я переспросить, как по моим ушам резанул со всей дури звук, который я узнала без особого труда — горн. В детстве родители почти каждое лето отправляли меня в летние детские лагеря, и один такой мне особенно хорошо запомнился именно горном — знаком того, что сейчас мы построимся на площади и пойдём на приём пищи, а если не на приём пищи, то на какое-то лагерное мероприятие.

В ушах снова неприятно зазвенело. Меня как будто мучает дикое похмелье, хотя в последний раз до беспамятства я напивалась где-то месяца три назад, а после зареклась, что больше никогда не буду пить дешёвый виски — после него я несколько дней жила в туалете, боясь даже лишний раз пошевелиться.

— Завтрак, — сухо констатировала девушка. — Пойду прослежу за своими пионерами, а то есть у меня две хулиганки, и если за ними недоглядеть, то того и гляди столовую на запчасти разберут. А ты пока лежи и никуда-никуда не уходи.

Я недовольно фыркнула. В своём нынешнем состоянии я и с кровати едва ли встану, не говоря уже о том, чтобы куда-то уйти.

— Обещаю, я пришлю тебе кого-нибудь с завтраком.

Девушка тепло мне улыбнулась, развернулась на одних носочках и зашагала к выходу. Потянув за дверную ручку и открыв дверь, она остановилась и, не успев сказать ни слова, отошла в сторону.

— Где больной? — из дверного проёма послышался уже другой женский голос. Пара небольших шажков, сопровождаемых стуком каблучков, и обладательница голоса заходит в помещение. — Напомни-ка мне, что я тебе говорила?

Женщина, нет, девушка. Молодая, красивая, в белом медицинском халате и…

К: Ого, — даже мой сосед по черепу потерял дар речи. — Вот это женщина! Я бы такую... у-у-у... какая грудь! Какие формы! А глаза...

Я: Ты бы мимо такой не прошёл, будь бы у тебя своё собственное тело, — подметила я, на что получила хоть и робкий, но всё же кивок.

К: Не для плотских утех, а для душевного разговора — я целиком и полностью твой.

Я: Иди уже, целомудренный ты наш, — помахала я ручкой на прощание и протянула ему упаковку влажных салфеток. — Вот, возьми — не хочу твоё "целомудрие" потом оттирать.

Он кивнул и скрылся за ближайшей мозговой извилиной.

— Говорила? — девушка с зелёными глазами принялась задумчиво стучать под подбородку. Она явно забыла о том, что же ей сказала медсестра. — Разбудить её на завтрак?

— Дура, — медсестра щёлкнула девушку по лбу и цыкнула, не скрывая раздражения. — Я же говорила тебе раз десять, что Чехову до обеда не трогать, а ты что сделала, а? Ладно, иди к своим пионерам. Мы с тобой потом поговорим, Оля.

Оля? Значит, так зовут эту девушку с комариными повадками. Надо бы запомнить, а лучше вбить в голову — память на имена у меня всегда была паршивой.

Согласно кивнув, Оля поспешила покинуть помещение и закрыла за собой дверь. Девушка в костюме медсестры лебединой походкой дошла до кровати, взяла стул, поставила его рядом со мной и села.

— Виолетта Церновна Коллайдер, — представилась девушка. Имя совершенно обычное, а вот отчество и фамилия будто что-то мне напоминают. — Как самочувствие?

— Отвратительное, — скромно ответила я. Мой ответ Виолетту явно не устроил, так что пришлось его дополнить: — Голова болит, кружится... тошнит.

Казалось бы, ушедшие на задний план рвотные позывы снова дали о себе знать. Кое-как успела выплюнуть всё в тазик, и меня, от запаха и вида его содержимого, чуть не вывернуло уже в четвёртый раз.

— Ужин успешно десанти... ровался.

Виолетта издала смешок, показавшийся мне перезвоном маленьких колокольчиков.

— Шутишь? Значит, всё не так уж и плохо.

В ответ на это замечание я предпочла промолчать, а то в этот раз я не факт, что успею дотянуться до таза и десантирую всё из себя на её белый халат.

