Станция имени Чеховой. Том первый (гет)

Порой мне кажется, что человек в своей жизни не решает ничего. Что всё за нас предопределено, что всё за нас уже решили. Мы думаем, что наша жизнь подвластна нам, но нет — нас подкармливают иллюзиями, а мы послушно принимаем эту пищу совсем не обращая внимания на то, что за руки дают нам эту пищу: какого цвета их кожа? Сколько было пальцев на руке? Та же ли эта была рука, что кормила нас вчера? А, может, сегодня и не рука вовсе кормит, а, скажем, щупальце?

Понимаю, бредовая мысль, но иногда она мне кажется настолько правильной, что начинаешь чувствовать себя неблагодарным существом и ждать наказания за проявленное инакомыслие. Нет, молния в тебя не ударит, но весь день точно пойдёт наперекосяк: опоздаешь на важную встречу, машина окатит из лужи, порвётся шнурок на ботинке, пожаришь протухшее яйцо вместо свежего и полдня будешь сидеть в обнимку с фаянсовым троном.

А ведь если бы вовремя одумался, то ничего бы этого не было: жил бы себе как обычно, шёл на работу с музыкой в наушниках, а если уж Высшие Силы проявят милость, то под ногой "случайно" найдёшь кем-то потерянную тысячу и отпразднуешь вечером это дело пивом и янтарной с перцем.

К: Снова твои теологические бредни? — ехидно подмечает моя давно поехавшая крыша.

Кремниевое колёсико выжигает меленькие снопы искр. По закону подлости пламя вырывается из зажигалки в самый неподходящий момент и умудряется подпалить рукав махрового халата. Я быстро сунула рукав в маленький сугроб, налипший на кладку с уличной стороны окна.

— После такого не верить в Высшие Силы как-то грешно, — запихнув зажигалку в карман, я достала из него коробок спичек. Не с первого раза, но спичка зажглась и я наконец-то прикурила зажатую между губ сигарету. — Блин! А ведь это был мой любимый халат!

К: И единственный!

И единственный, увы. Он сильно не пострадал, но покрывшаяся чёрными шапками шерсть на рукаве теперь будет мне напоминаем о том, чтобы я впредь была поаккуратнее со своими мыслями.

Подул холодный, пронизывающий ветер ранней весны. Небо сегодня удивительно безоблачное: тёмно-синее, почти чёрное, покрывало и мириады мерцающих на его ткани звёзд. Луна светит на удивление слабо, и свет из окон да свет уличных фонарей кажутся ослепительно яркими, будто прожекторы на светодиодных лампочках. Порой даже не верится, что такие красоты могут открываться всего лишь с высоты восьмого этажа повидавшей всякое старенькой брежневки.

Может, стоит сегодня прогуляться?

Одна короткая затяжка и печаль от подпаленного халата для меня уже не имеет никакого значения. Нет, мне не всё равно, просто долго думать об этом не хочется, а вот сигареты... не то чтобы и это имело какое-то большое значение, но сигарет осталось всего две штуки, да и, по иронии судьбы, я их не выкурю — раздам нуждающимся, как и почти треть пачки до этого.

Саша, щедрая душа. Прямо как шоколадка, только не съедобная.

Сигареты, по большему счёту, я держу в качеству экстренного успокоительного с эффективностью, значительно превосходящую аптечные аналоги: они намного дешевле, куда доступнее и для полного успокоения мне, чаще всего, хватает одной штуки, а эффект от курса тех же таблеток придётся ждать неделю.

По факту я променяла заговор фарм-компаний на заговор табачных компаний. Ущерб печени на ущерб лёгким.

Сегодняшний моим уставшим нервам хватило половины. Оставшуюся половину я затушила в банке из-под кукурузы. Внутри банки развернулось самое настоящее ледовое побоище: налитая ещё осенью вода превратилась в лёд, а на его поверхности одиноко торчат фильтры с остатками гигиенической помады на них.

Помады, да? Мне трудно вспомнить, когда в последний раз я пользовалась обычной помадой, да и косметикой в целом. Может это было ещё в те далёкие времена, когда я была более открытой миру девушкой и встречалась с парнем?

Девушки меня поймут: ради любимого хочется быть красивой, хочется каждый день одевать всё самое лучшее, лишь бы он заметил все твои старания и сказал, что "ты хорошо выглядишь". Хотя не буду врать — ему нравились мои белые кружевные трусики, особенно когда они были не на мне, а лежали где-то на кровати или небрежно скинуты на пол.

Я скучаю по тем временам. Скучаю так, что вою раненым зверем в подушку понимая, что во всём произошедшем если кто и виноват, то только я. Я сказала ему, что больше не люблю его и была с ним несправедливо холодна. Мне хотелось прижать его к себе и пожалеть. Сказать, что я всё делаю ради своего эгоизма. Сказать, что я — дура и просто решила отомстить ему за все его чёрные шуточки разом. Он бы простил меня, знаю, простил бы, но я была слишком упряма и ушла.

После этого я перестала быть девушкой в привычном понимании и закрылась от всего мира за четырьмя непрошибаемыми стенами.

Хиккикомори обыкновенный: одна штука.

Хотя хиккикомори будет слишком сильно сказано — просто затворница, предпочитающая одиночество уж слишком шумному, душному и требовательному социуму.

— Мда, — облачко пара вырывается изо рта и растворяется в промёрзлом мартовском воздухе.

Разве же это весна? Нет, я люблю зиму и обожаю снег, но вот от холода уже порядком устала и хочу наконец-то погреться в солнечных лучах, а что я вижу каждый день? Тоска, уныние, перемешанный с песком и реагентами снег, вечно прогревающиеся машины и куда-то спешащих людей.

Где бы мне, в этом сером и скучном мире, снискать хотя бы капельку вдохновения? Не знаю, но надо что-нибудь придумать, а иначе один не в меру раздражающий редактор начнёт поливать меня помоями и не выдаст мне гонорар. Меня хотя бы радует тот факт, что я с ним общаюсь только через мессенджер и не торчу в издательстве круглые сутки на пролёт.

Я вышла с балкона и закрыла дверь. Жужжащая коробочка, включённая и готовая к работе, ждёт своего часа, шумно раскручивая запылившийся кулер. Кончики пальцев быстро застучали по его изрядно стёртым клавишам, но вдохновение сегодня решило работать с пробуксовкой, выдавая лишь самые банальные и глупые рифмы: чердак-башмак, шоколад-мармелад, канарейка-телогрейка.

Сегодня, как и вчера, как и за много дней до этого, ничего.

От бессилия я плюхнулась на диван и завернулась в тёплый мягкий плед. Хочу шоколадку: обязательно молочную и до невозможности сладкую.

Глупый мир, подари мне такую! Подари мне её за красивые глаза или... да просто так! Просто подари без лишних вопросов!

На кухне что-то упало и разбилось. Встав с дивана вместе с пледом я прошла на кухню. Тарелка, ещё час назад лежавшая на столе, теперь осколками, смешанными с вермишелью, валяется на полу. Ладно если бы в квартире был кот — можно было бы всё списать на его проделки, но нет, я живу здесь одна...

Ладно, поняла, глупый мир. Уже закатываю губу, а то того и гляди мне на голову ещё люстра прилетит.

Собрав осколки и выбросив вермишель, я собралась с мыслями и решила, что между мной и вдохновением вполне может стоять шоколадка, так что почему бы мне не выйти из дома и не купить её? Достав из куртки в коридоре кошелёк, я осмотрела его содержимое и покачала головой. Не густо: тысяча рублей одной бумажкой и какая-то мелочёвка.

Дойду до магазинчика, а после пойду прогуляюсь, хотя какие могут быть прогулки в такой холод? Лучше на автобусе покатаюсь... нет, уже не покатаюсь — на часах почти десять вечера. Ну раз так, то спущусь в метро и поищу вдохновение там.

* * *

Колокольчик звякнул когда дверь в старенький круглосуточный магазин, стоящий отдельным маленьким зданием, открылась. Охранник, парнишка примерно моего возраста, лишь вскользь бросил на меня взгляд и продолжил читать газету. Продавщица поприветствовала меня тёплой улыбкой.

— Шоколадку с фундуком и изюмом, пожалуйста.

— Энергетик брать будешь? — я недоумевающе скосила бровь. Чуть поразмыслив над словами продавщицы, я вспомнила, что частенько беру здесь энергетики для ночных прогулок. Взяла бы, но мой скудный бюджет... а, ладно. Я кивнула в ответ. — Всё за вдохновением гоняешься?

— Гоняюсь.

— Не устала ещё от этого?

— Устала, но будто у меня есть выбор?

— Видела объявление у входа? — продавщица достала из под прилавка лист А4, на котором большими буквами было написано "Требуется продавщица. График 2\2". — Не хочешь попробовать себя в чём-то другом?

— Нет, — ответила я быстро и чётко. Когда-то я уже работала в торговле и мне не понравилось, совсем. Не хочу снова лезть в это продажное болото: что-то кому-то предлагать, впаривать ради премии к мизерному окладу величиной в МРОТ и платить из собственного кармана за просроченный товар. — Хоть я и устала, но писать всё же люблю.

Нащупав в кармане пальто кошелёк, я достала оттуда купюру и протянула продавщице. Она посмотрела на меня с таким видом, как будто я ей не деньги даю, а, как дитё неразумное, листочки, сорванные с ближайшего дуба.

— Может помельче посмотришь? Весь день с крупными ходят, всю кассу выгребли.

При слове "касса" охранник зашевелился на табуретке, но взгляда от газеты не оторвал. Спустя секунд десять он лишь украдкой посмеялся — похоже добрался до страницы с анекдотами.

— Увы, — я виновато опускаю взгляд в пол и разглядываю плиточные швы. — Денег на карте нет, а мелочи рублей тридцать всего наберётся.

— Вдохновение не приносит денег? — поинтересовалась продавщица без издёвки. — Может, всё же подумаешь над моим предложением? Тут есть хоть какая-то стабильность, а время сейчас такое... ну, не спокойное.

— Каждый год оно не спокойное, но ничего, как-то же живём.

Если было бы помельче, то обязательно бы дала. Люди тут работают неплохие, да и я сюда часто захаживаю за какой-нибудь мелочёвкой посреди ночи. Хорошо когда есть круглосуточный магазин под боком, правда у него есть один существенный минус — периодически сюда забредают не самые приятные личности, пытающиеся купить пиво после десяти.

— Ну как хочешь, — продавщица немного постояла, переминулась с ноги на ногу, подумала и протянула мне шоколадку с энергетиком вместе с моей тысячей. — Ай, ладно, держи. Не первый день тебя знаю, так что понадеюсь на твою честность.

— Большое спасибо!

Я выпорхнула из магазина как желавшая долгие годы свободы птица. Распечатав упаковку, я отломила большой кусочек шоколадки и закинула в рот. До безобразия сладкая, но вкусная и нежно тающая во рту. Губы невольно растянулись в блаженной улыбке. Наушники в уши, включу что-нибудь весёленькое и пойду к остановке ловить автобус, который в столь поздний час согласиться доставить меня к ближайшей станции метро.

Под ногами раскатисто хрустит снег. Невольно спрашиваю себя: "а как давно я была на улице". Вроде не так уж и давно... вроде как недели две назад... или три? Кажется я потерялась в днях, и поросла в стенах квартиры пылью и плесенью. Нужно почаще выходить на улицу, а не смотреть на неё из балконных окон.

Короткими, но быстрыми шагами, я добралась до остановки. Никого, я здесь в полном одиночестве, и это мне не нравится — возможно автобусов уже не будет. Ничего, подожду немного.

Прошло... достаточно много времени уже прошло, а автобуса всё нет. Почувствовав на бёдрах, даже сквозь утеплённые флисом джинсы, холод, мне начало казаться, что прогуляться три остановки до метро пешком — не такая уж и плохая идея. Может я даже доберусь до станции до того, как превращусь в глыбу льда?

Нет, не пойду. Подожду ещё.

Музыка в наушниках на мгновение затихла.

Надеюсь это не то, о чём я подумала.

Достав из кармана телефон я увидела моргающую зелёным лампочку на передней верхней части экрана — мессенджер.

Нет, это всё же то, о чём я подумала — редактор:

“Чехова, где работа? Сроки горят! Два дня осталось!”

— Да-да, папа, спасибо за констатацию факта, — пробубнила я себе под нос.

И чего ему не спится? Может, он на грудь лишнего принял? Я его и трезвым то не воспринимаю, а как пьяным — так и вовсе отказываюсь видеть в нём человека... чёрт!

— Алло?

— Чехова.

"Невезучему человеку не везёт во всём", — Чехова Александра Юрьевна. Напишите, пожалуйста, это на моём надгробии.

— Где работа? У тебя два дня есть. Слышишь?! Два дня!

— Знаю, — я устало выдохнула и зажала пальцами основание переносицы. — Не обязательно мне напоминать об этом чуть ли не каждый час.

— Как работу скинешь, так и перестану, бездарная Чехова. Твой прадед тоже был бездарностью, — рыкнул редактор в телефон. Мне стоило больших усилий не обложить его трёхэтажным. — В общем, жду. Что бы завтра всё уже было у меня.

Он сбросил вызов. Фух...

В такие моменты я смотрю на себя из прошлого и откровенно не понимаю, что я нашла в этом издательстве? Почему я терплю откровенные издёвки зарвавшегося редактора? Да и вообще каким надо быть недалёким человеком, чтобы обозвать Антона Павловича бездарностью? Нет, я не в обиде за Чехова — у нас лишь фамилии одинаковые, а так мы и близко не родственники.

Ответ на вопрос "почему?" лежит на самой поверхности — деньги. Хрустящие бумажки с нарисованными на них достопримечательностями и приятными цифрами с ноликами.

Продалась за деньги. Продалась со всеми потрохами.

Чувствую себя отчаявшейся литературной проституткой, которой не важно с кем лишь бы платили. Хотя почему чувствую? По факту я и есть литературная проститутка, и я совершенно не против ей быть: меняю свои последние крупицы вдохновения ради пятизначного прибавления на баланс карты и уверенности в том, что завтра в своём холодильнике я не обнаружу повесившуюся мышь, а старенькая бабулька, видевшая, кажется, последнего царя Российской Империи, не выгонит меня из квартиры.

От злости я пнула стоящее у остановки мусорное ведро. Тяжело и протяжно поскрипывая на своих качельках, оно покачалось и остановилось.

Как бы редактор меня не бесил, но в одном он прав точно — бездарность. Я — бездарность. Издательства получше забраковали мои работы, так что мне пришлось податься в это издательство, из которого писатели бегут как крысы с тонущего корабля.

В моих работах нет искры, нет запала, в них ничего не цепляет, не трогает за душу. Сухие и безликие, такие же как и я. Они были написаны лишь потому, что мне хочется есть, а не потому, что вдохновение схватило меня за шкирку и не отпускало до тех пор, пока не выжмет меня досуха.

Злость на редактора помогла мне продержаться достаточно для того, чтобы дождаться автобуса. Ещё бы минут пять и я побежала домой обнимать батарею, приговаривая, что "я больше ни ногой на улицу, пока за окном всё не позеленеет".

Старенький красный ЛИАЗ. Я не часто катаюсь на автобусах, но даже мне ясно, что этому раритетному дедушке место явно в музее. Разве ЛИАЗ-ы не заменили на что посовременнее? А, впрочем, какая мне разница на чём ехать до метро?

— Извините, а до Гражданского проспекта доедем?

— Доедем, — ответил водитель, приятный мужичок лет за шестьдесят.

В кошельке всё та же картина: тридцать монетами и тысяча одной купюрой. Быстро пошарив по всем карманам я нашла ещё пятнадцать рублей и протянула всю имеющуюся мелочь водителю. После его согласного кивка я прошла вглубь салона и заняла место посредине у окна.

Три остановки. Сильно не расслабишься, но меня безумно радует тот факт, что из пассажиров в автобусе только я. Можно выкрутить звук на максимум и не париться по поводу того, что какая-то бабулька даст мне тростью в коленку из-за того, что ей моя «безвкусица» жить мешает.

Старенький ЛИАЗ пожужжал по улицам города.

За окном город во всём его вечернем великолепии: Питер горит, как новогодняя ёлка, всеми возможными лампочками — уличные фонари, рекламные вывески, свет от фар проезжающих мимо машин. Все куда-то торопятся и, кажется, будто лишь я, как проигравшая в гонке улитка, ползу сама не знаю куда лишь бы приползти к возможному финишу.

Глядя на картину за окном, мысли о прошлом начинают захлёстывать меня, вгоняя на рельсы самобичевания: я одна. Кого мне в этом винить, если как не себя? Я своими руками, своими словами построила неприступные стены и выкопала рвы, наполнив их не одним десятком кровожадных акул: друзей прогнала, любимого бросила, даже с родителями вот уже много лет не общаюсь.

Все отправились в мой персональный чёрный список. Я удалила все свои аккаунты, изрезала сим-карту ножницами на хреналлион кусочков, но в памяти телефона оставила все номера на всякий случай.

Уже два года прошло, а меня так и не нашли, да и искали ли?

Надеюсь, что у них всё хорошо. Друзья и без меня прекрасно проживут, а парень наверняка уже нашёл себе не такую долбанутую девушку, как я. Родители... я для них всего лишь ребёнок, доставивший массу проблем. У них есть младший сын, а он куда покладистее меня и вся любовь отошла... всегда отходила ему, а мне уж что останется.

Знали бы только они как я ненавижу одиночество. Как я жалею о содеянном. Жалею о сказанном. Как редкими вечерами я вою в подушку и проливаю реки слёз. Как, напившись в хлам, рука так и тянется набрать номер старого друга и рассыпаться в извинениях.

Но они не узнают.

Нет, не узнают.

Не узнают потому, что я — упрямая дура, сгорающая от чувства стыда. Не узнают и потому, что как бы мне было ненавистно одиночество, я всё равно его буду любить, холить и лелеять, как лелеяла любимого плюшевого мишку в детстве.

ЛИАЗ наехал на яму и подпрыгнул. Мимо, разрезая тьму светом своих мигалок и воем сирен, пронеслась скорая.

Вот буду я старой, а мне и стакан воды некому будет подать. Хотя с таким образом жизни я помру раньше — тихо так, скромно, в одиночестве. Обо мне вспомнит только бабка, которой пора уже платить за аренду, или соседи вдруг начнут чувствовать неприятный запах, расползающийся по всему подъезду.

Я открыла банку энергетика, сделала большой глоток и закинула кусочек шоколада в рот. Приятная сладость уводит мои негативные мысли в другое русло.

Может, пора что-то менять?

Мой нынешний образ жизни если куда-то меня и приведёт, то только в могилу.

Завтра. Да, завтра! Завтра я всё изменю! Начну всё с чистого листа! Завтра я выйду в люди и… местная детвора угостит меня снежком с завёрнутым в него куском льда. Снежок расквасит мне губу до крови и я, поджав хвост, сбегу домой, а не наваляю малолетним хулиганам и не стрясу с их родителей хотя бы извинений.

И снова, как и много раз до того, чего ещё не произошло, отложу всё на завтра. Сколько ещё вещей я ещё отложу на завтра из-за своего страха и нерешительности?

ЛИАЗ доехал до нужной мне остановки.

В качестве благодарности я отломила от плитки кусочек и поделилась шоколадом с водителем. Не дождавшись благодарности, я выпорхнула из автобуса и быстрым шагом спустилась в метро.