— Скажи-ка мне вот что, — Виола открыла лежащий у стула маленький медицинский чемоданчик и достала оттуда ртутный градусник. Она его несколько раз тряхнула и я... я отвернулась к стенке, пытаясь скрыть покрасневшие щёки.

О чём эта женщина только думает? У неё грудь чуть из блузки не выпрыгнула!

Мама, спасибо, что родила меня девочкой — будь бы я мальчиком, то моё самочувствие из "плохого" стало бы "хреново-радостным" с пятном в трусах и пошедшей носом кровью.

— Ты сама в Икарус села одетой, как на экспедицию в Арктику? Или тебя туда уже спящей занесли? С таким обилием зимней одежды не удивительно, что ты тепловой удар заработала.

Икарус? Тепловой удар? Шутите что ли? Не помню никакого Икаруса. Помню метро... на улице под минус двадцать... автобус? Помню ЛИАЗ: как села, как смотрела в окно на протяжении всей поездки, как оставила водителю шоколадку и вышла. Это совершенно точно был ЛИАЗ — не Икарус.

Вопросов стало только больше, и среди них сильнее всего выделяется только один: Где я? Меня затрясло, голова ещё сильнее закружилась, снова рвотный позыв, который я едва остановила.

— Сесть можешь?

— Только если вы мне поможете.

Виола помогла мне сесть, прислонив спиной к стене. Она сунула градусник мне под мышку и начала осмотр, водя по телу своими холодными, но мягкими пальцами. Я старалась не обращать внимания на её расстёгнутую блузку, и смотрела на стоящую у изножья кровати табуретку, где лежали все мои вещи, кроме надетых на мне трусов.

— Кожа всё ещё бледная, но уже наливается цветом... покраснений нет. Тошнота, головокружение, головная боль. Ну, Оленька...

Не будь бы меня здесь, то девушка обязательно погрозила бы кулаком воздуху. Вместо этого она, закончив осмотр, достала градусник. Она немного наклонила голову и прищурилась, пытаясь разглядеть тоненькую ртутную полоску на градуснике. Дужки очков соскользнули с её ушей и упали на грудь так, что одна из дужек угодила в ложбинку. Виола сделала вид, будто ничего такого не произошло — она пальчиками подцепила очки и водрузила их на своё законное место.

Я нервно сглотнула, поблагодарив маму в очередной раз за то, что родила меня девочкой. Если у Виолы такие казусы случаются регулярно, то я даже боюсь представить какого мнения о ней парни.

— Тридцать шесть и шесть, — констатировала она, убирая градусник обратно в чемоданчик. — Хоть сейчас в космос запускай.

— Не надо в космос, — взмолилась я. Ответа не последовало.

После градусника настала очередь стетоскопа. Холодный, почти ледяной, металл грозился оставить на коже ожоги. К счастью эта пытка не продлилась дольше минуты.

— Всё в пределах нормы.

Я блаженно растянулась на кровати. Кажется мне немного полегчало: голова потрескивает, но не очень сильно. Головокружение прекратилось, а во рту хоть и чувствуется привкус желчи, тошнить меня уже не тянет — видать, уже и нечем.

— Отдыхай пока.

Виола, достав из чемоданчика что-то похожее на медицинскую карту, сделала в ней несколько быстрых записей. Убрав карточку обратно, она ещё раз поинтересовалась о моём состоянии. Я описала ей свои ощущения во всех красках.

— Удивительно, как молодой организм способен быстро восстанавливаться, — хоть и удивилась, но сказала это совершенно будничным тоном. — Завтрак тебе скоро принесут, а я, пожалуй, пойду. Станет плохо — ищи меня в медпункте.

Взяв чемоданчик в руку, Виола покинула меня, аккуратно закрыв дверь за собой.

Наконец-то я осталась в одиночестве, и раз все ушли, то я могу не сдерживаться и… проораться в подушку.

Что за чертовщина?! Лагерь? Пионеры? Икарус? Я не настолько поехала крышей, чтобы спутать вагон метро с Икарусом, да и если уж на то пошло, то и ЛИАЗ с Икарусом хрен бы спутала.

Я стала участницей какой-то телепередачи с розыгрышами? Если да, то где и в какой момент мне об этом скажут? Где камера? А смеяться когда? А я сильно была на дурочку похожа?

Вдох-выдох. Сон. Всё происходящее не более чем сон. Ущипну себя и проснусь на диванчике в вагоне метро... ай-яй-яй! Больно, блин! Реально больно и кожа покраснела, правда, почти сразу же вернула себе свой привычный бледный оттенок.

Несколько раз моргнув и проверив чёткость зрения, я попыталась встать, опираясь руками о дужку кровати. Хоть и не с первого раза, но всё же получилось — стою, слегка покачиваясь на нетвёрдых ногах, как колосок на ветру.

К: Погоди минутку... так... так... легче?

Мне стало легче. Ноги обрели твёрдость и голова перестала болеть. Слабость ещё есть, но это пройдёт, как только я... покормлю своих голодных поющих китов в животе.

Поблагодарив соседа по черепу, я решила осмотреться. Небольшая комнатушка со скошенным треугольным потолком и большим окном посередине. Две кровати, тумбочки, шкафы, табуретки. На стене висит плакат с надписью: Как должен выглядеть пионер.

Ущипнула себя ещё раз в надежде на то, что в этот раз точно проснусь. Нет, не проснулась.

На плакате мальчик и девочка. Мальчик в белой рубашке с короткими рукавами, тёмно-синих шортиках, подпоясанных ремнём с отполированной до блеска бляшкой, с красным галстучком, носочками и сандалиями. У девочки вместо штанов юбка такого же цвета, а вместо сандалий — босоножки с тоненьким каблучком. На плакате мелкими буквами выделены остальные, как кажется автору данного наглядного пособия, не менее важные детали.

Человек складывается из мелочей, которыми он себя окружает. Мне всегда казалось, что грамотно расставленные мелочи способны отвлечь внимание от того, на что действительно стоит обратить внимание в первую очередь.

Хм... а ведь Оля была одета точно так же, как и девочка на плакате. Прям один в один. Может, она пионерка? Да нет, глупости — скорее уж вожатая.

Вдох-выдох. Это просто сон. Я просто сплю настолько крепко, что даже щипки меня не берут. Значит, мне ничего другого и не остаётся, кроме как досмотреть этот сон до конца? Ладно... ладно, попробую. Это всё же лучше, чем пытаться пробить головой стену или не оставить щипками ни одного целого участка кожи.

Быстро осматриваю тело. Ни синяков, ни царапин, ничего такого. Голова на прощупывание отреагировала неприятным покалыванием, не более. Значит всё в порядке настолько, насколько возможно после получения теплового удара, хотя действительно ли теплового? Не буду забивать себе этим голову, по крайней мере пока.

Делаю маленький шажок, опираясь о дужку кровати. Ноги не очень слушаются — дрожат и норовят подогнуться, но кое-как у меня получается сделать ещё несколько шагов и сесть на кровать у изножья.

Пружинящая кровать из сплетённых, подобно кольчуге, металлических звеньев. Помню, как в детстве я нашла такую же кровать на мусорке и, как вполне обычный ребёнок, решила на ней попрыгать. Ко мне присоединились ещё две девочки, и мы начали спорить о том, кто подпрыгнет выше. Из-за роста я проиграла ещё с самого начала, но мне было всё равно — я старалась изо всех сил.

Счастье длилось недолго. Вскоре пришла орава мальчишек и прогнала нас. Аргумент в духе "Кто первый нашёл, того и тапки", им был до лампочки. Не помню точно, но вроде как одна из девочек, с которыми я играла, нашла взрослых и пожаловалась им на мальчиков, а те пришли, прогнали компанию и куда-то утащили импровизированный батут.

"Если не можем прыгать мы, то прыгать не будет никто", — такого мнения была девочка. Не то чтобы я разделяла его, но мальчики сами виноваты — если бы они вежливо попросили поделиться батутом, то мы бы попрыгали ещё немного и ушли.