Старенький брезентовый рюкзак стал поводом для приглашения в комнату досмотра. В нём-то и нет почти ничего: кошелёк с одной лишь купюрой, пару тетрадок и упаковка ручек. Набор бомж-писателя и очередного любителя покататься в метро ради условно "бесплатного" вдохновения.

Не найдя ничего подозрительного, меня отпустили.

Кассирше моя купюра явно пришлась не по душе — если бы не обязанность соблюдать хоть какие-то правила приличия, то меня выгнали бы отсюда взашей с требованием не возвращаться пока не разменяю. По итогу я получила свой жетон, сдачу и несправедливо подпорченное настроение.

Будто я виновата в том, что у меня осталась одна несчастная тысяча одной бумажкой?

К: Почему тебя должно волновать мнение этого глупого человека? — поинтересовался мой внутричерепной сосед именно тогда, когда я закинула жетон и ломанулась не через нужный турникет, а через соседний. Хорошо хоть рюкзак в руке держала и турникет вдарил по нему, а не по ногам.

Надеюсь вы ещё помните, что на моём надгробии нужно написать?

— Простите, задумалась — рассыпалась я в извинениях. Один из охранников, недовольно бурча, подошёл к турникету и приложил ключ-карту. Турникет послушно отпустил рюкзак и я как можно быстрее спустилась по лестнице, желая скрыться от злобных взглядов на платформе.

Я: Не знаю, — пожала я мысленно плечами. — Меня всегда почему-то интересует мнение других людей о себе, даже если я вижу их в первый и последний раз в жизни.

К: Не забивай себе голову этой ерундой.

Я: Да знаю я, знаю.

В наушниках заиграл Сплин. Поскольку желания пойти и с платформы кинуться в объятия контактных рельсов под напряжением у меня нет, я переключила композицию.

И снова Сплин.

Как иронично, не правда ли?

Будто сам мир намекает мне, что нет в моей жизни ничего кроме тоски и уныния, а я и без него это прекрасно знаю.

Единственная моя на сегодня радость — это по цене одного жетона кататься от станции к станции пока не услышу "поезд дальше не идёт". После я сойду на платформу, сяду уже на другой состав и буду делать так до тех пор, пока меня не попросят покинуть метро по причине скорого закрытия.

В тоннеле послышался скрип тормозов приближающегося состава. Закинув последний кусочек шоколада в рот и выкинув обёртку в урну, я подошла к краю платформы и шагнула в распахнувшуюся дверь последнего вагона. К моему несчастью в вагоне я была не одна — на другом конце сидела парочка влюблённых голубков и, если я правильно поняла, то я им помешала: они до самой конечной станции на меня недовольно зыркали, а я лежала на диванчике и всеми силами старалась не обращать на них внимание.

Первая поездка комом.

Допив энергетик, через пять минут я прыгнула в последний вагон уже другого состава и в этот раз весь вагон принадлежал мне одной. Заняв диванчик и закинув рюкзак под голову, я продолжила ломать голову над тетрадкой. Так я проехала станцию, а за ней вторую, а после мои веки тяжело сомкнулись и я провалилась в сон.

Ночное бдение успешно провалено...

В своём известном "Романсе" Васильев пел: Любой обманчив звук, страшнее тишина. Тишина — это тоже звук и она тоже может быть обманчива, но я бы хотела жить в некотором подобии звукового вакуума. Одна среди тишины, одна в огромной белой комнате с дверью, из-за которой периодически будет приходить дворецкий и любезно спрашивать: Вам что-нибудь нужно, госпожа?

А я ему отвечу: Кофе, макаруны и губозакаточную машинку, пожалуйста — я слишком много хочу от этого мира. Нет, инструкцию можешь не приносить — я уж как-нибудь сама разберусь.

— Вставай, — чья-то рука легонько толкает меня в плечо. — Вставай, соня. Уже утро.

Уснула в метро, но как? Я же выпила целую банку энергетика и съела почти всю плитку шоколада. Мой мозг работал на всю катушку, а тело никак не подавало признаков усталости, хотя, возможно, ключевую роль сыграла бессонная ночь: половину того времени я честно пыталась поработать, а вторую — потратила на просмотр сериалов. Когда пришла в себя, на часах было уже два часа дня.

— Я сплю, — устало зевая, зажмуриваю веки посильнее и придвигаюсь поближе к стене. — Сп... лю...

Если бы меня и дальше не толкали в плечо, то я бы быстро провалилась в сон, а так меня, после нескольких бесполезных попыток растолкать, ткнули пальцем в бок. Было похоже на укус назойливого комара и мне тут же захотелось почесать бок. С трудом сдержалась, притворяясь крепко спящей. В конце концов им надоест будить меня и они отстанут... надеюсь.

— Вста-вай. Вста-вай. Вста-вай.

У кого-то зажевало пластинку: меня продолжали тыкать в бок и повторять "вста-вай" как мантру. Стараясь никак не реагировать на это всё, я слегка прикусила язык и возжелала, чтобы надоедливого комара размером с человека наконец-то прихлопнули.

— Вставай, сонное царство — ты так весь завтрак проспишь.

Желудок предательски заурчал, выдав меня со всеми потрохами. Я продолжала гнуть свою линию: притворяюсь спящей и не заинтересованной в завтраке.

— Вот же упрямица! — открылась дверь и послышался тихий стук маленьких каблучков. Рука перестала превращать мой бок в решето. — Славя.

— Да, Ольга Дмитриевна?

— У нас тут тяжёлый случай. Возьми на крыльце ведро и набери воды из рукомойников.

— А может, не стоит? — во втором голосе отчётливо послышалось сочувствие. — Вода ещё ледяная. А вдруг она заболеет?

— Встаю! — выпалила я и подалась телом вперёд. — Ай... голова.

Я потирала ушибленный от встречи с чьей-то головой лоб. Мои веки были всё ещё закрыты, но даже так я в полной мере почувствовала, как темнота закружилась, завертелась и накатил рвотный позыв. Голова заболела так, будто кто-то изнутри скрёбся когтями и зубами, пытаясь проделать дыру в моём черепе.

— Ну зачем же так… резко... Славя, тазик.

Меня вырвало.

— Оперативно! Хвалю!

Через полминуты безуспешной борьбы со втором рвотным позывом меня вырвало ещё раз.

Я легла на спину и зажмурилась от падающих в лицо солнечных лучей... лучей? Солнце? Веки резко распахнулись и я болезненно сощурилась, пытаясь прикрыть глаза рукой. Рука хоть и лениво, с крайне большой неохотой, но всё же послушалась. Я застонала от пульсирующей в висках боли.

— Сходи за Виолой. Скажи, что Чехова проснулась.

Канонада из быстрых шагов и стук дверью. Такой громкий, что голова на него отреагировала незамедлительно, чуть не заставив меня зажать её руками и свернуться в позе эмбриона.

Спустя где-то минуту, а может и две, зрение наконец-то сфокусировалось и размытые очертания обрели чёткость. На меня смотрела девушка примерно моего возраста с глазами цвета свежей травы. Смотрела с беспокойством.

Пальцами я взяла края одеяла и надвинула его себе на глаза, отчего-то чувствуя себя пристыженной. Наверное, всё дело в том, что я уснула в метро и причинила местным работникам беспокойство, а они меня не стали ругать, напротив — они вытащили меня из вагона и отнесли в тёплую мягкую постель.

— Как ты себя чувствуешь?

Я приспустила одеяло, показывая миру свой вымученный взгляд и лицо цвета пододеяльника — белое со следами серых въевшихся пятен. Девушка озадаченно смотрела на меня, будто не зная, что же со мной делать: наказать по всей строгости или отпустить с миром, настоятельно попросив в следующий раз найти другое место для сна.

— Пло... хо, — выдавила я. Тошнота и головокружение зарядили с новой силой.

Я не пила. Абсолютно точно помню, что не пила алкоголь уже больше месяца, но почему же мне так плохо? Может, шоколадка была просрочена? Да нет, глупости — судя по этикетке, у шоколада было в запасе ещё полгода. Значит, энергетик? С учётом того, что это не самый ходовой товар и эти банки могут бесхозно стоять годами, то вполне возможно.

Я попыталась приподняться на локтях, но девушка не дала мне это сделать, мягко толкнув в грудь. Пожалуй, воздержусь пока от попыток встать — чувствую себя как выжатый и перемолотый в блендере лимон.

— Лежи, отдыхай.

Будто у меня есть выбор? Я смежила веки и тяжело выдохнула, пытаясь радоваться тёплому солнечному свету, ласкающему щёки. Солнце... как же я истосковалась по этому жёлтому тёплому шарику за зиму!

— А где... я? — сорвался с моих губ вполне ожидаемый вопрос. Я не в вагоне метро, а раз я не в вагоне метро, то где? Куда меня унесли? Что со мной будут делать? Мне уже начинать беспокоиться или можно расслабиться? Целый ворох вопросов, задать которые сейчас я просто не в силах.

Девушка протяжно охнула и покачала головой, прежде чем выдать эпичное и ни хрена не поясняющее:

— В лагере.

В лагере? В тюремном, что ли? Упекли меня сюда без суда и следствия? За поездку в депо вроде как только штраф дают, не более... или я ошибаюсь?

Заметив смятение на моей физиономии, девушка похихикала в кулачок и добавила:

— В пионерском лагере.

Не успела я переспросить, как по моим ушам резанул со всей дури звук, который я узнала без особого труда — горн. В детстве родители почти каждое лето отправляли меня в летние детские лагеря, и один такой мне особенно хорошо запомнился именно горном — знаком того, что сейчас мы построимся на площади и пойдём на приём пищи, а если не на приём пищи, то на какое-то лагерное мероприятие.

В ушах снова неприятно зазвенело. Меня как будто мучает дикое похмелье, хотя в последний раз до беспамятства я напивалась где-то месяца три назад, а после зареклась, что больше никогда не буду пить дешёвый виски — после него я несколько дней жила в туалете, боясь даже лишний раз пошевелиться.

— Завтрак, — сухо констатировала девушка. — Пойду прослежу за своими пионерами, а то есть у меня две хулиганки, и если за ними недоглядеть, то того и гляди столовую на запчасти разберут. А ты пока лежи и никуда-никуда не уходи.

Я недовольно фыркнула. В своём нынешнем состоянии я и с кровати едва ли встану, не говоря уже о том, чтобы куда-то уйти.

— Обещаю, я пришлю тебе кого-нибудь с завтраком.

Девушка тепло мне улыбнулась, развернулась на одних носочках и зашагала к выходу. Потянув за дверную ручку и открыв дверь, она остановилась и, не успев сказать ни слова, отошла в сторону.

— Где больной? — из дверного проёма послышался уже другой женский голос. Пара небольших шажков, сопровождаемых стуком каблучков, и обладательница голоса заходит в помещение. — Напомни-ка мне, что я тебе говорила?

Женщина, нет, девушка. Молодая, красивая, в белом медицинском халате и…

К: Ого, — даже мой сосед по черепу потерял дар речи. — Вот это женщина! Я бы такую... у-у-у... какая грудь! Какие формы! А глаза...

Я: Ты бы мимо такой не прошёл, будь бы у тебя своё собственное тело, — подметила я, на что получила хоть и робкий, но всё же кивок.

К: Не для плотских утех, а для душевного разговора — я целиком и полностью твой.

Я: Иди уже, целомудренный ты наш, — помахала я ручкой на прощание и протянула ему упаковку влажных салфеток. — Вот, возьми — не хочу твоё "целомудрие" потом оттирать.

Он кивнул и скрылся за ближайшей мозговой извилиной.

— Говорила? — девушка с зелёными глазами принялась задумчиво стучать под подбородку. Она явно забыла о том, что же ей сказала медсестра. — Разбудить её на завтрак?

— Дура, — медсестра щёлкнула девушку по лбу и цыкнула, не скрывая раздражения. — Я же говорила тебе раз десять, что Чехову до обеда не трогать, а ты что сделала, а? Ладно, иди к своим пионерам. Мы с тобой потом поговорим, Оля.

Оля? Значит, так зовут эту девушку с комариными повадками. Надо бы запомнить, а лучше вбить в голову — память на имена у меня всегда была паршивой.

Согласно кивнув, Оля поспешила покинуть помещение и закрыла за собой дверь. Девушка в костюме медсестры лебединой походкой дошла до кровати, взяла стул, поставила его рядом со мной и села.

— Виолетта Церновна Коллайдер, — представилась девушка. Имя совершенно обычное, а вот отчество и фамилия будто что-то мне напоминают. — Как самочувствие?

— Отвратительное, — скромно ответила я. Мой ответ Виолетту явно не устроил, так что пришлось его дополнить: — Голова болит, кружится... тошнит.

Казалось бы, ушедшие на задний план рвотные позывы снова дали о себе знать. Кое-как успела выплюнуть всё в тазик, и меня, от запаха и вида его содержимого, чуть не вывернуло уже в четвёртый раз.

— Ужин успешно десанти... ровался.

Виолетта издала смешок, показавшийся мне перезвоном маленьких колокольчиков.

— Шутишь? Значит, всё не так уж и плохо.

В ответ на это замечание я предпочла промолчать, а то в этот раз я не факт, что успею дотянуться до таза и десантирую всё из себя на её белый халат.

— Скажи-ка мне вот что, — Виола открыла лежащий у стула маленький медицинский чемоданчик и достала оттуда ртутный градусник. Она его несколько раз тряхнула и я... я отвернулась к стенке, пытаясь скрыть покрасневшие щёки.

О чём эта женщина только думает? У неё грудь чуть из блузки не выпрыгнула!

Мама, спасибо, что родила меня девочкой — будь бы я мальчиком, то моё самочувствие из "плохого" стало бы "хреново-радостным" с пятном в трусах и пошедшей носом кровью.

— Ты сама в Икарус села одетой, как на экспедицию в Арктику? Или тебя туда уже спящей занесли? С таким обилием зимней одежды не удивительно, что ты тепловой удар заработала.

Икарус? Тепловой удар? Шутите что ли? Не помню никакого Икаруса. Помню метро... на улице под минус двадцать... автобус? Помню ЛИАЗ: как села, как смотрела в окно на протяжении всей поездки, как оставила водителю шоколадку и вышла. Это совершенно точно был ЛИАЗ — не Икарус.

Вопросов стало только больше, и среди них сильнее всего выделяется только один: Где я? Меня затрясло, голова ещё сильнее закружилась, снова рвотный позыв, который я едва остановила.

— Сесть можешь?

— Только если вы мне поможете.

Виола помогла мне сесть, прислонив спиной к стене. Она сунула градусник мне под мышку и начала осмотр, водя по телу своими холодными, но мягкими пальцами. Я старалась не обращать внимания на её расстёгнутую блузку, и смотрела на стоящую у изножья кровати табуретку, где лежали все мои вещи, кроме надетых на мне трусов.

— Кожа всё ещё бледная, но уже наливается цветом... покраснений нет. Тошнота, головокружение, головная боль. Ну, Оленька...

Не будь бы меня здесь, то девушка обязательно погрозила бы кулаком воздуху. Вместо этого она, закончив осмотр, достала градусник. Она немного наклонила голову и прищурилась, пытаясь разглядеть тоненькую ртутную полоску на градуснике. Дужки очков соскользнули с её ушей и упали на грудь так, что одна из дужек угодила в ложбинку. Виола сделала вид, будто ничего такого не произошло — она пальчиками подцепила очки и водрузила их на своё законное место.

Я нервно сглотнула, поблагодарив маму в очередной раз за то, что родила меня девочкой. Если у Виолы такие казусы случаются регулярно, то я даже боюсь представить какого мнения о ней парни.

— Тридцать шесть и шесть, — констатировала она, убирая градусник обратно в чемоданчик. — Хоть сейчас в космос запускай.

— Не надо в космос, — взмолилась я. Ответа не последовало.

После градусника настала очередь стетоскопа. Холодный, почти ледяной, металл грозился оставить на коже ожоги. К счастью эта пытка не продлилась дольше минуты.

— Всё в пределах нормы.

Я блаженно растянулась на кровати. Кажется мне немного полегчало: голова потрескивает, но не очень сильно. Головокружение прекратилось, а во рту хоть и чувствуется привкус желчи, тошнить меня уже не тянет — видать, уже и нечем.

— Отдыхай пока.

Виола, достав из чемоданчика что-то похожее на медицинскую карту, сделала в ней несколько быстрых записей. Убрав карточку обратно, она ещё раз поинтересовалась о моём состоянии. Я описала ей свои ощущения во всех красках.

— Удивительно, как молодой организм способен быстро восстанавливаться, — хоть и удивилась, но сказала это совершенно будничным тоном. — Завтрак тебе скоро принесут, а я, пожалуй, пойду. Станет плохо — ищи меня в медпункте.

Взяв чемоданчик в руку, Виола покинула меня, аккуратно закрыв дверь за собой.

Наконец-то я осталась в одиночестве, и раз все ушли, то я могу не сдерживаться и… проораться в подушку.

Что за чертовщина?! Лагерь? Пионеры? Икарус? Я не настолько поехала крышей, чтобы спутать вагон метро с Икарусом, да и если уж на то пошло, то и ЛИАЗ с Икарусом хрен бы спутала.

Я стала участницей какой-то телепередачи с розыгрышами? Если да, то где и в какой момент мне об этом скажут? Где камера? А смеяться когда? А я сильно была на дурочку похожа?

Вдох-выдох. Сон. Всё происходящее не более чем сон. Ущипну себя и проснусь на диванчике в вагоне метро... ай-яй-яй! Больно, блин! Реально больно и кожа покраснела, правда, почти сразу же вернула себе свой привычный бледный оттенок.

Несколько раз моргнув и проверив чёткость зрения, я попыталась встать, опираясь руками о дужку кровати. Хоть и не с первого раза, но всё же получилось — стою, слегка покачиваясь на нетвёрдых ногах, как колосок на ветру.

К: Погоди минутку... так... так... легче?

Мне стало легче. Ноги обрели твёрдость и голова перестала болеть. Слабость ещё есть, но это пройдёт, как только я... покормлю своих голодных поющих китов в животе.

Поблагодарив соседа по черепу, я решила осмотреться. Небольшая комнатушка со скошенным треугольным потолком и большим окном посередине. Две кровати, тумбочки, шкафы, табуретки. На стене висит плакат с надписью: Как должен выглядеть пионер.

Ущипнула себя ещё раз в надежде на то, что в этот раз точно проснусь. Нет, не проснулась.

На плакате мальчик и девочка. Мальчик в белой рубашке с короткими рукавами, тёмно-синих шортиках, подпоясанных ремнём с отполированной до блеска бляшкой, с красным галстучком, носочками и сандалиями. У девочки вместо штанов юбка такого же цвета, а вместо сандалий — босоножки с тоненьким каблучком. На плакате мелкими буквами выделены остальные, как кажется автору данного наглядного пособия, не менее важные детали.

Человек складывается из мелочей, которыми он себя окружает. Мне всегда казалось, что грамотно расставленные мелочи способны отвлечь внимание от того, на что действительно стоит обратить внимание в первую очередь.

Хм... а ведь Оля была одета точно так же, как и девочка на плакате. Прям один в один. Может, она пионерка? Да нет, глупости — скорее уж вожатая.

Вдох-выдох. Это просто сон. Я просто сплю настолько крепко, что даже щипки меня не берут. Значит, мне ничего другого и не остаётся, кроме как досмотреть этот сон до конца? Ладно... ладно, попробую. Это всё же лучше, чем пытаться пробить головой стену или не оставить щипками ни одного целого участка кожи.

Быстро осматриваю тело. Ни синяков, ни царапин, ничего такого. Голова на прощупывание отреагировала неприятным покалыванием, не более. Значит всё в порядке настолько, насколько возможно после получения теплового удара, хотя действительно ли теплового? Не буду забивать себе этим голову, по крайней мере пока.

Делаю маленький шажок, опираясь о дужку кровати. Ноги не очень слушаются — дрожат и норовят подогнуться, но кое-как у меня получается сделать ещё несколько шагов и сесть на кровать у изножья.

Пружинящая кровать из сплетённых, подобно кольчуге, металлических звеньев. Помню, как в детстве я нашла такую же кровать на мусорке и, как вполне обычный ребёнок, решила на ней попрыгать. Ко мне присоединились ещё две девочки, и мы начали спорить о том, кто подпрыгнет выше. Из-за роста я проиграла ещё с самого начала, но мне было всё равно — я старалась изо всех сил.

Счастье длилось недолго. Вскоре пришла орава мальчишек и прогнала нас. Аргумент в духе "Кто первый нашёл, того и тапки", им был до лампочки. Не помню точно, но вроде как одна из девочек, с которыми я играла, нашла взрослых и пожаловалась им на мальчиков, а те пришли, прогнали компанию и куда-то утащили импровизированный батут.

"Если не можем прыгать мы, то прыгать не будет никто", — такого мнения была девочка. Не то чтобы я разделяла его, но мальчики сами виноваты — если бы они вежливо попросили поделиться батутом, то мы бы попрыгали ещё немного и ушли.

Злорадно похихикав, я открыла рюкзак, желая убедиться, всё ли осталось на месте.

В чёрном пакете лежат тетради с ручками. Отдельно от пакета лежит тетрадь, а в ней... мои корявые почеркушки из метро. Ручки, которой я выводила эти записи, почему-то в рюкзаке не оказалось.

Деньги из кошелька никуда не пропали, разве что несколько рублёвок остались на дне рюкзака, просочившись через слегка порванный кармашек для мелочи.

Куча чеков из разных магазинов. Когда-нибудь я их выброшу... ага, и устрою склад для кучи новых.

Связка ключей с брелоком, который я подобрала где-то на улице. Потёртый пластиковый мишка с облезлым глазом и сломанными когтями на левой лапке. Он чем-то напоминал мне моего старого плюшевого мишку, который куда-то пропал, хотя я догадываюсь, куда — родители выкинули в помойку.

Пачка сигарет с лежащей внутри зажигалкой. Две из двадцати. Надеюсь, я найду ответы на свои вопросы в ближайшее время, а то от двух сигарет останутся лишь выкуренные до самого фильтра окурки.

В потайном отсеке лежат бумажки, без которых я никто, да и звать меня никак: паспорт, полис, снилс и копии каких-то квитанций. Если без последнего ещё как-то можно жить, то вот без остальных трёх хрен там плавал.

Чехова Александра Юрьевна. 24 июля 1991 года рождения.

На фотку без стыда не взглянешь. Выспалась, слегка накрасилась и была полна сил, а на фотке всё равно получилась отвратительно. То ли я не фотогенична, то ли фотограф откровенно схалтурил.

И почему именно сейчас, глядя на свою фотографию в паспорте, я вижу в этом взгляде осуждение? Наверное, потому, что в этом взгляде бушевала жизнь, а сейчас, спустя шесть лет, в этом же самом взгляде не осталось ничего, кроме бездонной пустоты.

Распихав все вещи обратно по местам, я закрыла рюкзак, затолкала его под кровать и потянулась к джинсам. С грохотом из заднего кармана выпал кирпич в красно-чёрном противоударном чехле.

Телефон! Вот ты где, родимый мой кирпичик!

Может, он и проигрывает уже многим в мощности и функциональности, да и камера откровенно слабовата, но я его люблю за большой объём аккумулятора, способного выдержать мои, пусть и редкие, но всё же длительные ночные прогулки.

Коснувшись подушечкой пальца кнопки блокировки, я оживила экран. Ввести пароль. Отлично!

Время: 8:45

Дата: 15 марта 2018 года.

Заряд: 90%

Интернет… а интернет где? Я попыталась открыть браузер, но вместо открывающейся странички на экране появилась надпись: Нет соединения с интернетом.

Связь… крестик. А, тогда понятно. Отправила телефон несколько раз в режим самолёта. Ноль реакции.

Перезагрузила. Ноль реакции.

Связи нет.

Может, хоть GPS работает? Если я ещё в Ленинградской области, то я это быстро пойму — недавно скачала оффлайн карту и даже успешно протестировала.

Меню загрузки… колёсико крутится, загружая карту. Карта загрузилась, но: Не удалось определить местоположение. Потеряна связь со спутниками.

Я схватилась руками за голову, жадно хватая воздух ртом. Приступ паники накатил, мозг тут же накрыло цунами из вопросов:

Где же я?

В какой я глуши, что даже телефон отказывается не то что связь ловить, но и спутника не видит?!

Что тут происходит?!

Не найдя ни одного ответа на свои вопросы, я залезла под одеяло и больно прикусила губу. Не плакать. Не реветь. Не паниковать. Спокойно… спокойно… не паниковать… меня же не похитили, ведь так? Я не связана, не прикована к батарее, и все вещи при мне.

Вспомнив, что в руке остался телефон, я открыла книгу с контактами и набрала редактора.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Чёрт!

Попыталась набрать ещё несколько человек из книги контактов, совсем не обращая внимания на дрожь в руках и незнание того, что я им скажу, если они ответят.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Не паниковать. Не паниковать. Не... к чёрту! Я снова вцепилась в подушку и, используя её как глушитель, зарыдала.

Хочу домой! Хочу обратно в метрополитен! Пусть я проснусь! Пусть всё это окажется лишь сном! Не хочу я таких приключений!

В пылу рыдания я не услышала, как кто-то вошёл в комнату и, усевшись рядом, начал гладить меня по голове. Я не сопротивлялась, а смысл? Если решу сбежать, то куда бежать? Куда я пойду, если даже и понятия не имею, где нахожусь?

— Тебе плохо? — поинтересовалась девушка. Я подняла глаза и, без преувеличения, увидела невиданной красоты создание. Красивое приятное личико, золотистые косы, глаза цвета бездонного неба. Одета она в точно такую же форму, как и Оленька.

Пионерка?

— Н-нет, — заикаясь вру я. Не хочу ни с кем делиться своими настоящими переживаниями. — Просто грустно и... плохо — меня ещё мутит после теплового удара.

— Понимаю, — слегка кивает девушка и мягко улыбается. — Когда я попала в лагерь впервые, то тоже плакала. Тосковать по родителям вполне естественно.

Твои слова, да мне бы в уши лет пять назад. Тогда я бы сто раз подумала, прежде чем ссориться с родителями. Я иногда скучаю по ним, но уж точно не сейчас, да и в свой первый лагерь я не плакала.

— Я поесть принесла. Будешь?

Хотелось бы сказать, что нет, я не голодна, но живот предательски заурчал. Вытерев остатки слёз подушкой, я села на край кровати и развернула лежащий на столе целлофановый пакетик.

— Приятного аппетита.

Три бутерброда с колбасой, маслом и сыром, да треугольник молока. Не густо, но кому мне жаловаться? Я не в мишленовском ресторане, а в пионерском лагере, и еда на вынос здесь, понятное дело, весьма скромная.

Завтрак был проглочен в самые ближайшие сроки. Я ела так, будто у меня в любой момент отберут еду и скажут, чтобы я проваливала отсюда, но нет — девушка молча сидела в углу и ждала пока я закончу, правда она всё не сводила с меня любопытного взгляда. А не в зоопарк ли я, часом, попала? Не кажусь ли я ей диковинной зверушкой, привезённой из каких-нибудь Гималаев?

— Чехова, — представилась я, выуживая из кучи одежды лифчик. — Александра Чехова.

— Славяна Феоктистова, но все зовут меня Славей, — девушка протянула руку. Заметив, что застёжка лифчика не поддаётся на уговоры моих непослушных пальцев, она зашла сзади меня и помогла справиться с застёжкой.

— Спасибо.

— Не за что, — она снова протянула руку для рукопожатия. На этот раз я уже смогла ответить взаимностью. В отличии от Виолетты, у Слави тёплые руки, даже немного горячие.

Закончив с любезностями, Славя положила в пакет коробку из-под молока, завязала узелком и выкинула в стоящую под столом урну. Пока она это делала, я успела надеть футболку и уже застёгивала на джинсах ремень.

— Спасибо за еду.

— Не за что, — тёплая улыбка расплылась на её губах. В душе на мгновение стало тепло так, будто и до неё добрались солнечные лучи.

На языке повисло множество вопросов, на которые я жажду получить хоть какой-то ответ, да только вот боюсь, что или на меня накатит приступ паники, или меня сочтут за идиотку. В любом случае мне надо постараться держать голову в холоде и не терять самообладание.

— Ты сейчас не занята?

— Нет, наверное. А что?

— Ольга Дмитриевна поручила мне отвести тебя на склад и выдать все необходимые вещи.

— Ну раз поручила, то пойдём. Может, даже ты мне и на кое-какие вопросы сможешь ответить.

Девушка спокойно кивнула. С некоторыми затруднениями я надела носки, а когда очередь дошла до кофты, то Славя посмотрела на меня полным удивления взглядом и спросила:

— Зачем тебе кофта? На дворе же лето.

Лето?! То есть как это лето?!

Славя не соврала, когда сказала, что на улице лето: кругом зелень, а не грязно-белый снег. Всё яркое, красивое, цветущее, а небо ослепительно-голубое с редкими белоснежными перистыми облаками. Солнце пригревает настолько, что в утеплённых джинсах мне уже становится жарко, как и в зимних ботинках.

Даже не верится! Вчера была весна! Вчера под ногами хрустел снег, пальцы покалывало от холода и в носу свербило! Вчера я видела людей, закутанных в зимние одежды, как рыцари в латы, а сегодня я вижу девушек, щеголяющих по улице в лёгких рубашках и юбках чуть выше колена!

Безумие... истинное безумие и страх захлестнули меня и сжали вокруг шеи незримое кольцо рук. Что есть реальность: Холодный Петербург ранней весной? Или это место, наполненной тысячей ароматов и неподдельным летним теплом?

Мой мозг не в силах определиться, а потому перегревается и выдаёт синий экран смерти. Примерно через минуту он оживает, перезапускается и соглашается с тем, что сейчас всё же лето, а не весна.

На крылечке вдохнула полной грудью. Воздух настолько чистый, что с непривычки даже задыхаешься, а тепло солнечного света, пригревая оголённые участки кожи, наполняет меня жизнью. Ещё вчера я могла только грезить о лете, а сегодня вот, пожалуйста, оно прямо передо мной во всём своём великолепии.

— Ты идёшь?

Своим вопросом Славя выдернула меня из круговорота мыслей. Она пальчиком постучала по пустому запястью, явно намекая на то, что её время ограничено и нам лучше поторопиться.

— Иду.

Лето… и вправду лето. Чувствую себя эскимосом, который жил себе на севере, никого не трогал, а тут его одним днём закинули на экватор, где для местных снег не более чем сказка. Отчего-то мне захотелось забраться на пальму и посбивать оттуда все кокосы, даже не смотря на то, что я и по деревьям то лазить не умею.

— Славя, позволь мне странный вопрос, — прежде чем продолжить я дождалась согласного кивка. — Это действительно пионерский лагерь?

Девушка резко остановилась и обернулась. Я не смотрела на неё, а потому чуть не сбила и не повалила на землю. Мы обе сделали шаг назад.

— Ты не подумай ничего такого. Мне, кажется, немного память отшибло после теплового удара.

— А-а-а, — протянула Славя. Черты её лица разгладились и она позволила себе лёгкую улыбку. — Да, пионерский лагерь "Совёнок"... ты точно в порядке? Ты почему-то побледнела. Может, отвести тебя в медпункт?

Если я и побледнела, то после упоминания о медпункте тон кожи не просто принял нормальный цвет, так ещё и щёки румянцем залило. Делайте что хотите, но к этой женщине я пойду только с дыркой от пулевого в животе, но точно не с мигренью или температурой.

— Нет, нет, — замахала я руками. — Не нужно. Прогуляюсь, воздухом подышу и буду в порядке. Не нужно мне в медпункт, но я обещаю, что если почувствую себя плохо, то обязательно туда наведаюсь.

Скепсиса поубавилось. Мы снова пошли в место, где мне выдадут атрибуты местного пионерского дурдома имени "Уху-ху".

— А Ольга Дмитриевна... она кто? На пионерку она не очень-то и похожа.

— Она? — Славя издала короткий смешок. — Она вожатая нашего отряда, а ты теперь с нами. Милости просим в наш славный первый отряд.

Удивлённые порывы я предпочла оставить при себе.

Вожатая, значит?

Я в их отряде, значит?

Вы бросьте эти детские игры! Ты-то дева юная, я тебе больше шестнадцати не дам, но я-то куда? Ну какая из меня, двадцатишестилетней социофобки, пионерка?

Шуточки у вас, дети коммунизма, так себе.

— Ты уж прости вожатую за то, что она тебя разбудила, — голос девушки отчего-то показался мне одновременно осуждающим и пристыженным. — Виолетта Церновна говорила вожатой, что тебе лучше отоспаться до обеда. Ольга Дмитриевна почему-то считает, что "еда может вылечить любую хворь".

Великий акт человеческой глупости — думать, что вкусная еда может вылечить всё, даже шизофрению. Если бы это так работало... или я чего-то не знаю? Может, у вожатой где-то чудодейственная еда припрятана?

Скушай пряник, девочка. Он снимет с тебя все дебаффы и даст мощный бафф к силе — будешь одним ударом выносить всех монстров, какие тебе встретятся на пути к прекрасному принцу. От этой мысли я чуть не рассмеялась и поблагодарила Оленьку за то, что она хотя бы не из тех людей, которые предпочитают лечить всё "звёздочкой".

— Прости. Мне следовало быть более настойчивой, но Ольга Дмитриевна меня и слушать не хотела.

Глупая вожатая. Я бы с радостью посмотрела на то, как её рвение и убеждения разбиваются о стены жуткой головной боли и нестерпимой тошноты, когда чудодейственный "пряник" не спасёт её от всех последствий теплового удара, который довелось пережить мне.

А действительно ли это был тепловой удар?

— Спасибо за попытку, Славя, — я попыталась улыбнуться и приободрить её, но вместо улыбки получилась нелепая ухмылка. — Надеюсь Виолетта Церновна ей пропишет профилактический укольчик, а лучше клизму.

Вот теперь она улыбнулась. Глупые шутки почти всегда попадают в точку.

Мы немного разговорились. Я узнала, что теперь состою в первом отряде, а этот отряд здесь что-то вроде местной элиты — малочисленный, да и состоит преимущественно из девушек. Вроде как через три дня должен приехать ещё один "опоздавший" пионер, а ещё Славе было искренне жаль, что мы не приехали к началу смены — мы столько всего пропустили.

За разговорами мы и не заметили, как вышли к небольшому скоплению зданий с табличками "01", "02" и "03". Склады.

— Одну секунду, — Славя достала из кармана юбки большую связку ключей, быстро выудила нужный и отперла дверь. Мы зашли внутрь и девушка заперла дверь на щеколду. — Присаживайся. Я скоро всё принесу.

Девушка скрылась за рядами стеллажей, а я села на скамейку у выхода. Мне хотелось подумать обо всём, что произошло со мной за столь короткое время, но стоило лишь прикрыть веки, и я погрузилась в сладкую дремоту.

* * *

Равнина кажется бескрайней из-за снега настолько чистого, что от него болят глаза и всё сливается в однотонное полотно.

Изо рта вырывается облачко пара, сообщая о том, что кругом не только настоящая зима, но и холод вполне реален. Из одежды на мне всё то, в чём я спускалась в метро. Шарфом я прикрыла нос и губы, а руки, хоть они и в перчатках, спрятала в карманы.

Порыв ветра ясно даёт мне понять, что одежда надолго от холода меня не защитит, так что мне стоит найти хотя бы какое-то укрытие или других людей. Людей... не люблю людей, но ради выживания я забуду о своей социофобии.

Снег раскатисто хрустит под ногами, но, что удивительно, всего в нескольких сантиметрах под его толщей есть твёрдое дно, так что в сугробы я хотя бы какое-то время не провалюсь.

Иду быстрыми короткими шагами. Телефон на таком холоде отказывается работать, так что я, как закоренелый житель каменных джунглей, чувствую себя слепым котёнком — ни связи, ни понимания времени, ни понимая того, куда меня снова занесло.

Весна. Лето. Зима. В круговороте сезонов не хватает лишь осени с её вечными дождями.

758. Пытаюсь держать голову в тонусе. Считаю шаги.

987. Солнце почти не греет. Холод пробирает до самых костей, но я всё же стараюсь идти под солнечными лучами.

1101. Хочу во всё горло крикнуть "Люди!", но сдерживаюсь. Сама не знаю почему.

1320. Тяжело дышать. Устала. Мне начинает казаться, что я слышу голоса. Они говорят, что всё бесполезно. Они называют меня бесполезной. Уговаривают, хотят, чтобы я сдалась, чтобы не цеплялась за жизнь.

— Да заткнитесь вы! — рыкнула я. Облачко пара превратилось в иней на шарфе.

"Твои усилия тщетны."

— Заткнитесь!

Я узнаю эти голоса — это всё отзвуки прошлого. Воспоминания о людях, которые меня так или иначе ненавидели, презирали, предали, пытались превратить в труху мой внутренний стержень.

— Я дойду. Я всё выдержу.

"Зачем врать себе?"

"Ты никому не нужна."

"И тебе никто не нужен."

Покрывшиеся рубцами ментальные раны начали саднить и кровоточить. Они правы, я вру себе: вру, говоря, что всё выдержу. Что куда-то дойду. Пытаюсь убедить себя в том, что эти люди из прошлого сделали мне больно, и всё на этом, но нет — они сломали меня. Они ментально ломали меня несчётное количество раз, а я щедро поливала всё клеем, обматывала скотчем и делала вид, будто всё в порядке.

"Всё в порядке. Даже если всё валится из рук — всё в порядке".

В прошлом я была дурой. Я почему-то считала, что всё можно решить миром, что слова сильнее кулаков и последующей за ударами боли, но я... я ужасно ошибалась. Слова ни к чему не привели, а вот кулаки могли бы кардинально всё изменить, но я не решилась — пошла на поводу у трусости и мыслей о том, что мои родители будут очень расстроены узнав, что я, тихая и прилежная девочка, ввязалась в драку.

"Молодец, что сдерживалась — нам очень льстило то, что ты сдалась без боя".

Мне было важно, что обо мне подумают другие, а другие считали меня ничтожеством, дурой, пустышкой. Я и сама считала себя такой, пока не встретила людей, которые считали иначе — я была для них всем миром, была товарищем, другом, а одному стала любимой девушкой.

"Они терпели тебя. Кто тебя, такую уродину, полюбит? Кто впустит тебя в свой мир?"

"Мы пустили тебя. Да, ты была нами холодно принята, но всё же ты была с нами."

"Мы ненавидели тебя, но всё же позволяли быть с нами."

"Мы оказали тебе честь."

— Цени это, — невольно сорвалось с моих губ. Жгучий порыв ненависти вспыхнул во мне, придавая сил идти дальше.

Две тысячи... сколько же там было? Не знаю, сбилась со счёта. Ненависть во мне выгорела без остатка, оставив после себя всёпожирающую пустоту. Голоса больше меня не донимали, но отчего-то меня не покидает ощущение, что кто-то за мной наблюдает.