Злорадно похихикав, я открыла рюкзак, желая убедиться, всё ли осталось на месте.

В чёрном пакете лежат тетради с ручками. Отдельно от пакета лежит тетрадь, а в ней... мои корявые почеркушки из метро. Ручки, которой я выводила эти записи, почему-то в рюкзаке не оказалось.

Деньги из кошелька никуда не пропали, разве что несколько рублёвок остались на дне рюкзака, просочившись через слегка порванный кармашек для мелочи.

Куча чеков из разных магазинов. Когда-нибудь я их выброшу... ага, и устрою склад для кучи новых.

Связка ключей с брелоком, который я подобрала где-то на улице. Потёртый пластиковый мишка с облезлым глазом и сломанными когтями на левой лапке. Он чем-то напоминал мне моего старого плюшевого мишку, который куда-то пропал, хотя я догадываюсь, куда — родители выкинули в помойку.

Пачка сигарет с лежащей внутри зажигалкой. Две из двадцати. Надеюсь, я найду ответы на свои вопросы в ближайшее время, а то от двух сигарет останутся лишь выкуренные до самого фильтра окурки.

В потайном отсеке лежат бумажки, без которых я никто, да и звать меня никак: паспорт, полис, снилс и копии каких-то квитанций. Если без последнего ещё как-то можно жить, то вот без остальных трёх хрен там плавал.

Чехова Александра Юрьевна. 24 июля 1991 года рождения.

На фотку без стыда не взглянешь. Выспалась, слегка накрасилась и была полна сил, а на фотке всё равно получилась отвратительно. То ли я не фотогенична, то ли фотограф откровенно схалтурил.

И почему именно сейчас, глядя на свою фотографию в паспорте, я вижу в этом взгляде осуждение? Наверное, потому, что в этом взгляде бушевала жизнь, а сейчас, спустя шесть лет, в этом же самом взгляде не осталось ничего, кроме бездонной пустоты.

Распихав все вещи обратно по местам, я закрыла рюкзак, затолкала его под кровать и потянулась к джинсам. С грохотом из заднего кармана выпал кирпич в красно-чёрном противоударном чехле.

Телефон! Вот ты где, родимый мой кирпичик!

Может, он и проигрывает уже многим в мощности и функциональности, да и камера откровенно слабовата, но я его люблю за большой объём аккумулятора, способного выдержать мои, пусть и редкие, но всё же длительные ночные прогулки.

Коснувшись подушечкой пальца кнопки блокировки, я оживила экран. Ввести пароль. Отлично!

Время: 8:45

Дата: 15 марта 2018 года.

Заряд: 90%

Интернет… а интернет где? Я попыталась открыть браузер, но вместо открывающейся странички на экране появилась надпись: Нет соединения с интернетом.

Связь… крестик. А, тогда понятно. Отправила телефон несколько раз в режим самолёта. Ноль реакции.

Перезагрузила. Ноль реакции.

Связи нет.

Может, хоть GPS работает? Если я ещё в Ленинградской области, то я это быстро пойму — недавно скачала оффлайн карту и даже успешно протестировала.

Меню загрузки… колёсико крутится, загружая карту. Карта загрузилась, но: Не удалось определить местоположение. Потеряна связь со спутниками.

Я схватилась руками за голову, жадно хватая воздух ртом. Приступ паники накатил, мозг тут же накрыло цунами из вопросов:

Где же я?

В какой я глуши, что даже телефон отказывается не то что связь ловить, но и спутника не видит?!

Что тут происходит?!

Не найдя ни одного ответа на свои вопросы, я залезла под одеяло и больно прикусила губу. Не плакать. Не реветь. Не паниковать. Спокойно… спокойно… не паниковать… меня же не похитили, ведь так? Я не связана, не прикована к батарее, и все вещи при мне.

Вспомнив, что в руке остался телефон, я открыла книгу с контактами и набрала редактора.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Чёрт!