Зверь? Или это кто-то куда хуже зверя — человек?

Мне кажется. Мне только кажется. Я просто устала.

"А если это люди? Ты же ищешь их! Подай знак! Дай им знать, что тебе нужна помощь", — запротестовал мой внутренний голос. Я тут же его заткнула.

Человек стоит на вершине пищевой цепи. Миллионы лет эволюции сделали из человека идеальную машину для убийства, к тому же мыслящую на совершенно ином уровне. Что будет со мной, если я встречу не тех людей? Скорее всего, я быстро пожалею о том, что не замёрзла в каком-нибудь сугробе или не стала обедом у местной фауны. Животные всё же более милосердны — просто убьют и съедят. Им не важно ни моё прошлое, ни настоящее, ни будущее, да и вообще: у еды мнения не спрашивают.

Две... или три... а сколько? Сколько я уже иду? Солнце в зените, плохой знак — совсем скоро начнёт темнеть, а я почти выбилась из сил, истощена и замёрзла. Надо бы передохнуть...

— Не спать! — рыкнула я и отвесила себе пощёчину. Кровь немного разогналась по телу, давая ослабшему организму силы на последний рывок.

Вдалеке показалось что-то странное. Что-то, что не вписывается в местный пейзаж. Через несколько минут я уже стояла перед воротами. Одна половина ещё кое-как держится на поржавевших петлях, а вторая — сорвалась с одной петли и завалилась на бок. Возле ворот стоят два постамента на которых раньше, вполне возможно, что-то стояло, а сейчас там разве что небольшие холмики снега величественно восседают, глядя на всё свысока.

Может... может там есть... люди?

Я оперлась о целую часть ворот, надеясь перевести дыхание и пойти дальше. Вторая часть ворот противно заскрипела и с грохотом повалилась на землю, разметая снежные хлопья в разные стороны.

Нет там людей, но что ещё мне остаётся? Пойду и осмотрюсь.

* * *

— Саша.

В этот раз меня уже не тыкали в бок и не толкали в плечо, а слегка трясли за него. Я неохотно открыла глаза понимая, что и этот сон останется без продолжения.

— Чего тебе, Славя?

На секунду мне показалось, что меня не Славя трясла, а обходчик. Наивно было так думать, но а вдруг я бы наконец-то смогла очнуться от летнего миража и проснуться в вагоне метро ранней весной?

— Я такой сон видела…

— Сон?

— Да так, снег снился. Целая равнина белого снега.

От его белизны даже сейчас глаза побаливают.

— Мне бабушка говорила, что если приснился белый снег, то это к благоприятным событиям и чем его больше, тем лучше.

Я уже представила, как самосвал с надписью на кабине "Благоприятные события" высыпает тонны снега и хоронит меня под ними. О пробирающем до костей холоде и воротах я, пожалуй, промолчу, а то ещё скажет, что "холод это тяжкие испытания", а "ворота — путь к этим самым событиям". О галлюцинациях с голосами из прошлого так тем более — это личное. Слишком личное.

— Вот, примерь, — Славя протянула мне свёрток с одеждой.

Новенькая пионерская форма: рубашка, галстук, юбка, белые короткие носочки и пара босоножек.

Пионерский лагерь «Уху-ху». Не сверни себе шею, когда будешь крутить головой в поисках здравого смысла.

И почему это я, великовозрастная детина, должна притворяться юной девочкой и косплеить пионерку?

— А ты не могла бы отвернуться?

Не то чтобы я как-то стеснялась Славю — она меня уже видела без лифчика, да и тазик она мне любезно подставила, когда меня мутило. Просто хочу посмотреть на себя в форме и... не знаю, примириться с мыслью о том, что мне придётся как-то сойти за своего?

— Я буду там вещи перебирать, — девушка показала пальцем в пространство, уходящее далеко за стройные ряды стеллажей. — Зови, если что.

Славя пропала в глубинах склада.

Первыми полетели ботинки с носками. Свобода! Ещё немного и я бы начала хлюпать образовавшимися от пота озёрами в ботинках. Сюда бы ещё тазик с прохладной водой, чтобы ноги помыть, но это уж совсем роскошь. Обойдусь как-нибудь.

Теперь очередь футболки. Я надела белую майку, а уже после натянула похрустывающую от новизны рубашку и застегнула все пуговицы, кроме самой последней.

Отправив джинсы в свободный полёт, я надела юбку длиной чуть выше колена.

Скинув с себя всё зимнее облачение, мне сразу стало так легко и прохладно, что теперь я готова поверить в то, что на улице лето.

Остались носки, босоножки и красный пионерский галстук. Босоножки идеально сели на ступни, а вот галстук я не спешила завязывать — не люблю галстуки. Понимаю, что пионерский достаточно свободный и не будет подобен удавке, но всё же... а он точно нужен? Может, на руку повязать, как браслет? Или в карман засунуть и так ходить? Или "оставить" его здесь?

К: На плакате галстук является обязательным атрибутом, так что прекрати искать обходные пути и надевай его.

Мой лучший друг. Моя карманная шизофрения, хотя, на самом деле, никакая он не шиза, а самый обычный подселенец — сущность, которой я позволила жить у себя в теле. Мы довольно быстро нашли общий язык и уже как шесть лет делим одну черепную коробку на двоих. Я прозвала его Камикадзе — он часто предлагает поистине самоубийственные авантюры, участия в которых я предпочитаю не принимать.

Я: Ненавижу галстуки.

К: Понимаю твои чувства, но тебе придётся походить с этой удавкой. Почему? Потому что мы хрен знает где, и что с этим делать — мы тоже без понятия.

Я: Тут ты прав, но...

К: Послушаешь меня, но сделаешь по-своему?

В ответ на это я мысленно кивнула, аккуратно сложила галстук и сунула его в карман рубашки. Лицо вожатой я вроде хорошо запомнила, так что быстро надену его, как только эта персона замаячит на горизонте.

К: Будь осторожна.

— Конечно, буду, — прошептала я, пытаясь представить, как сидит на мне пионерская форма. — Славя, а тут есть зеркало?

Странное у неё имя. Никогда прежде подобного не слышала, а внешность прям под стать имени — чистокровная славянка. Не могу не отрицать тот факт, что она по-своему красива.

— В шкафу на дверке.

Чудно! Сейчас я и узнаю как...сидит на мне... форма...

Я подняла руку, потрясла её и провела пальцами по волосам — отражение в зеркале точь-в-точь повторяло за мной все движения.

Значит это я?

Это правда я?

На все те эмоции, которые я сейчас испытываю, у меня и слов подходящих не найдётся. Я... я в шоке.

Вдох-выдох. Повторить. Вдох-выдох. Повторить. Делать так, пока не успокоюсь.

В зеркале на меня смотрит девушка ростом метр шестьдесят два. Волосы чуть ниже плеч цвета гудрона с редкими седыми волосками. Глаза серо-зелёные, но на солнце они кажутся больше зелёными, чем серыми. Нет мешков под глазами, нет оттенка вечной усталости и разочарованности во всём мире, как, впрочем, и искр жизни в глазах.

Тело не претерпело никаких изменений, а жаль — я бы хотела себе грудь на пару размеров побольше, а то у меня всего лишь скромная двоечка. Бёдра... прекрасные бёдра, какие у меня были в мои шестнадцать лет. Они и в двадцать шесть оставались такими же прекрасным даже не смотря на то, что я ничего особо и не делала для поддержания формы.

Констатирую факт: Я стала моложе примерно на шесть лет, а может и на все десять. В двадцать лет из-за одного случая половина моих волос поседело, и с каждым годом седины становится только больше. Я не пыталась спрятать седину за краской и всегда гордилась оттенками серебра, смешанными с насыщенным чёрным.

Нет, я точно сплю и всё это время я не так себя будила — надо было не щипать себя, а вцепиться зубами в руку до крови. У меня тогда было бы всего два варианта: проснуться или уехать в дурку. В дурку я всегда успею, а вот проснуться... а надо ли? Так ли уж сильно я хочу проснуться? Мне почти никогда не удаётся досмотреть свои сны до конца, так что, может, хоть этот станет редким исключением из правил.

Из-за стеллажей показалась Славя с пакетом наперевес. Она выложила его содержимое на стол, делая карандашом пометки на бумажке:

— Полотенце для головы. Полотенце для ног. Зубная щётка в футляре. Зубная паста. Мыло обычное. Мыло хозяйственное. Две пары носков. Так, вроде всё.

Славя ещё раз прошлась по списку и убедившись, что всё на месте, она сложила всё обратно в пакет и протянула его. После того, как я приняла пакет, девушка оценивающе осмотрела меня с головы до пят.

— Хорошо сидит, но где твой галстук? Неужели я его положить забыла?

— Он тут, — я постучала пальцами по нагрудному карману. Меня смерили строгим и неодобрительным взглядом. — Не люблю я их — они всё равно что удавка на шее.

— Понимаю, но если вожатая увидит, то будет ругаться.

— Как-нибудь переживу.

Если так смотреть, то почему меня должно волновать мнение какой-то там вожатой? Ну состою я теперь в её отряде? Ну выгляжу я теперь моложе, что с того? Мозгами мне всё ещё двадцать шесть и в душе я всё та же любительница сидеть в четырёх стенах, но кто меня здесь будет об этом спрашивать? Я и сама об этом никому не скажу.

— В общем, спасибо за помощь. Я могу идти?

— Можешь, но не заблудишься ли?

— Всегда мечтала заблудиться в трёх соснах, — сарказм прозвучал едва ли убедительно. Славя покопалась в ящиках стола и достала оттуда лист бумаги, сложенный до размера небольшого прямоугольника.

— Держи карту. Она, может, и не самая подробная, но с ней точно не заблудишься.

Напоследок девушка объяснила мне, что и как в лагере устроено. Я теперь знаю распорядок дня, кто где живёт из "ответственных" взрослых и где мне придётся пока пожить — в домике вожатой. Надеюсь, у Оленьки хватит ума не совать свой нос ко мне в рюкзак, а то за сигареты я и по шее получить могу, и дай Боги если она только сигареты найдёт, а не сунет свои длинные ручки поглубже в карманы.

— Ещё раз спасибо. Я, пожалуй, пойду и устрою себе экскурсию.

— Не забудь про обед.

Помахав на прощание рукой, я покинула склад и пошла к домику. Очень надеюсь, что мне не придётся жить с вожатой долго, и в ближайшее время меня переселят.

Вожатой дома не оказалось. Вознеся благодарности всем существующим Богам, каких я ещё помню, я кинула пакет на кровать, прихватила сигареты с зажигалкой и отправилась к рукомойникам. Судя по карте, рядом с ними на отшибе есть небольшой лесок, где я могу посидеть в одиночестве и покурить, но перед этим я всё же умоюсь.

Стройные ряды обычных раковин с короткими смесителями для мытья рук и несколько раковин пониже со смесителями, выгнутыми в длинную дугу, поставленные наверняка для того, чтобы мыть в них ноги. Похожие конструкции были и у меня в детстве, а вода, если я правильно помню, из кранов шла…

— ЛЕДЯНАЯ!!!

То что доктор прописал!

Набираю в сомкнутые ладошки немного воды и умываю лицо. Повторяю процедуру до тех пор, пока руки не потеряют чувствительность.

— Фух…

Если присмотреться, то от моего лица можно заметить вздымающиеся струйки пара. Руки трясутся, пальцы покалывает, но эффект достигнут — я более-менее в здравом уме.

Закончив процедуры, я зашла в лесок и нашла там дерево, возле которого растут несколько пышных кустов с торчащими в разные стороны ветками. Неплохое укрытие от мира сего.

Прислонившись спиной к дереву и развалившись на траве, достаю сигарету из пачки, зажимаю в губах, поджигаю табак и закуриваю.

— Кхе… кхе-кхе… крепкие…

От никотина и табачного дыма я сильно закашляла. Не удивительно: в шестнадцать я не курила, хотя врать не буду — мне довелось в семь лет попробовать сигарету. Пока никого не было дома, я взяла "белую палочку", подожгла её и попробовала повторить то, что обычно делает папа. Как результат, я разразилась кашлем и чуть не сожгла ковёр на кухне.

Значит, курим по чуть-чуть, давая лёгким возможность привыкнуть. Одно радует: восьмой "Кент" — не самые крепкие из тех, что я когда-либо курила. Вот будь бы красное "Собрание"… прощайте лёгкие сразу же после первой затяжки.

Пробуем снова. Короткая. Всё ещё хочется кашлять, но уже не так сильно.

И чем я вообще тут занимаюсь? Курю в кустиках, пытаясь не попасться кому-то на глаза, а то отберут у меня радость и жопу надерут.

Кто надерёт? Ольга Дмитриевна надерёт, как пример. Положит меня к себе на коленочки, приспустит юбочку и, приговаривая "Плохой поступок, Сашенька, плохой! Курить плохо!", даст мне по жопе советской бляхой.

Ну тут ещё кто кому надерёт! На моей стороне, как минимум, Виола будет. Она с клизмой, а я, как самая ответственная, заломаю Оленьку и не дам ей сбежать, пока не закончатся экзекуции. Хотя с чего это я решила, что Виолетта займёт мою сторону?

Затяжка подлиннее. Мозги продолжают прочищаться. Вместе с дымом растворяются и переживания.

Какое небо здесь чистое, ясное, голубое. Облачка туда-сюда снуют. Красота, да и только. В Питере такого не увидишь… по крайней мере, за все те шесть лет, что я там жила, такого чистого неба я не видела, хотя много ли можно увидеть, если ты предпочитаешь вечно сидеть дома?

Весь мой кругозор был ограничен кругами, которые я наворачивала на стуле от скуки, проверяя свой вестибулярный аппарат на прочность. Я смотрела почти всегда в одну точку, а именно ноутбук, ибо занятий поинтереснее у меня не было, а, впрочем, поинтереснее ничего я и не искала.

Очередной раз напоминаю себе, что я сама избрала для себя такую жизнь.

Лёгкие пообвыклись. Теперь можно спокойно курить.

Метро… помню, как я уснула в метро. Хотела вдохновение найти, а в итоге уснула и проснулась уже здесь. В этом… месте? Мире? Вселенной? Что же это такое? Сама не знаю.

Притащили куда-то, назвали это пионерским лагерем, заставили надеть эту форму, а дальше что? Быть мне образцовой пионеркой? Быть прилежной, ответственной и идеальной во всех смыслах? Я никогда не была идеальной, да и не пыталась, и сейчас уж точно пытаться не буду.

— П-п-привет?

Да чёрт бы вас побрал! Я быстро выплюнула сигарету на землю и растёрла её босоножкой, оставляя при этом ногу на месте, пряча окурок.

У меня ничего нет и вообще это не я!

Я подняла глаза. Из-за кустов на меня смотрит зеленоглазая девушка в пионерской форме и с тёмно-фиолетовыми, заплетёнными резинками в хвостики, волосами. Интересно, а цвет настоящий?

Тьфу, блин! Да не о том я сейчас думаю!

— Ты кто? — спросила я у девушки, уставившись на неё взглядом испуганной совы.

— А-а-а… я… эм… это… я уже ухожу!

Пионерка, позаикавшись, тут же дала куда-то дёру. Я решила попытаться её догнать и постараться объяснить ситуацию, а то это создание наверняка себе уже что-то надумало. Она точно меня уже в хулиганки записала.

— Эй, подожди!

К моменту, как я выбралась из кустов, девушки и след простыл.

И куда она исчезла?

Посмотрев по сторонам, я увидела только парочку мальчиков-пионеров у раковин.

— Ребята, вы тут девушку не видели? Ростом чуть выше меня с маленькими хвостиками.

Продолжая обсуждать что-то своё, один из мальчишек показал мне пальцем в сторону домиков… чёрт! Там же домик вожатой! Она точно пошла сдавать меня вожатой с сигаретами!

Разогнавшись до первой космической, я побежала к домику вожатой, стараясь глазами найти парочку фиолетовых хвостиков и перехватить их хозяйку.

Первый ряд домиков, второй, третий, четвёртый. Беглянки нигде не было видно. Не сквозь же землю провалилась?

По итогу я добежала до домика вожатой с одышкой и желанием рухнуть камнем на землю. Давно я не бегала, а тут целый спринт на… даже считать не хочу, сколько я пробежала. Тело хоть и помолодело, но физической силы в нём больше не стало. Это раньше, в мои юношеские годы, я бы не сильно запыхалась от такой пробежки, но годы лени и прокрастинации взяли своё.

Список дел на будущее: начать бегать по утрам, делать зарядку и обливаться холодной водой.

Вперёд, в здоровом теле — здоровый дух!

Кое-как отдышавшись, я на цыпочках прокралась за домик вожатой и заглянула в приоткрытое окно. Вожатая лежит в своей кровати, почитывая какую-то книжку. Больше никого в домике нет.

Значит, та девушка не сюда побежала, а куда тогда?

Ладно, раз её здесь нет, то буду импровизировать. Славя дала мне карту лагеря, так я, как и собиралась, устрою себе экскурсию, а в процессе, может, и эту пионерку найду.

* * *

Моё внимание привлекла площадь, так что я решила пойти туда и посмотреть на центр лагеря.

А площадь у них не маленькая. Тут человек двести спокойно может разместиться.

В центре стоит большая статуя мужчины, поправляющего очки. За его рукой лицо было разглядеть трудно, так что я почти сразу бросила эту затею. На табличке на постаменте написано большими буквами "ГЕНДА".

Может, местная знаменитость?

За статуей, словно три стальных колосса, возвышаются три флагштока. Я напрягла зрение, пытаясь высмотреть какие там флаги развеваются: первый и второй я не узнала, а вот третий… красный с каким-то жёлтым пятном в левом верхнем краю. Когда ветер поутих, я смогла рассмотреть это жёлтое пятно — серп и молот со звездой.

Советский Союз?! Бред... бред, бред и ещё раз бред, хотя... могла бы догадаться про Союз по одной только пионерской форме, но куда там? Я бы скорее подумала, что попала на какое-то собрание косплееров по общей тематике, а не в пионерский лагерь, а уж тем более не в Советский Союз.

С головой у меня явно не всё в порядке. Я уже на сегодня устала удивляться, так что просто… просто сяду на скамеечку, переведу дыхание и приму флаг СССР как ещё один факт того, что у меня с головой явно не всё в порядке.

Это всё-таки реальность или это игра моего воображения? Может, я настолько увлеклась, что не понимаю, где я, а на самом деле я сейчас сижу за ноутбуком и в порыве вдохновения пишу рассказ, представляя себя главным героем?

Нет, не спорю, иногда я представляла, как попадаю в другой мир:

Как местное божество говорит мне, что я была призвана ради того, чтобы спасти этот мир от Князя Тьмы и стать великим Героем. А потом бы сюжет так завернулся, что оказалось бы, что Князь Тьмы был когда-то Героем, а истинное зло — это именно то божество, что призвало меня.

Или по вине божества я бы умерла, а он, пытаясь загладить свою вину, дал бы мне возможность пожить в другом мире так, как мне заблагорассудится.

Или бы я нашла где-то портал, попала бы в другой мир, а там… кто знает? Просто бы жила или искала справедливости, а может, и погрузила бы мир во тьму?

Всё великое не для меня. Пусть геройствами или тёмными делами занимаются другие, а я затеряюсь где-нибудь в глухом краю мира, куда ни один смертный и шагу не ступит, и буду жить там отшельником до самой смерти.

И какую теорию мне считать правдой?

Если бы только знать ответ...

На площади то и дело периодически мелькают пионеры. Кто-то идёт по своим делам, а кто-то организованно убирает площадь. Среди уборщиков я разглядела Славю. Она умудряется одновременно и руководить, и убираться наравне с остальными.

Поражаюсь её трудолюбию, да и не только ему: вся такая исполнительная, ответственная, важная. Ради себя ли она старается или ради кого-то? Был ли у неё выбор между всей этой работой и полноценным отдыхом?

Мне откуда знать? Я мысли читать не умею и, соответственно, плохо понимаю, что у людей творится в голове. Да я и себя иногда не понимаю!

Хотя кое-что я всё же могу сделать.

Глядя на человека, иногда мы думаем, что есть в нём что-то притягательное, что так или иначе заставляет глаз зацепиться, и нет, это не красивая внешность, макияж или правильно подобранная одежда. Это... как бы так сказать? Ощущение, чувство. Будто смотришь на человека, а внутри тепло становится или, наоборот, холодно.

Что я испытываю, глядя на Славю? Если с точки зрения человека, то тревогу и неестественность, а с точки зрения магии? Кстати, а есть в моём обновлённом теле магия?

Кончики пальцев покалывает, тело наполняется лёгкостью.

Есть!

Есть контакт! Да ещё какой! Все мои способности из реального мира при мне, хотя и не сказать, что их много — я не сильно практиковалась, да теорию не особо изучала, предпочитая действовать по наитию.

Немного о магии. Забудьте игры, фильмы и книги — так это не работает. Нет никакой зрелищности: нет вылетающих из магического посоха молний, нет всеиспепеляющих огненных шаров, да и льда тебе в кружку магия тоже не сделает. Всё куда проще и одновременно сложнее. С помощью магии можно воздействовать на тонкую материю. Не понимающий ничего в этом человек ничего и не заметит, а вот кто-то, кто занимается магией, вполне на это способен. Немалую роль во всём этом играет сила, опыт и то, что в играх называется "Специализация".

Лично я медиум. Человек, разговаривающий с душами умерших. Специализация говорит лишь о том, в чём мы наиболее сильны, но она не ограничивает нас.

Так, приступим. Переключатель в голове щёлк, и все цвета мира тускнеют, становясь почти что серыми.

Людей всегда окружает их собственная магическая энергия, но взглядом обычного человека её не увидишь, но почувствовать вполне сможешь. Это похоже на первое впечатление: посмотрел на человека и сразу почувствовал, плохой он или хороший, но, как говорится, первое впечатление не всегда верное.

Я вижу энергию как паутину, как её тонкие шёлковые нити, обвивающие тело. Такие нити есть у каждого на площади, но они... как бы так сказать? Они разные по своей структуре: они разноцветные. У кого-то нити в некоторых местах истончились и порвались, а в других, наоборот, очень толстые и крепкие.

Нити Слави... удивительно! Нити жёлтые, ровные, гармоничные, разрывов минимум, утолщений нет. Я мысленно касаюсь подушечками пальцев этих нитей, пытаясь прочитать по ним что за человек Славя на самом деле. Тёплая энергия, мягкая, чем-то похожая на песок... плохого ничего не ощущаю, хотя мой способ чтения энергии весьма поверхностный и многого я всё равно не смогу уви... деть...

Чёрт!

Неужели я была неосторожна?

Славя обернулась и заметила меня. Она помахала мне рукой. Я помахала в ответ, стараясь улыбаться как можно естественнее. К счастью, на этом обмен любезностями и закончился — девушка вернулась к своим подопечным.

Пойду-ка я отсюда, пока она меня не припахала или чего ещё похуже — не начала задавать вопросы, ответы на которые я ей давать не хочу даже под угрозой расстрела.

* * *

Стараясь как можно быстрее покинуть площадь, я завернула в первый же поворот и, пройдя немного по дорожке, вышла к одному из двух зданий общих кружков.

Здание внешне кажется старым, если не считать вполне себе новенькие решётки на окнах. Доска объявлений выглядит несколько потрёпанно, но она ещё используется по назначению — канцелярскими булавками к ней прикреплены листовки с приглашениями.

— Музыкальный клуб, клуб «литературоведов», клуб «изучения чая», клуб кибернетиков, клуб «Здоровое тело — здоровый дух», стенгазета, театральный кружок.

Одна листовка старается быть ярче другой, чтобы люди не обращали внимания на более невзрачных товарищей.

Раз уж я здесь оказалась, то вряд ли мне позволят болтаться по лагерю без дела. Тогда может, в клуб хоть какой-нибудь стоит вступить?

В музыкальный клуб точно нет, хотя листовка у них выделяется на фоне остальных — помимо слов с закорючками будто под ноты, сама бумага ещё и с наклейками под музыкальную стилистику. Эх… вот бы умела я хоть на чём-то играть, но нет, не умею, разве что только Августина на губной гармошке кое-как осилю. Подруга, конечно, предлагала когда-то давно попробовать на гитаре научиться, но я ей мягко отказала. Может, зря?

Литературоведы. Клуб изучающих литературу. Их листовка выполнена полностью от руки, и я не могу не признать того факта, что написана она очень красивым почерком. Наверняка литературоведы где-то в библиотеке обитают или в каком-нибудь уединённом месте на свежем воздухе почитывают книжки за чашкой чая, перетирая косточки тому или иному автору. Нет, туда я тем более не пойду: хоть я и писатель в какой-то степени, но последний раз всю эту художественную литературу я читала ещё будучи в школе.

— Вступайте к нам, и мы познакомим… вас со всеми сортами чая, которые есть в… СССР, — медленно, вчитываясь в каждое слово, прочитала я описание клуба «Изучение чая». Листовка была бы более читаемой, если бы на неё кто-то не пролил этот самый объект изучения.

Знаю я, как подобные клубы в тех же аниме работают: сидим и гоняем чаи 24/7, обсуждая последние сплетни или откровенно ничего не делаем. Идеальный для меня, как для весьма ленивого человека, вариант, но, увы, не как для интроверта, так что сразу нет.

Кибернетики. Это те самые люди, которые всё своё свободное время зависают в мастерских и конструируют что-то революционное? Если да, то и к ним я не пойду. Единственные мои познания в технике ограничиваются тем, что я могу починить старенький телевизор, долбанув по нему кулаком, или разобрать ноутбук для его чистки.

Ну со «Здоровым телом» всё и так ясно: клуб под предводительством местного физрука, пропагандирующего учение известного китайского философа Физц Мышц Качкуня. Я, конечно, была уже в спорте, о чём свидетельствует моя немного широкая спина с плечами, но для меня туда дорога закрыта.

Стенгазета? В чём-то подобном я когда-то уже участвовала и, честно говоря, больше участвовать не хочу. В стенгазете нас было четверо и так уж вышло, что её всегда делали только двое, а именно я и ещё один мальчик, а другие двое вечно отлынивали. Когда приходило время сдавать газету эти самые прогульщики умудрялись обставлять всё так, будто это они «пыхтели над газетой, не жалея сил», а мы «вечно прогуливали и не реагировали на просьбы о помощи». Интересно и почему им верили? Нет, точно нет. Хватит с меня стенгазет.

Театральный кружок. Навевает воспоминания. В школе я три года была членом театрального клуба и вполне неплохо там обжилась. Не раз выступала на сцене, заслуживая немалую долю восхищения. Эх, это было хорошее время… может, стоит попробовать?

Закончив разглядывать доску с листовками, я сошла с крылечка и, сверившись с картой, решила отправиться к эстраде. Хочется посмотреть, каких масштабов у них тут сцена.

— Вот ты где!

Ни часа без приключений, да? И кого на этот раз принесло?

Передо мной две девушки.

Одна из них рыжая, почти на голову выше меня. Пионерская рубашка завязана ковбойским узлом на груди, а на запястье красуется галстук, повязанный как браслет. А я всё боялась, что это я злостно нарушаю внешний вид пионера, ан нет, есть кто-то покруче меня.

Вторая же почему-то у меня ассоциируется с ракетой, наверное, всё дело в том, как у неё завязаны волосы резинками — как два сопла. Вместо пионерской формы на ней бежевые шортики и футболка с надписью СССР. А волосы красные… у вас тут мода на необычные цвета?

— И что вам от меня надо, девочки? — обе девушки смотрят на меня хитро, словно две лисицы, предвкушающие вкусный обед. Я невольно напряглась, ожидая что-то плохое.

— Самую малость, — ехидно сказала девчонка постарше. — Улька, давай ведро.

Мелкая протянула старшей красное коническое пожарное ведро, наполненное чем-то плескающимся внутри.

— Знаешь, что бывает с тем, кто приезжает не в начале смены?

— Не знаю, — пожала я плечами думая, как мне выкрутиться. Боюсь, что содержимое этого ведра вскоре может оказаться на мне. Не хотелось бы мне потерять единственную оставшуюся сигарету с зажигалкой из-за их детских шалостей.

— Они получают штрафную.

— И мы пришли тебе её вручить, — пропела мелкая, тихонько хихикая. — Всё утро тебя искали.

— Ты не сопротивляйся. Мы быстро управимся.

— А может, не стоит?

— Почему же не стоит? — девушка с ведром начала угрожающе ко мне приближаться, перехватывая ведро поудобнее. — Мы не хотим, чтобы наши усилия были потрачены впустую.

Похоже участи оказаться мокрой мне не избежать. Что-то мне подсказывает, что эти две персоны здесь в роли главных хулиганок и если я им сейчас не дам отпор, то повторится то, что уже было раньше — я стану козлом отпущения. Снова.

Снова?

Нет, только не снова!

Тело двинулось на автомате. Я, воспользовавшись элементом неожиданности, быстро сблизилась с девушкой, правой рукой схватилась за воротник рубашки, завела свою ногу за её ногу. Дёрнула рукой вниз, заставляя потерять опору, и толкнула той же рукой назад, выбивая у неё почву из под ног. Девушка упала на брусчатку всем телом, а содержимое ведра оказалось на ней. Девочка помладше удивлённо хлопала глазами, не понимая, что же всё-таки произошло.

Пока они приходили в себя, я сорвалась с места в карьер и побежала.

Площадь. Кучки пионеров вместе со Славей и след простыл. Удивительно пусто.

— А ну стой! — кряхтела рыжая.

— Надеюсь тебе «удобно» бегать в мокром!

Мне должно быть страшно. Я должна трястись от страха и бояться, что мне устроят тёмную и пересчитают костяшками пальцев все зубы, но нет!

Я не боюсь!

Мне весело!

Весело от того, что я не позволила облить себя из ведра!

— Ну, погоди! Вот мы догоним тебя!

— Ага-ага, вмиг обольём!

— Вы сначала догоните меня, а потом уже угрожать будете.

После площади шла короткая дорожка, ведущая к столовой. По пути нам попадались несколько пионеров, между которыми мне пришлось резко лавировать в то время как они же, перед дуэтом хулиганок, расступались в стороны.

Вы им помогаете что ли?!

Расстояние между мной и дуэтом немного сократилось. Я уже начинала чувствовать, как в лёгких не хватает воздуха и в боку покалывает, но я даже не думала о том, чтобы так просто сдаться!

Уже у столовой я резко повернула за угол и изменила направление. Девушки у угла остановились чуть отдышаться и осмотреться, пытаясь понять куда я резко пропала.

— Вот она! — крикнула мелкая. Какая ты глазастая!

Погоня продолжилась.

Уже возле медпункта горло начало жечь от сухости. Такими темпами они меня скоро нагонят.

— Долго убегать не сможешь!

А кто сказал, что я буду от вас вечно убегать? Мне всего лишь нужно место, чтобы спрятаться от вас и отдышаться.

Одно из окон в медпункт оказалось открытым. Стоит только туда прыгнуть, и я спасена, но не променяю ли я кару двух хулиганок на кару Виолетты Церновны Коллайдер? И какая же кара будет страшнее?

Решив это не проверять на практике, я побежала дальше.

Эстрада. А место довольно красивое могло бы быть, если бы у меня на хвосте не висели преследователи. Помнится, что после эстрады нет ничего… а не загнала ли я себя в тупик, прибежав сюда?

Забежав за эстраду, я заметила дверь с табличкой «Подсобка». Уж слишком очевидное место для пряток, но другого выбора у меня нет — меня хватит ещё метров на сто, а потом начну замедляться и окажусь пойманной.

Дёрнув дверь, я вознесла хвалу Богам — она оказалась открыта. Влетев внутрь и захлопнув за собой дверь, я спряталась за каким-то большим чёрным ящиком.

— Ну и где она?! — рыкнула та что постарше.

— Как сквозь землю провалилась.

В лёгких колет. В боку колет. Хочу пить. Отдышаться бы… фух… дышу, наверное, как паровоз. Если девки сюда зайдут, то по звуку дыхания они точно меня найдут.

Будьте лапочками, девочки, уйдите отсюда.

— О, подсобка!

А не бегает ли мелкая с радаром? Может она на меня жучок повесила как-то незаметно, а теперь смотрит в экран и злорадствует, зная, что я прячусь именно в подсобке?

Дверь с грохотом открылась. Я постаралась успокоить дыхание настолько, насколько это вообще возможно и дышать по чуть-чуть.

— Шурик, а Шурик! А ты тут новенькую не видел?

Шурик? Тут что, кто-то ещё был?! То есть подсобка не случайно оказалась открытой, а тут уже кто-то был?! И я сюда влетела… ну всё, меня точно сейчас сдадут со всеми потрохами, тыкнув пальцем в сторону ящика, за которым я сижу.

— Алиса, а ты почему мокрая?

— Это не твоё дело, четырёхглазый! — рыкнула девушка постарше на парня. Прости, что я тебя так подставляю. — Так ты новенькую видел? Ну, эту, как её...

— Чехову! — подала голос мелочь. Как же я хочу её прибить!

— Да, точно, Чехову!

— Чехову? Я тут всё утро один. Я, это… вчера на танцах кто-то провод с гнездом для штекера из колонки вырвал. Сижу, пытаюсь починить.

— Починить? — могла бы поклясться, что девушка постарше сверлит парня взглядом, пытаясь прожечь в нём дыру.

Кем бы ты ни был, прошу, не сдавай меня!

— Да, вот, сама посмотри.

Десять секунд тишины показались мне вечностью.

— Ладно, верю. Ульянка, пошли. Поищем в другом месте.

Дверь сильно хлопнула и закрылась. Я продолжила сидеть за ящиком, стараясь не шевелиться. А вдруг дверь лишь для вида закрыли, а девки остались внутри? Вдруг они сейчас помещение обыскивать начнут? Мне некуда отступать!

— Вылезай.

Я крикнула от испуга…

Я крикнула от испуга и тут же закрыла рот руками.

Перед моими глазами предстал во всей красе голубоглазый блондин в очках с редкими веснушками, облачённый в пионерские латы.

— Они ушли?

— Ушли.

Я долго всматривалась в полумрак помещения, пытаясь найти взглядом хулиганок, но тут были только я, этот пионер, куча аппаратуры с ящиками из-под неё, гардероб на колёсиках в углу и две двери, ведущие из подсобки, предположительно, на сцену. В куче аппаратуры стояла полуразобранная колонка, которую этот пионер и пытался починить, пока сюда не влетела я, даже не заметив его.

— Спасибо, что прикрыл.

Пожар в лёгких потихоньку затухает, дыхание выравнивается. Ну нафиг такие забеги, но врать не буду: мне безумно понравилось. Особенно мне понравилось выражение лица рыжей дылды, когда она лежала на брусчатке с ведром в обнимку.

— Не за что, но что ты Алисе с Ульяной сделала?

— Так вот как их зовут!

Алиса, как я полагаю, это та что постарше, и она называла мелкую Улькой, то есть Ульяной.

Пионер кивнул.

— «Штрафную» хотели выписать, — на первом слове сделала в воздухе кавычки и продолжила говорить, не скрывая гордости за себя. — Но меня так просто не возьмёшь! Я борьбой с семи лет занимаюсь: вспомнила один приём и повалила дылду вместе с ведром прежде, чем она меня облить успела. Потом… потом убегала от них по всему лагерю и вот я здесь.

Пионер прыснул от смеха. Смешно ему, а натерпелась я! Впрочем, не так уж я и натерпелась.

Поначалу было страшно, но уже после того, как Алиса валялась мокрой на земле, мне стало весело. Я не дала себя в обиду и от этого мне стало так хорошо на душе, как давно не было, но не совершила ли я этим роковую ошибку? Может из-за того, что я ответила на «штрафную», меня теперь эти две бестии шпынять будут? Если так, то смогу ли я и дальше давать им отпор и не позволять над собой издеваться, как когда-то надо мной издевались сверстники?

Десять дней — сущие мелочи по сравнению с тремя годами, но та боль… я бы не хотела снова испытать её. Я молча терпела, пока слова словно раскалённым железом выжигали на моей психике клейма, порождая психотравмы и комплексы.

И ради чего я терпела?

Зачем?

Во имя какого Великого Блага я терпела все эти издевательства, если перспективная школа-интернат, в которую меня запихнули родители, по итогу никаких перспектив не дала?

Хотя Судьба любит грязные шуточки, и Она вполне могла счесть, что боль — это тоже перспектива, хоть и крайне дерьмовая. От части травм из прошлого со временем я смогла избавиться, но сколько бы в моей черепушке ни бегало тараканов, ото всех я никогда не смогу избавиться.

— Чего смешного? — недовольно пробурчала я, когда пионер начал неприкрыто смеяться. — По-твоему, мне нужно было стоять и ждать, когда меня обольют и молча принять эту участь?

— Нет-нет, что ты? — начал он оправдываться. — Точно не нужно.

И он, не сдерживая себя, негромко засмеялся. От его смеха на душе становится теплее, и я невольно начала улыбаться. Может, я всё же поступила правильно, оказав сопротивление? Точно знаю, что раньше мне бы смелости не хватило ответить в подобном духе.

— Чехова, — представилась я, когда пионер прекратил смеяться. — Александра Чехова. Меня в первый отряд определили.

— Так значит это ты та новенькая, о которой говорила Ольга Дмитриевна? Я тоже из первого отряда. Меня все зовут Шуриком. Можешь звать и ты.

— Тёзка, значит?

— Тёзка.

Сюжет для анекдотов: встретились как-то два Александра в одном лагере. Ему и Шуриком быть нормально, а мне быть Сашей? Нет, не хочу. Не знаю в какой момент жизни меня переклинило, что я своё имя нормально не могу воспринимать. От «Саша» меня коробит, а от «Сашенька» так и вовсе беситься начинаю.

— Пожалуйста, обращайся ко мне просто: Чехова.

— Может тогда мне называть тебя Александрой?

— Не смущай меня! — возразила я и мягко стукнула Шурика кулачком в плечо. — Мне неудобно.

— Саша или Саш…

— Только скажи и я тебе врежу!

— Ладно. Чехова так Чехова.

Какой вредный пионер попался. Вредный, но отчего-то приятный.

«Я не против побыть в его компании ещё немного», — и эта мысль странно звучит в моей голове. Побыть наедине с парнем? Как давно это было? Когда я в последний раз проводила время в компании человека противоположного пола?

Ах, ну да, было как-то дело где-то год назад. Да, я знаю, что я сама обрекла себя на «сладостные» муки одиночества, но иногда хочется побыть в компании хоть с кем-то, и я пошла в клуб.

Громкая паршивая музыка с наитупейшим посылом, яркие прожектора, куча людей, алкоголя и подозрительных веществ, что курсировали от одного кармана к другому. Клуб был, мягко говоря, дерьмовым, но мне было всё равно — я просто хотела напиться и забыться.