Попыталась набрать ещё несколько человек из книги контактов, совсем не обращая внимания на дрожь в руках и незнание того, что я им скажу, если они ответят.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Не паниковать. Не паниковать. Не... к чёрту! Я снова вцепилась в подушку и, используя её как глушитель, зарыдала.

Хочу домой! Хочу обратно в метрополитен! Пусть я проснусь! Пусть всё это окажется лишь сном! Не хочу я таких приключений!

В пылу рыдания я не услышала, как кто-то вошёл в комнату и, усевшись рядом, начал гладить меня по голове. Я не сопротивлялась, а смысл? Если решу сбежать, то куда бежать? Куда я пойду, если даже и понятия не имею, где нахожусь?

— Тебе плохо? — поинтересовалась девушка. Я подняла глаза и, без преувеличения, увидела невиданной красоты создание. Красивое приятное личико, золотистые косы, глаза цвета бездонного неба. Одета она в точно такую же форму, как и Оленька.

Пионерка?

— Н-нет, — заикаясь вру я. Не хочу ни с кем делиться своими настоящими переживаниями. — Просто грустно и... плохо — меня ещё мутит после теплового удара.

— Понимаю, — слегка кивает девушка и мягко улыбается. — Когда я попала в лагерь впервые, то тоже плакала. Тосковать по родителям вполне естественно.

Твои слова, да мне бы в уши лет пять назад. Тогда я бы сто раз подумала, прежде чем ссориться с родителями. Я иногда скучаю по ним, но уж точно не сейчас, да и в свой первый лагерь я не плакала.

— Я поесть принесла. Будешь?

Хотелось бы сказать, что нет, я не голодна, но живот предательски заурчал. Вытерев остатки слёз подушкой, я села на край кровати и развернула лежащий на столе целлофановый пакетик.

— Приятного аппетита.

Три бутерброда с колбасой, маслом и сыром, да треугольник молока. Не густо, но кому мне жаловаться? Я не в мишленовском ресторане, а в пионерском лагере, и еда на вынос здесь, понятное дело, весьма скромная.

Завтрак был проглочен в самые ближайшие сроки. Я ела так, будто у меня в любой момент отберут еду и скажут, чтобы я проваливала отсюда, но нет — девушка молча сидела в углу и ждала пока я закончу, правда она всё не сводила с меня любопытного взгляда. А не в зоопарк ли я, часом, попала? Не кажусь ли я ей диковинной зверушкой, привезённой из каких-нибудь Гималаев?

— Чехова, — представилась я, выуживая из кучи одежды лифчик. — Александра Чехова.

— Славяна Феоктистова, но все зовут меня Славей, — девушка протянула руку. Заметив, что застёжка лифчика не поддаётся на уговоры моих непослушных пальцев, она зашла сзади меня и помогла справиться с застёжкой.

— Спасибо.

— Не за что, — она снова протянула руку для рукопожатия. На этот раз я уже смогла ответить взаимностью. В отличии от Виолетты, у Слави тёплые руки, даже немного горячие.

Закончив с любезностями, Славя положила в пакет коробку из-под молока, завязала узелком и выкинула в стоящую под столом урну. Пока она это делала, я успела надеть футболку и уже застёгивала на джинсах ремень.

— Спасибо за еду.

— Не за что, — тёплая улыбка расплылась на её губах. В душе на мгновение стало тепло так, будто и до неё добрались солнечные лучи.

На языке повисло множество вопросов, на которые я жажду получить хоть какой-то ответ, да только вот боюсь, что или на меня накатит приступ паники, или меня сочтут за идиотку. В любом случае мне надо постараться держать голову в холоде и не терять самообладание.

— Ты сейчас не занята?

— Нет, наверное. А что?

— Ольга Дмитриевна поручила мне отвести тебя на склад и выдать все необходимые вещи.

— Ну раз поручила, то пойдём. Может, даже ты мне и на кое-какие вопросы сможешь ответить.

Девушка спокойно кивнула. С некоторыми затруднениями я надела носки, а когда очередь дошла до кофты, то Славя посмотрела на меня полным удивления взглядом и спросила:

— Зачем тебе кофта? На дворе же лето.

Лето?! То есть как это лето?!