Моя неприязнь к большим скоплениям людей, моя интровертность, тогда молчала в тряпочку.

Я сидела за барной стойкой и тянула один шот за другим, рассуждая с барменом о своих насущных проблемах: одиночество, прокрастинация, литературное проститутничество, да и много чего ещё.

Имени его я не помню. Он улыбался, кивал и подливал мне ещё виски, а я пила… и пила… и пила, выливая на него свои проблемы, а потом?

Потом мы уединились. Барная психотерапия плавно перетекла в пьяный секс в грязной подсобке с моргающей лампочкой. Бармен был рад тому, что нашёл доступную девушку на пару коротких мгновений, а я жадно хватала ощущения от секса, чтобы питаться ими ещё какое-то время после этой ночи, приглушая боль от одиночества.

— Чем дальше займёшься, Чехова? — своим вопросом Шурик вырвал меня из раздумий. Он продолжил ковыряться в разобранной колонке, изредка бросая на меня любопытный взгляд.

— Не знаю, — пожала я плечами. — С этими двумя я бы не хотела пересекаться… скажи, а ты, случаем, не знаешь из какого они отряда?

— Тоже из первого.

Первого?! Чёрт! Дело дрянь! Будь бы они из другого отряда, то я бы постаралась с ними пересекаться по минимуму, а так хрен получится из-за общих отрядных мероприятий, в число которых входит приём пищи. К тому же мы наверняка будем сидеть за одним столом, так что дело вдвойне хреново.

Помянем мои спокойные деньки в этом безумии. Надо поковыряться в рюкзаке, а то может я там где-то баночку с вазелином запрятала и успешно о ней забыла? Помирать, так хоть смазанной!

К: А не с музыкой ли?

Я: Одно другому не мешает.

Меня слегка затрясло от страха и нахлынувших воспоминаний. Прикусив губу, я кое-как их отогнала. Вьетнамские, блин, флэшбэки.

— Ясненько, — я обратила внимание на то, что у Шурика на запястье есть часы. — Скажи, а сколько осталось до обеда?

— Так, сейчас полдень. Обед через час.

Полдень? Как быстро время пролетело, а ведь ещё недавно было только девять утра, и я примеряла на себе пионерскую форму.

Итого я в этом мире где-то три часа, по крайней мере в сознательном состоянии.

И что я имею на данный момент:

Пионерскую форму.

Помолодевшее тело.

На дворе СССР.

Ответственную девушку, подрабатывающую заместителем вожатой.

Другую девушку, спалившую меня с курением и теперь я боюсь, как бы она меня не сдала вожатой или кому поважнее.

Двух хулиганок, точащих на меня зуб за отрикошетившую штрафную.

И вот этого вот пионера, пытающегося починить колонку.

— А ты не против, если я составлю тебе компанию?

— Оставайся.

Признаться честно, я не хотела навязываться и думала затеряться где-нибудь до обеда и выкурить последнюю сигарету, но просьба сама с языка слетела. То ли страх возмездия от хулиганок, то ли банальное нежелание встречаться с кем-то ещё, не знаю. Остаться здесь до обеда, в принципе, неплохой вариант. Только я, Шурик, полумрак и забытая богами каморка…

Воспоминания о ночи в баре тут же залили моё лицо румянцем. Я нервно сглотнула, заставляя воображение перестать меня дразнить сладкими картинками.

К: Хочешь повторить, но уже с ним?

Я: Я… а-а… я… н-нет! С чего ты взял?!

К: С того, что ты своим взглядом в бедном пионере скоро дырку прожжёшь! Как и он в тебе, кстати…

Я выдернула себя из воображения и заметила изучающий взгляд Шурика на себе.

И как долго мы смотрим друг на друга так?

— А… я… это… ну, — я первая отвела взгляд в сторону, начав ковырять носком босоножки пыльные доски. — В общем, спасибо. Спасибо, что не выдал м-меня Алисе с Ульяной. К-к-как… как я м-м-могу тебя оталб… отбля… ОТБЛАГОДАРИТЬ?!

Последнее слово я выкрикнула, пытаясь не захлебнуться.

— Пустяки, — ответил Шурик, мило улыбнувшись. Сердце пропустило удар или даже два, а может и того больше.

К: Чувствуешь, как молодое тело диктует свои правила? Как тебе буйство гормонов?

Прекрасно! Охрененно прекрасно! Прямо сейчас готова наброситься на Шурика, сорвать с него всю одежду и научить его как правильно надо обращаться с девушками в постели на собственном примере.

— Прости, но я, п-п-пожалуй, вс-с-сё же пойду. Увидимся на обеде. П-пока!

— Пока.

Я постаралась выйти из подсобки, максимально сохраняя самообладание.

* * *

Неподалёку от библиотеки был фонтанчик с водой. Я минут пять там провела, пытаясь утопить в холодной воде все лишние мысли и остудить пылающее лицо. Кое-как удалось успокоиться.

Молодое тело диктует свои правила? Увы, друг мой внутричерепной, но нет, не в теле дело, а в моём эмоциональном голоде. Полная одиночества жизнь рано или поздно приводит к тому, что я начинаю скучать по вполне обычным человеческим чувствам: по прикосновению тёплых рук, по нежности объятий, по беззаботному смеху, по любви, по… поцелуям.

Я прикоснулась к своим губам, словно ощутив на них тепло фантомного поцелуя, его приторную сладость и безграничную нежность. Сердце в груди снова быстро забилось.

Я снова бегу навстречу очередным граблям, желая уже в который раз залететь в депрессию просто потому, что могу быстро и неразборчиво влюбиться в человека, которого почти не знаю. Не знаю, но влюбляюсь, почувствовав в человеке что-то, что приятно мне, даже самую незначительную деталь.

Ненавижу себя за это. Эта влюблённость с пол-оборота часто не имела ответа. Душить эти чувства каждый раз больно и тяжело, но надо. Надо! Я… я…

— Попалась!

Меня облили.

Облили с головы до ног холодной водой.

И на том спасибо, что не ледяной!

Вода залилась куда только можно, не оставляя ни единого кусочка сухой ткани, прилипающей к телу. Волосы слиплись и закрыли лицо.

Я обернулась, убирая промокшие волосы назад.

Рыжая дылда с пожарным ведром на перевес чуть ли не давится от смеха.

— Я догадалась, что ты в подсобке схоронилась. Четырёхглазый своё ещё получит за то, что мне соврал!

— Ты уже написала завещание?! — поинтересовалась я, не скрывая злости. Мой голос для меня самой звучит неестественно. Слишком грубый, слишком металлический. От холода зуб на зуб не попадает и губы дрожат.

— Завещание? — издевательски поинтересовалась Алиса. — Я помирать не собираюсь.

— А мне кажется, что самое время, — я сжала кулаки и уверенно сделала несколько шагов в сторону Алисы. Меня с головой накрывает страх, накрывают воспоминания, но злость не даёт мне сбежать и расплакаться.

Алиса отбросила ведро, ощетинилась и тоже приготовила кулаки. Она выше меня на голову, но мне как-то плевать на этот факт с высокой колокольни.

Я её прибью!

— Будем драться, значит?

Прицельный удар в живот. Алиса уклонилась.

Быстро с ней сближаюсь и бью наугад. Лишь бы хоть куда-то попасть и врезать побольнее. Попала ей по запястью вскользь.

— А ты серьёзно настроена! — она делает несколько шагов назад и снова поднимает кулаки. — Откуда столько злости, а?

— Оттуда! — огрызаюсь я и снова сокращаю дистанцию. Снова целюсь в живот, но промахиваюсь. Алиса выписывает мне мощную пощёчину. Щеку обожгло от боли, но злости от этого во мне меньше не стало.

— В школе обижают?

Наконец-то попала ей в живот. Точно. Прицельно. Со всей дури. Пальцы затрещали, столкнувшись с её прессом, но на несколько секунд она всё же ослабила внимание и закрыла одной рукой живот.

— Ай, уф… слабо бьёшь… фух, обижают, значит? Ой, прости… я случайно задела твои нежные чувства.

А эта дрянь остра на язычок! Каждое её слово попадает точно в цель, заставляя меня бесится и терять контроль над разумом.

— Что тебе об этом знать? Гордая, упрямая и независимая. Сама кому угодно морду набьёшь, чтобы показать всем своё превосходство.

Алиса резко подалась вперёд и одним точным движением ноги, выбила у меня почву из-под ног. Она пригвоздила меня и развела руки. Наши взгляды встретились друг с другом. Одинаково злобные, одинаково хищные и настроенные бороться до победного.

— Терпила.

— Я слишком долго терпела, — рывком выдёргиваю руки, оставляя на них следы от ногтей, тело вбок, подгибаю ногу и упираюсь в колено Алисы. Толчок ногой и руками. Алиса падает на бок. Мы одновременно быстро встаём. — Больше терпеть не буду!

И кто кого? И сколько ещё продлится эта драка? Пока один из нас кому-то не выбьет дух или не пересчитает зубы?

О, да я только за!

Выбью из Алисы всю дурь и больше ко мне она не полезет со своими издёвками!

Наша драка со словесной перепалкой продолжилась: мы пытались выдрать друг у друга клок волос побольше. Поцарапать ногтями побольнее, желательно лицо. Вдарить куда-нибудь кулаком, чтобы уж точно сложило. Словами бередили старые раны друг друга, вызывая поток слёз и ещё больше агрессии друг к другу.

Что ей знать обо мне? Небось таких как я, забитых и одиноких, в своей школе пачками шпыняет?! Ну да, надо же показать свою «силу» на слабых мира сего. Надо самоутвердиться! Ненавижу таких, презираю!

В моей школе почти весь класс был такой. Они не упускали возможности поиздеваться надо мной, используя всё, что я не так скажу или не то сделаю по их мнению.

— Признайся, Алиса, тебе нравится издеваться над людьми? Тебя с этого прям прёт?!

— Какой лживой грязью ты ещё меня обольёшь?!

Алиса ощутимо дёрнула меня за волосы, чуть не выдрав целую прядь и дёрнула своей головой, не давая мне ответно вцепиться в её волосы. Она выше меня и волосы у неё короче. Преимущество очевидно.

— Строишь из себя невинность?!

— Я не невинная!

Алиса снова точной подножкой сбила меня с ног и пригвоздила к земле по рукам и ногам. Я попыталась снова вырваться, толкнув ногой её колено, но второй раз этот трюк не прокатил. Меня обездвижили.

— Над людьми пошутить я всегда За. Иногда мои шутки грубы и ранят чувства других, но я никогда и ни над кем не издевалась. По крайней мере, не специально.

— Не заливай!

— Заливают горящие трубы, а я правду говорю!

Моя уверенность дала трещину.

А что если… что если она правду говорит? Что если я примерила на ней шаблон хулиганки и задиры, а она, может и хулиганка, но не задира? А что если Алиса хочет, чтобы я потеряла бдительность и тогда она нанесёт последний удар, стерев им моё достоинство в пыль?

Злость в глазах Алиса сменилась негодованием, даже жалостью. Я не пыталась вырваться, да и она меня уже держала скорее для вида, а не для подавления.

— Я никогда не была на стороне таких, как ты. Я тебя не понимаю, но сочувствую. Это был кто-то один или целая толпа?

— Почти весь класс. Как ты думаешь, хватило бы у меня сил дать отпор всем?

— Но на меня же тебе сил хватило?

— На земле лежу я, а не ты, так что нет.

— Хреновый у тебя ход мыслей, — Алиса, по-доброму улыбаясь, встала с меня. — Достаточно найти главного и навалять ему. Увидев это, остальные и тявкнуть не посмеют.

Констатация факта, до которого я додумалась спустя много лет. Всем заправлял кто-то один, или даже двое, но кто это был? Я не знала. Знала лишь тех, кто много тявкал и за это их зубы так и просились на свидание с куском трубы.

Алиса протянула мне руку.

— Мир, дружба, жвачка?

Не понимаю. Я её не понимаю, но отчего-то уважаю. В ней есть то, чего не было у меня в её годы: силы, независимости, способности отстаивать свою точку зрения. Я просто плыла по течению, не боролась, не сопротивлялась. Я верила, что слова лучше кулака, но в такое только глупые наивные детки верят, а я… я такой была лет до двадцати.

— Хех, сначала бодаться, а потом мир предлагать? Совсем поехавшая?

— Да даже если и поехавшая, то что это меняет?

Она всё так же протягивает мне руку, а я… я не знаю. Я боюсь. Я прекрасно помню, как несколько раз мне предлагали мир, а потом из спины торчал очередной «нож». Вот как после этого людям верить, а?

С другой стороны, а что мне будет? Одним ножом больше, одним меньше. Как-нибудь переживу, но вот если окажется, что Алиса искренне предлагает мир без подвоха, то и я откажусь.

— Мир, — я протянула руку. Алиса помогла мне подняться. — Надеюсь без подвоха?

— А ты так жаждешь его?

— Конечно нет.

Мы оглядели друг друга. Мда, зрелище, конечно, то ещё. Обе знатно потрёпанные, с расцарапанными руками, грязной одеждой и волосами как после взрыва макаронной фабрики.

Ковбойский узел на груди Алисы развязался, показывая всему миру неплохую грудь в лифчике. Мальчики были бы в восторге, да и я бы от такой не отказалась. Воротник рубашки висит на нитках, а повязанный на руке галстук валяется втоптанный в траву. Одна из резинок с её волос тоже куда-то слетела.

Моя одежда мало того, что мокрая, так ещё и с рубашки Алиса посрывала большинство пуговиц с нагрудным карманом. У юбки вырваны несколько петель и карман по шву пошёл.

В общем, мы две буйные пионерки, чья драка стала бы темой дня, если бы здесь были свидетели, но вокруг ни души. Будто все вымерли.

— Ну как, «удобно» было драться в мокром? — Алиска хихикала, припомнив мне про «бег в мокром».

— Ты же меня так и не догнала, — ехидно улыбаюсь я в ответ. Девушка обиженно сложила руки на груди.

— Напоминаю тебе: я знала, что ты в подсобке спряталась, но там столько оборудования, что в этой жизни я бы точно за неё не расплатилась, если бы что-то сломала.

— Ладно-ладно, ты победила.

Пока Алиса завязывала рубашку узлом на груди и искала в траве потерянную резинку, я пыталась привести волосы в порядок с помощью воды из фонтанчика. Всё с помощью той же воды худо-бедно оттёрла основную массу налипшей грязи с рубашки, хотя толку? Выглядит она так, будто в хлеву месяц валялась.

Юбка, хоть и местами порванная, но выглядит вполне цивильно. Пара пятен есть, но водой всё неплохо отмывается.

Может упасть вожатой в коленки и попросить выдать новую форму, придумав какой-то левый предлог?

— Ты всё?

Алиса уже стояла при полном параде, за исключением пятен на одежде и болтающегося воротника.

— Мне Оленька люлей надаёт за такое состояние формы.

— А сменной одежды у тебя нет?

— Вообще-то есть… Ай, блин, вещи остались на складе. Я про них забыла.

Прощайте мои вещички! Быть может я вас больше никогда не увижу!

— Значит, нет? Ладно, пошли ко мне. Одолжу тебе что-нибудь из своего.

* * *

Тайными тропками мы вышли к домику Алисы. Чем-то он был похож на домик вожатой, только поменьше и несколько бочкообразный. На двери висит флаг с Весёлым Роджером. Сразу видно, что в этом домике обитают истинные пираты, любящие взять кого-нибудь на абордаж. Внутри же, на удивление, было достаточно чистенько.

Нетипичные хулиганки.

— Раздевайся!

Алиса рывком вытащила из-под кровати чемодан. Пока она копошилась в его содержимом, я сняла с себя убитую рубашку с юбкой. Нижнее бельё, хотя и промокло, вроде не пострадало. Хоть какие-то хорошие новости.

Ещё один человек в этом лагере увидел меня в одном нижнем белье. Будь бы оно белым с клубничками, я бы уже сгорела от стыда, но нет, вполне простой бежевый комплект на все случаи жизни. Хотя врать не буду, мне всё равно немного не комфортно светить своими оголёнными частями тела даже перед девушками. Что перед Славей было не комфортно, что сейчас перед Алисой.

— Думаю, это подойдёт.

Жёлтого цвета спортивные шортики со шнурком и такого же цвета футболка. Места швов закрыты оранжевыми тонкими полосками. Алиса переоделась в точно такую же одежду, только в перевёрнутой цветовой гамме.

— Эм…

Значит я тут в роли младшенькой Пикачу, а ты у нас старшенькая Райчу? Два покемона, готовые покорять новую арену электрическими разрядами, а именно пионерский лагерь. А Ульянка у нас в роли тренера будет?

— А…

— Другого нет.

— Ну как же нет? Вот, есть, — я показала пальцем на лежащую в чемодане юбку в цветочек, на что Алиса покрылась пунцом и с силой захлопнула чемодан.

— Не дам. Одевай, что дают.

Не буду спорить, тем более, когда на меня так грозно смотрят.

Личные секретки, да?

Боишься, что твоя репутация пацанки будет подмочена «девчачьими» вещами?

Не волнуйся, Алиса, меня такие вещи не интересуют, хотя из этого выйдет неплохой компромат на тот случай, если ты забудешь о мире и начнёшь меня по углам гонять.

Пока я переодевалась, заметила на стене часы и смогла рассмотреть время: 12:34. До обеда не так уж и много осталось, так что при всём желании мы бы ничего не успели бы сделать с формами: ни зашить, ни выстирать, к тому же без порошка затея так себе.

— Курение убивает… так ты куришь?

Не успев до конца натянуть шорты, я подняла взгляд и увидела в руке Алисы пачку сигарет из моей юбки.

— Отдай! — я потянулась за пачкой. Алиса одёрнула руку, я промахнулась и, запутавшись в шортах, плюхнулась на пол. Алиса в смех, а я — в трёхэтажный мат.

Да что же мне так везёт то сегодня?!

— Сдавать меня побежишь? -прыснула я, вспомнив другую девушку с хвостиками.

— Ты за кого меня принимаешь? — обиженно ответила Алиса, нахмурившись.

— Мы знакомы от силы час, к тому же облили друг друга и подрались. Может ты мне так отомстить решишь?

— Ещё чего! Забирай.

Пачка снова вернулась ко мне, и я сунула её в карман, но тут же достала — слишком сильно выпирает. Вожатая точно заинтересуется содержимым.

— Может у тебя есть место, где их можно пока спрятать?

— Допустим, — Алиса взяла пачку и покрутила её в своих пальчиках. Лисий взгляд скользнул по мне, предвещая дорогую цену за молчание. — А что мне за это будет?

— Ну… хм… можешь взять оттуда зажигалку, как я выкурю последнюю.

— Да шучу я! Не надо ничего.

Алиса отодвинула тумбочку и приподняла половицу. У неё там маленький тайник, содержимое которого я не успела рассмотреть, но теперь к нему прибавилась и моя пачка с последней сигаретой.

Сказать по правде, я бы сейчас её выкурила и, тем самым, избавилась от компромата на себя — вряд ли кто-то будет задаваться вопросом: Зачем пионеру зажигалка?

— Чем займёмся?

Весьма концептуальный вопрос. Чем заняться двум скучающим пионеркам в одном помещении? Вариантов масса: от игры в карты до вопросов о мальчиках, но в детских лагерях карты, в принципе, запрещены (азартные игры и всё такое), а о мальчиках эта пацанка явно говорить не станет ввиду, как мне кажется, отсутствия какого-либо опыта в этом деле.

— Ты можешь подождать меня тут, а мне надо кое-куда сбегать. Скоро вернусь!

Алиса хлопнула дверью и была такова. Меня предоставили самой себе, так почему бы не осмотреться?

Уголок Алисы обставлен весьма уютно. Вещей разбросано минимум, но её бунтарский дух выдаёт плакат с японским гитаристом, любящим сыграть что потяжелее и позабористее и плакат Виктора Цоя с цитатой «Моя душа — в моих песнях. А живу я надеждой на лучшее время».

Может, Алиса увлекается музыкой?

На другой стене миленький плакатик с котёнком по имени «Гав», повелевающий танцевать товарищ в военной форме и хоккейная команда СССР. На кровати разбросаны тут и там вещи, даже есть знакомая до боли красная футболка с жёлтыми буквами. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться чей это уголок — Ульяны.

В голове снова начинается бардак. Если это и Советский Союз, то он какой-то странный, хотя откуда мне знать? Я родилась ещё при Союзе, но он развалился, когда мне и полугода не было. Интересно, а какой сейчас год? Может, у Алисы спросить, когда она вернётся? А не покажусь ли я сумасшедшей?

Нет, не покажусь, потому что не спрошу. Закончив зашивать юбку, я отложила её в сторону и прошла до стены возле двери. На ней висит отрывной календарь, а под ним мусорное ведро с кучей листов от календаря. Так, посмотрим…

— 15 июля 1989 года.

Ох ты ж блин! Вот это занесло! По меркам этого дурдома я ещё не родилась, хотя чего уж преуменьшать? Мои родители ещё даже не встретились, так что меня и в проекте нет.

Дверь в домик открылась, и я получила ей по лбу.

— Ты?

— Ну аккуратней же можно бы … ты?

Вместо Алисы я увидела в дверном проёме кросноволосую ракету, удивлённо вытаращившуюся на меня и показывающую указательным пальцем.

— Нет, блин, Ленин в панталонах!

Мелкая хихикнула, представив оного в панталонах. Она положила руки на щёки, широко распахнула веки и как затараторила:

— Ленин? Вы ли это, Владимир Ильич? До этого дня я думала, что вы мужчина за пятьдесят, а вы оказались шестнадцатилетней девчушкой. Врут нам, значит, историки. Но что вы здесь делаете? В Мавзолее тесно стало, и вы решили устроить себе экскурсию? Вы не заблудились? Может вас обратно проводить?

Я не удержалась и засмеялась. Шутка была откровенно глупой, но то, как мелкая быстро парировала, меня позабавило и удивило. Переиграла и уничтожила.

— Вам плохо? Хотите врача позову? Она у нас такая кудесница! Один укольчик, и даже мёртвый из могилы встанет!

— Прекрати! — взмолилась я, давясь от смеха. Осталось только схватиться за живот и кататься по полу.

— Улька, завязывай.

Моё спасение! Алиса вернулась!

— Почему?

— Потому что.

— А почему она в твоей спортивной форме?

— Ведро не поделили, — Алиса подмигнула мне, мол, подхватывай, а я непонимающе уставилась на неё. — Цветы полить хотела, а тут она как выскочила из кустов и ведро отобрать попыталась, мол, она лучше польёт их. Ну и…

— Не держи меня за дурочку! — мелкая топнула ножкой, вытянув руки и сжав пальчики в кулаки. — Ты пошла ей прописывать штрафную без меня, и вы подрались! Вот если бы я с тобой пошла, то мы бы вмиг её скрутили!

— Ну подрались, и что такого? Так, между прочим, и начинается самая крепкая на свете дружба.

Моя ментальная челюсть поспешила с хрустом пробить пол.

Дружба?!

Какая, к чёрту, дружба?!

Ещё двадцать минут назад я была готова спалить её на костре, как ведьм в средние века, а теперь она подмигивает мне и затирает про дружбу, тем более после махания кулаками?

— Дружить с ней? — Ульяна оценивающе осмотрела меня с головы до пят, а после, утвердительно кивнув своим мыслям, хитро прищурилась. — Устроим ей испытание!

— Испытание? Что за испытание?

Знаю я эти ваши испытания. Явно же попросите сделать что-нибудь такое, что я делать не захочу: облить кого-нибудь, подложить жуков в еду или чего ещё покруче. Если это, то я пас.

— А об этом мы тебе завтра расскажем. Сегодня всё равно провернуть это не получится.

Девочки разожгли во мне любопытство. Теперь я долго буду ломать голову над тем, что же они задумали, и не факт, что смогу сегодня спокойно уснуть.

— Тебе понравится, обещаем.

— А может, всё же поделитесь своим планом сегодня? — девочки переглянулись и покачали головами.

— Не-а. Не положено. Вдруг ты нас сдашь вожатой?

— С чего бы? Дурында Дмитриевна мне сразу не понравилась.

Девочки снова переглянулись и снова покачали головами.

— Все так говорят, а потом сдавать бегут. Вот придёшь завтра сюда после ужина, тогда и поговорим.

Какие же они вредные! И облили, и побили, а планом делиться не хотят!

Я не своя в доску, да и вряд ли когда-то для них такой стану, но всё же могли бы и поделиться планом, раз Алиска недвусмысленно намекает на дружбу, только вот что это будет за дружба? Не знаю, я никогда не дружила с хулиганками, и ждать от них можно чего угодно, даже уже до боли знакомого «ножа в спину».

— Эх… раздразнили вы моё любопытство, но, так и быть, потерплю до завтра. Алис, дай пожалуйста мне мою пачку.

— А чего так?

— Да обдумать кое-что хочу, а с ними лучше думается.

Алиса снова приподняла половицу и отдала мне пачку так, чтобы Ульянка не заметила, но план изначально был обречён на провал:

— А что это там?

— Подрастёшь, тогда и расскажу, — ехидно ответила я, убирая пачку в карман.

— Папироски!

У этой мелкой в роду, случаем, провидцы не затесались? То она меня на холме увидела, то в подсобку ткнула, а теперь, не видя пачку, почти точно определила, что в ней лежит. От неё и иголку в стоге сена не спрячешь — догадается ведь, что стог спалить надо и пройтись по пеплу с магнитом.

— Не папиросы, а сигареты, — поправила Алиса.

— Что тут табак, что там. Не вижу разницы.

Я вышла на улицу, тихонько зашла за домик и спряталась за кустом.

Пачка была в обёртке, так что это объясняет почему она осталась сухой, но как при драке сигарета не сломалась -для меня загадка.

Уже ставший обыденностью ритуал, правда, возможно, это последний раз — я в душе не чаю, где достать ещё сигареты, так что наслажусь последней по полной программе.

Колёсико, искорки и струйка табачного дыма, взвивающаяся в бескрайнее голубое небо.

Дым приятно ласкает лёгкие, сглаживая шероховатости изрядно потрёпанной нервной системы. За эти три, вернее, уже четыре часа произошло так много, что в голове не укладывается.

Я и вдруг ввязалась в драку? Сама от себя подобного не ожидала! И чем я только думала? Воспоминаниями думала. Думала, что если хоть сейчас отвечу, то не буду, как Алиса выразилась, терпилой. Ответила, а в итоге умудрилась вроде как заложить фундамент для, возможно, крепкой дружбы.

Но не ошибаюсь ли я? Может, это я так считаю, а Алиса, напротив, поматросит меня и бросит? Может, нет никакой дружбы и никогда не будет?

Снова воспоминания о прошлом не дают мне покоя: в школе мне говорили не раз, что «мы были не правы, давай попробуем подружиться». Не раз говорили, не раз лгали, не раз я наступала на эти грабли и больно жалела об этом, не пройдя по каким-то их идиотским критериям.

Я хочу попробовать протянуть к ним руку и подружиться, но где гарантия, что эти персоны не окажутся из того же теста? А гарантий нет, и никто мне их не даст, ибо человек устроен уж слишком тонко и часто в его голове полно противоречий, порой доходящих до абсурда. Я боюсь, что и они пошатнут мой хрупкий мирок, оставив после себя лишь боль и разочарование в том, что я снова зачем-то поверила людям, которые ни песчинки моего доверия не заслуживали.

Выкурив примерно половину сигареты, я напрягла слух. Окно в домике было приоткрыто и Алиса с Ульяной о чём-то разговаривали, явно не думая, что их может кто-то подслушать:

— Так что, мне её котлету тырить за обедом? Сегодня рыбная, а я рыбные люблю.

Ульяна, блин! Могла бы поклясться, что мелкая потирает живот и облизывается. Хрен тебе! Я тоже рыбные котлеты люблю и уступать тебе её не собираюсь!

— С дуба рухнула? Добавку попросишь.

— А за ужином?

— Не-ль-зя.

— А завтра?

— Улька! — Алисе пришлось прикрикнуть, чтобы утихомирить Ульяну. — Нет значит нет.

Фух, котлета в неприкосновенности, но это не точно. Надеюсь, что Ульянка не покусится на неё, ослушавшись Алису. Надо бы за обедом поглядывать за ней.

— Обломщица... а почему ты решила с ней подружиться?

— А разве…

Именно в этот самый момент, в эту самую секунду прозвучал чёртов горн! Зараза! Всё самое интересное из-за его звука не услышала! Если бы не он, то я бы, возможно, поняла искренние ли у Алисы мотивы или нет, но, увы, не судьба.

Прикончив остатки сигареты, я затушила бычок, закинула его в пачку, скомкала и сунула комочек в карман. Выкину в ближайшей урне, замаскировав каким-нибудь мусором сверху. Зажигалку сунула в карман.

— И чего ты так долго, копуша? — Улька в пионерке уже вовсю капризничала. Её жадный до еды живот пропел длинную китовую трель. — А, не важно. Идём, а то все котлеты разберут!

Улька принялась руководить парадом из двух человек, а эти самые двое шли чуть позади и рядом друг с другом. Одна из них прошептала то, что другая никак не ожидала услышать:

— А разве для дружбы нужны причины?

Знала ведь, что я подслушивала!

А, впрочем, действительно: так ли уж нужна причина для дружбы?

А разве для дружбы нужны причины? Будь бы на моём месте кто-то другой, то он бы сказал, что «для таких вещей причины не нужны, ибо дружба — это само собой разумеющееся, привычное, обыденное».

Когда-то и я была на стороне тех, кто верит в чистую и безграничную дружбу, где нет места предательству и фальши, а потом… потом наступила на грабли… ещё раз… и ещё раз… и так до тех пор, пока не начала относиться к подобным предложениям с крайним недоверием.

Я не доверяю ни Алисе, ни Ульяне, а с учётом их репутации я не доверяю им вдвойне. Я натягиваю беззаботную улыбку и делаю вид, что поверила в их «искренность», а сама пытаюсь понять с какой стороны в меня полетит ножик и чем его ловить: руками, ногами, зубами или, как обычно, спиной?

Может я слишком всё преувеличиваю? Может эти хулиганки на самом деле неплохие девчонки, а я, в силу своего страха и старых привычек, возвожу их в ранг злодеев вселенского масштаба? Раньше я про многих так же думала и чем это обернулось?

Пока займу позицию наблюдателя, держа снятый с предохранителя «пистолет» под подушкой и буду молиться всем Богам, что бы он мне не понадобился.

Прогулочным шагом мы дошли до площади.

— А нам строиться не нужно? — спросила я, увидев, как кучки пионеров пытаются собраться в подобие строя под надзором вожатых возле статуи Генды.

Алиса посмотрела на меня с неподдельным удивлением.

— Мы не маленькие — сами дойдём.

Во мне затесалось беспокойство, смешанное с толикой страха. Моя школа, в которой я проучилась три проклятых года, была с военным уклоном: построения, зарядки, приёмы пищи и всё под сопровождение ответственного старшего.

Вот и думай, бунтарский ли это дух Алисы или так действительно устроена эта реальность?

Заметив беспокойство на моём лице, Алиса добавила:

— Это младшие отряды идут строем почти на все мероприятия, а старшие могут своим ходом перемещаться по лагерю — так уж здесь заведено.

Я уже говорила, что порядки тут странные?

Мы прошли примерно половину площади. Я обратила внимание, что из трёх построившихся на площади отрядов человек по пятнадцать в среднем, только один всё ещё никак не соберётся — часть отряда разбежалась кто куда, играя в догонялки с худощавым юношей, отличающемся от них высоким ростом и шляпкой на голове.

«Вожатый», — решила я припомнив внешний вид Дурынды Дмитриевны.

Наша процессия остановилась. Ульянка, прыгая на одной ножке, активно махала рукой, прикрикивая «эге-гей». Кто-то махал ей рукой в ответ, даже несколько игроков в догонялки остановились и помахали из-за чего одного из них чуть не поймал вожатый.

С одной из примыкающих к площади дорожек, словно плывущий по волнам корабль, выплыла и наша вожатая. Она сразу же направилась к весело гогочущему отряду, бросив и на нас троих не самый добрый взгляд.

Так, понятно, нас переедут катком, предварительно отшлёпав ремнём.

Алиса, явно лелеявшая до этого взгляда мысль о том, что «надо бы под шумок отсюда в столовую свалить», теперь пилит вожатую самым красноречивым взглядом, сложив руки на груди.

— Приехали, блин.

Дурында Дмитриевна обмолвилась с вожатым парой словечек, прочистила горло и крикнула так, что будь бы я на метр ближе, то меня бы точно контузило:

— БЕГУНЫ!!! — дальше она перешла на несколько тонов потише. — Если вы сейчас не успокоитесь, то после обеда вы все пойдёте со мной, а я уж найду куда вашу прыть до полдника пристроить! Вам понятно?

Детишки переглянулись друг с другом, дружно покивали, прекратили бегать и быстро собрались в строй.

— Учись, Гена, а то скоро и остальные от рук отобьются.

— Спасибо, Ольга Дмитриевна.

Интересно это какая у неё в народе репутация, что детишки из другого отряда её боятся?

— Они в шутку называют его крокодилом Геной, — хихикая вставила мелкая пять копеек, заставив и меня мысленно хихикнуть. Интересно кого тогда они прочили на роль Чебурашки? О роли Шапокляк и гадать не буду — точно Оленька.

А вот, кстати, и Оленька:

— Двачевская, Ульянова, Чехова. Ответьте мне на вопрос, юные дарования: вы что устроили? — вопрос адресован всем троим, но вожатая не сводит взгляд с глаз Алисы.

— А что мы устроили?

— Ты опять на пару с мелкой штрафные прописываешь?

Готова палить враньём из всех орудий!

— Не было никаких штрафных, ОльДмитриевна, — вступилась я за хулиганок.

Сама не знаю почему я решила за них заступиться, хотя… нет, знаю. Я может и не верю в их искренность, но хочу дать им шанс... нет, не так, хочу дать шанс не им, а себе. Хочу попробовать обрести ту верю в людей, какая у меня была раньше, даже если это сулит новыми шишками, ножами и прочими не самыми приятными атрибутами.

А вожатая? Она меня ещё с самых первых минут моего пребывания в лагере бесит!

К: Армию шкодливых котиков к бою!

На секунду представила, как я объясняю армии котиков, что вот эта вот женщина им враг и что с её вещами можно сделать всё, что их кошачьим прихотям заблагорассудится.

— Не было? — вожатая упёрла руки в боки, направляя взгляд на меня. По телу прошла дрожь, по коже скользнул недоверчивый холодок её взгляда. — Ты их так покрываешь? Если так, то брось эту идею — я всё знаю, так что они у меня не отвертятся.

— Я их не покрываю. Я…

— А я, это... цветы полить решила! — вмешалась Алиса. Я бы и дальше продолжила в соло вешать вожатой лапшу на уши, но вдвоём может мы управимся и быстрее. — Раздолбаи давно у клуба цветы не поливали, а я... ну, я решила полить цветочки — жалко будет если погибнут при такой жаре. Не рассчитала малость и вывернула ведро на себя.

— Правда что ли?

— Так всё и было. А я... я пыталась помочь ей побыстрее высохнуть и предложила побегать за мной. Мне как раз физические упражнения не помешают, а то за лето всю форму растеряла, — я согнула руку, показывая свой скудный бицепс. — Во, видите какой маленький!

Девочки прыснули, а вожатая шутку не оценила.

— Не помешают?! А ты вообще в кусе, что Виолетта Церновна выписала тебе освобождение от физкультуры на три дня и если ты, не дай Ленин, снова сляжешь, то она мне… тебе шкуру спустит?

Я хитро улыбнулась, подсчитывая в голове, сколько извинительных клизм пришлось пережить Оленьке, чтобы смягчить гнев Виолы.

— Ладно, проехали.

— Тогда мы пойдём?

— Ульяна может идти, а вы, две сестрички, мне сейчас поведаете, куда делась ваша форма, во всех подробностях.

— А она это…

— В поворот не вписалась и в кусты влетела. Пока пыталась вылезти оттуда — всю форму изодрала.

— А ты, Чехова?

— Пока пыталась её вытащить, сама в кусты угодила. Как видите, мы выбрались, но форма... тряпки теперь это половые, а не форма.

Алиса врёт так легко и просто, будто занимается этим каждую минуту, а я пытаюсь прикинуть каким нужно быть идиотом, чтобы поверить в столь нелепую отмазку? Стоит только Оленьке немножко глубже копнуть и мы станем достоянием общества — две пионерки били друг другу лица неподалёку от эстрады.

К: Это вопиющее нарушение правил! Долой их из лагеря! И партбилет на стол!

— Ну вы, — Оленька похихикала, прикрыв ребром ладони расплывшиеся в улыбке губы. — После обеда вместе со Славей на склад пойдёте — она выдаст вам по комплекту. Вы же к новой форме будете относиться более бережно, так?

— Обещаю, — ответила я едва скрывая удивление, а Алиса молча кивнула.

— Молодцы, девочки, а теперь чистоту ручек к досмотру.

Мы показала чистоту рук и под утвердительный кивок отправилась в столовую, а вожатая решила пока остаться на площади и поболтать ещё немного с другими вожатыми.

* * *

Столовая… ах, как давно это было?

Воспоминания из детских лагерей нахлынули, заставляя меня окунуться в приятную ностальгию: стройные ряды из длинных столов и скамеек, соль и перец в подставках, салфетки аккуратной квадратной кипой сложенные там же. Детишки шумно галдят, стучат ложками по тарелкам, уминая приготовленную поварами еду за обе щёки и иногда бегают за добавкой.

Мы приходили уже на всё готовое, а тут такая привилегия только у младших отрядов — старшие же берут поднос и занимают очередь на раздаче, сами выбирая, что они будут, а что нет. Ну как выбирают? Берут, что есть и не возмущаются.

Мы заняли место в конце очереди. Ульянку я любезно пропустила вперёд, вспомнив о её недавнем желании стащить у меня котлетку.

На первое у нас борщ и даже со сметанкой. А пахнет как! Замученный бпшками желудок уже в предвкушении!

На второе картофельное пюре, немного горошка и рыбная котлетка. Причём пюре выглядит как пюре, а не как непонятное месиво.

На запивку компот из сухофруктов и даже без плавающих в стакане сухофруктов.

Цыц! Желудок заурчал, предвкушая вкусный обед. Я залилась румянцем.

Ещё бы!

От тех бутербродов с молоком уже давно и следа не осталось, особенно в свете беготни то за одной девушкой, то от двух других.

— Совсем проголодалась? Держи ещё котлетку.

— Спасибо.

Неудобно как! Но грех отказываться от добавки!

— А мне можно? — протянула Ульянка голосок и поднос. Ей дополнительную котлетку не положили, и она хищно уставилась на мою.

— Только попробуй, — улыбаюсь я во все тридцать два, уже думая, какое ей устроить наказание, если она всё же покусится на мою котлетку.

— Бука, — мелкая фыркает и, взяв поднос в ручки, уходит за стол с гордо поднятой головой.

— Береги котлету, а то ведь стащит.

Поблагодарив Алису за предупреждение, мы покинули раздачу. Алиса села справа от Ульянки, а я хотела сесть справа от Алисы, но там уже было заня…то…

Нашла!

Девушка с фиолетовыми хвостиками, держа ложку во рту, обернулась и посмотрела на меня. Она удивлённо хлопает глазами и тут же отворачивается. Неприкрытые кончики её ушей покраснели, и она активно налегла на еду.

Эм… и что я должна думать? Я в её глазах пуще демона какого-то? Хотя такой я наверняка и выглядела, когда пыталась её догнать в леске у умывальников.

Мелкая егоза хитро смотрела на меня, похлопывая ладошкой по свободному месту рядом с собой. Дабы не смущать и дальше девушку, я села рядом с Ульяной.

— Попытаешься стащить, и в тебе станет на четыре дырочки больше.

— Злюка.

— Заметь, голодная злюка. Приятного аппетита, потенциальная котлетокрадка.

Ульянка пробурчала что-то под нос и уткнулась в тарелку с борщём. Я прям чувствовала, как она взглядом потрошила мою котлетку, не давая мне со спокойной душой приступить к трапезе.

— Ну ладно, ладно. Фонд помощи голодающему подрастающему организму сегодня открыт, — я вилкой разделила котлету пополам и отдала мелкой половинку. — Но покусишься на вторую и моя кара будет мгновенной.

— Я подумаю...

И я подумаю, делать ли в тебе новые аккуратные четыре дырочки лежащей на подносе вилкой или проклянуть тебя так, что эта котлета из тебя полдня выходить будет.

— И... это... спасибо...

Ульянка протянула мне парочку конфет. Не долго думая, я спрятала их в карман.

Вот теперь можно и пообедать. Ложечку наполняю борщём и закидываю в рот… обалдеть!

Как вкусно!

Рай для вкусовых рецепторов!

И этот рай я променяла на бпшки?! Я явно была не в себе.

Я размешала сметанку, накрошила в тарелку хлеба и набросилась на борщ так, будто меня целый месяц кормили одними грязевыми лепёшками.

Наконец-то могу спокойно принять пищу в компании людей, в «отряде» с которыми я состою:

Ульяна быстро расправилась с борщём и уминает половину благотворительной котлеты.

Алиса о чём-то болтает с девушкой с хвостиками, имени которой я не знаю, но, надеюсь, скоро узнаю и попытаюсь как-нибудь сгладить недоразумение.

Славя витает в каких-то ведомых только ей облаках. Наверняка она, после того как выдаст мне с Алисой форму, займётся какими-нибудь важными делами.

Шурик разговаривает с другим парнем, активно жестикулируя и явно злясь, что его собеседник что-то не понимает. Его собеседник как две капли воды похож на Сыроежкина из фильма про «Приключения Электроника».

Девушка в очках, в принципе, ни с кем не разговаривает и молча ест, периодически бросая взгляд в сторону Шурика и его собеседника.

Итого, не считая меня, семь. Славя говорила, что в отряде девять человек. Я, понятно, восьмая. Но кто же девятый?

— Гоменасай!

Японский?!

Я обернулась на голос, но в дверном проёме столовой лишь увидела кончики длинных волос оттенка бирюзы, а вот их обладательницу разглядеть не удалось. Зато удалось разглядеть Оленьку и, судя по лицу, её чуть не сбила на всём ходу «девочка-гоменасай».

За вожатой в столовую начали заходить младшие отряды, превращая вполне себе спокойную атмосферу в какофонию из оживлённой болтовни, стука ложками и топота ножек. Дежурные по столовой засуетились, стремясь обслужить около полусотни голодных юных ртов, чтобы у них и после обеда были силы и дальше наслаждаться детством.

Зависть.

К: Завидуешь их юности? — я мысленно кивнула. Борщ быстро кончился, так что теперь очередь второго блюда. — Если ты ещё не заметила, то тебе снова шестнадцать, так что ты можешь насладиться юностью.

Я: В эпоху своей юности я хотела лишь наступления отбоя побыстрее, чтобы я могла спокойно почитать фанфики под музыку и посмотреть новую серию любимого сериала, — приятный рыбный вкус с нежностью пюре вызвали новый всплеск радости, но на заднем фоне я всё равно не перестала гонять грустные мысли.

К: Мечта юного интроверта! Но нет, госпожа Чехова, я говорю об юности экстраверта: болтать со сверстниками, проводить с ними досуг, а по вечерам лупить друг друга подушками и рассказывать страшилки на ночь.

Я: Ты явно спутал меня с другой Чеховой.

Тук... тук... глухой стук вилкой по тарелке в то место, где должна лежать целая котлета, но её там нет. Половинку, понятное дело, я уже съела, но до целой ещё не добралась... или добралась, пока болтала со своим внутричерепным другом?

Я посмотрела на своего единственного соседа. Мелкой и след простыл вместе с подносом. Посмотрела в сторону выхода и увидела её, держащую в своих маленьких пальчиках надкусанную рыбную котлету.

— Ульяна! — крикнула я, но встать не успела. Мелкая показала мне язык и с места разогналась до первой космической, вылетая из столовой как ракета.

Прощай, вкусная котлетка!

— Стащила всё-таки, — Алиса подвинулась ко мне, закончив разговор с девушкой с хвостиками. Она достала из кармана шорт несколько конфет и положила мне их на поднос за тарелку из-под первого блюда. — Прячь, а то вожатка отожмёт.

Одну конфетку я избавила от обёртки и быстро закинула в рот, а остальные распихала по карманам. Приятная сладость шоколада и суфле убедила меня проявить немного снисхождения к Ульяне, так что я если и прокляну её, то не сильно.

— Улька оставила в качестве компенсации за котлету. Ты уж не обижайся на неё.

Легко сказать! Она у меня котлетку по всем канонам скоммуниздила, но хотя бы конфетами поделилась и на том спасибо.

Я прошлась взглядом по столу нашего отряда. Остались я с Алисой, Славя, задумчиво разглядывающая сухофрукты в стакане и пионер "Сыроежкин". Не густо.

— Колись, чем ты так Лену смутила?

— Лену?

Так вот как эту девушку зовут! Ну, теперь я хотя бы её имя знаю. Осталось только как-нибудь вывести её на диалог и сгладить недоразумение.

— Да ничем таким, по моему мнению, а вот по её...

Я рассказала Алисе историю, произошедшую со мной у умывальников.

— Так это её, так называемое место "сосредоточения тишины и спокойствия. "Нычка от мира сего.

Бедняга пришла побыть в одиночестве, а тут её пригретое место кто-то уже занял. Да и не просто занял, а в наглую оккупировал для "взрослых" штучек. Не буду ни в чём себя винить — я попала сюда только утром и местных укромных уголков не знаю.

Мне же не прилетит за это трубой по затылку с формулировкой "Незнание местных правил не освобождает от ответственности"?

— Какие планы на послеобеденное время?

Я пожала плечами. В голове нет ни одной мысли, так что я, пожалуй, отойду на тихий час в царство Морфея, а там… хотя есть у меня ещё одна мысль, терзающая моё и без того безграничное любопытство — поискать в стоге советского пионерского сена японскую иголку.

— Не знаю пока, да и с вожатой этой…

— Что там про вожатую?

У Оленьки сверхспособность выскакивать как рояль из кустов всякий раз, когда кто-то о ней упоминает?

Я развернулась в полкорпуса и зло взглянула ей в глаза.

— Скажите, Ольга Дмитриевна, сколько клизм вам сделала Виолетта Церновна за то, что вы меня разбудили вопреки её наставлению?

Алиса прыснула. Вожатая захихикала и добродушно улыбнулась.

— Ещё бы она мне клизмы ставила, тем более за такие мелочи!

Пф-ф-ф… мелочи?! Не её наизнанку после пробуждения почти полчаса выворачивало, а меня!

— Кстати, Чехова, как тебе лагерь? Обживаешься? Я вон смотрю ты с нашими главными звёздочками уже сдружилась.

— Я вам не звёздочка! — запротестовала Алиса, бросая на вожатую злобный взгляд. Вожатая прикинулась окном, пропуская взгляд будто сквозь себя.

— Нет? Ах, ну да, это Ульяна у нас звездочка, а ты — молния. Хоть лампочки об тебя зажигай.

Оленька откровенно подтрунивает над Алисой, а та бесится, сжав под столом кулаки на коленках. Не желая продолжать разговор, она демонстративно отвернулась, громко попивая компот на манер «ля-ля я тебя не слушаю».

— Ну так как тебе лагерь?

— Лагерь…

«Крышесносно!» — нет в мире слова более подходящего, чтобы описать всё моё отношение к этому лагерю за то малое время, что я тут пробыла, но говорить я это не буду, а то меня ещё неправильно поймут.

— В общем и целом неплохое место, но я всё ещё не могу поверить в то, что нахожусь здесь.

— Чудо, правда? — Оленька решила не стоять над душой и захотела присесть. Я подвинулась, позволяя ей сесть с краю, а не оказаться между мной и явно злой Алисой. — Путёвки в пионерский лагерь сейчас тяжело достать. Кстати, час назад худрук из твоей школы звонила… Альбина Викторовна, кажется? Она спрашивала, как ты доехала и хорошо ли ты тут устроилась?

Что… простите, что?!

Кто-кто?!

Худрук из моей школы?!

Да быть того не может!

У меня в жизни был только один человек с таким именем и отчеством, и она действительно была в моей школе худруком. В школьные годы я безмерно уважала эту женщину и часто сбегала к ней в театральный кружок, желая хоть так найти путь к самовыражению: через репетиции, через сцену, через взгляды зрителей, их аплодисменты и свою безграничную радость за проделанную работу.

— А чего лицо кислое?

— А, я это… просто задумалась, — замахала я руками, натягивая на лицо маску довольного жизнью человека. — Скажите ей, что всё хорошо и мне всё нравится. Надеюсь, что смогу хорошо провести время в лагере и отдохнуть как следует.

Мне начинает казаться, что эта новая реальность чем-то похожа на клубок пряжи, с которой маленький котёнок настолько заигрался, что завязал в узел все свои четыре лапки и хвост, и этот котёнок я. Мне остаётся только жалобно мяукать до тех пор, пока кто-то меня не освободит из этих пут.

— А я могу позвонить родителям?

Если есть худрук, то и родители должны быть. Точно должны быть, но… я боюсь услышать ответ, хотя и понимаю, что надо.

— Не можешь, — Оленька хитро улыбнулась. — Через неделю родительский день, так что жди. Если у них получится, то они обязательно тебя навестят.

Родители… значит и родители есть! А если всё это сложить, то…

Да как…

…как…

…не могу…

…не понимаю…

…я отказываюсь понимать!

Воспоминания о трёх самых тяжёлых годах в моей жизни будут преследовать меня до самой смерти. Не удивлюсь, если даже на предсмертном одре я буду вспоминать о тех временах, поливая себя помоями за собственную же бесхребетность.

Три года, наполненные самыми разными эмоциями: от беззаботного смеха до слёз, приглушаемых струёй душа. От похвальбы и благодарностей со стороны взрослых до откровенного презрения сверстниками. От… если всерьёз начну перечислять, то и до завтра не закончу, так что скажу проще: плохого за три года наберётся так много, что хорошее без вооружённого взгляда не заметишь.

Я убежала. Снова. Мне уже осточертело бегать, но что я могу? Как я могу попереть против собственной психики, когда она уже в который раз за сегодня оказывается на грани?

Я не хочу! Не хочу думать и приходить к одному неизбежному выводу: помолодевшее тело так или иначе означает, что мне придётся снова пойти в школу. Причём не просто в какую-то школу, а в ту самую, где мне придётся ещё годик, а может и все два, терпеть издевательства над собой.

Что я могу одна против почти целого класса откровенных упырей, которым палец в рот не клади, лишь бы кого-нибудь загнобить? Ничего.

Я не Алиса — я не стану бить морду, только услышав в свой адрес оскорбления. Я вбила в свою глупую голову, что слова круче кулаков, а по факту я просто струсила.

Сломали бы нос? Да и хер с ним!

Разбили челюсть? Ну так и я тебе пару рёбер переломаю!

Рёбра мне сломали? Я полежу месяцок в больнице, но твою гордость размажу до атомов!

Отчислили бы меня за это? Дак мне оно и надо было — видеть ваши грёбаные рожи каждый день то ещё удовольствие!

Это сейчас я такая вся из себя смелая, а тогда я была трусихой. Я просто поджала хвост и сбегала от реальности при первой же удобной возможности в мир своих грёз. Алиса верно сказала: надо было найти главного и набить ему морду, да и бить её всякому, кто посмеет меня унижать.

Но что толку от осознания? Я меньше себя ненавидеть не стала, а если засунуть меня снова в школу, то я не смогу. Я не подниму кулаки, если только Камикадзе не вышвырнет меня из-за руля и не примется делать всё за меня. Не хочу потом разгребать тот бардак, что он устроит моими руками.

А знаете, что самое обидное?

Родители!

Родители бросили меня на произвол судьбы… хотя как бросили? Они же меня в этот котелок и засунули со словами: «школа престижная, отучишься там три года и сможешь поступить без особого труда туда, куда захочешь».

Ага, куда захочу?

А вот хрен там плавал!

Я не поступила туда, куда хотела. Я прекрасно знала необходимые для поступления предметы и набрала проходные баллы, но вот физкультуру я завалила с таким треском, что меня ещё месяц родители поносили на чём свет стоит. И знаете что? Я даже рада, что туда не поступила — прошло совсем немного времени, и моя детская мечта улетучилась со скоростью сверхзвукового истребителя — быстро, стремительно и я даже сама не поняла, как так получилось.

А с чего я вообще решила, что попаду именно в ту школу, а не окажусь в другой? Здесь всё будто… будто назад во времени сдвинулось. Если бы не упоминание Оленьки о худруке и речь о родителях, то меня бы, может, и не накрыло. Я бы спустила всё до очевидного «ну школа и хрен с ней», но это… слишком много совпадений и… и моё почти не дающее осечек шестое чувство буквально верещит об опасности.

Я вцепилась руками во что-то мягкое и уткнулась в это же лицом. Не могу перестать плакать. Я не могу контролировать тот животный страх, что ещё в столовой накрыл меня с головой.

— Не хочу… я не хочу туда возвращаться… что угодно, но только не снова! — с психа я распрямилась, схватила мягкий объект обеими руками и швырнула в стену, а затем свернулась калачиком, поджав колени и рыдая уже в них. — Хочу домой!

«Иди», — зазвучал будто хрусталь в моей голове голос.

Я быстро вытерла запястьем слёзы и подняла взгляд. Дыра в пространстве искрилась по краям, сияла и закручивалась в спирали. Там я вижу себя, лежащую на диванчике в последнем вагоне метро. Там моё лицо расплывается в улыбке, а здесь я будто слышу мелодию Хатсуне Мику, восхваляющую счастье:

— Viva, viva Miku.

— Viva, viva Happy, — тихо поправила я, улыбаясь как полоумная.

Дыра в мою реальность будто зовёт меня. Я тяну руку к дыре и лишь кончики пальцев касаются её поверхности, как я отдёргиваю руку, почувствовав обжигающий холод. Изображение в дыре пошло рябью, подобно той, что бывает от брошенного в воду камня. Через десять секунд картинка снова стала чёткой.

«Я не имею права держать тебя здесь силой», — в голосе из хрусталя едва улавливались нотки вселенской печали. — «Возвращайся, если хочешь».

— Я правда могу вернуться?

«Да».

Стоит мне лишь руку протянуть, и мне снова будет двадцать шесть.

Я протяну лишь руку, и угроза школы не будет висеть у меня над душой. Я не пройду через ту психологическую мясорубку, через которую меня однажды уже так любезно против воли прокрутили. Я не испытаю снова ту боль, которую уже как восемь лет пытаюсь похоронить как можно глубже в себе, а она упорно выползает из могилы обратно в мир живых.

Я вернусь, и летний зной сменится весенней слякотью, а Советский Союз останется лишь в истории, равно как и все те люди, которых я здесь встретила.

Я огляделась по сторонам. Ноги притащили меня в домик вожатой на мою кровать, а я закуталась в одеяло, будто в плащ. Её рядом нет, да рядом вообще никого нет! Есть только я и портал в мою реальность, да плакат с пионерами…

… пионерами, да?

Вы, должно быть, шутите?

Безумие буквально пропитало всё окружающее вокруг меня. Я давно уже не в себе и слетела с катушек, а мозг, поняв всю безвыходность своего положения, выдал крайне головокружительный кульбит.

Является ли этот лагерь лишь плодом моего воспалённого воображения? Сборник ли это разномастных картинок в моей голове? Или всё это происходит на самом деле?

Да какая это к чёрту иллюзия?! Да, это всё похоже на сюр, на творение изрядно захмелевшего Пикассо, и пусть мои нервы уже на таком пределе, что натяни чуть сильнее и последняя нить порвётся. Пусть я и устала так, что готова на долгие годы провалиться в сон, я не могу спорить со своими чувствами.

Этот лагерь вырвал меня из моего привычного уклада жизни:

Здесь есть люди, к которым я за такой короткий срок успела прикипеть, хотя я толком и не знаю их. Для меня это нормально: быстро привязываться к людям, если найду в них что-то, что меня зацепит, и да, я прекрасно помню, как эта самая способность не раз приводила к тому, что я разочаровывалась в людях и закрывалась в самой себе.

Как бы это глупо ни звучало, но в моей груди разгорается чувство, а в животе распускаются бабочки. Влюбилась. Влюбилась, как в сказках принцессы влюбляются в рыцарей, спасших их от дракона. Он не выдал меня Алисе, хотя она и так знала, что я в подсобке.

Я хочу дать волю своим чувствам, но боюсь врезаться в стену безразличия. Боюсь услышать отказ, боюсь быть отвергнутой, а потому я поступлю так, как поступала почти всегда — залью огонёк водой, а всех бабочек выпущу на волю.

Два дня, и от чувств останутся лишь воспоминания.

Я могла лишь мечтать о том, как дам обидчикам отпор, и здесь эта мечта стала реальностью — я подралась с местной хулиганкой. Не важно, что в этом противостоянии победа досталась не мне — важно то, что я не отмолчалась и не стала терпеть.

В этом лагере я будто приспустила железный занавес, давая своему внутреннему ребёнку посмотреть на мир снаружи.

Могут ли люди быть добрыми? На этот вопрос мне и предстоит найти ответ.

— Я остаюсь, — прошептала я на выдохе. Щелчок пальцами и дыра с тихим хлопком закрылась. — Я не пойду домой.

Руки потянулись в карманы в надежде найти там каким-то чудом сигарету. Чуда не случилось, но шелест обёртки напомнил мне о презенте Ульяны — горстке «компенсационных» конфет. Я избавила первую попавшуюся от обёртки, закинула в рот… и тут же выплюнула обратно.

Концентрация кислоты настолько убойная, что мокрые от слёз глаза чуть на лоб не полезли, а я не запросила пощады.

Да это же самый обычный круглый леденец! Хотя… нет, совсем не обычный: мало того, что он щедро обсыпан кислой пудрой, так ещё разрезан посередине и неаккуратно спаян, а внутри есть полость и в ней тоже какой-то наполнитель.

Морщась я вернула конфету обратно. Рецепторы чуток пообвыклись, а кислый привкус уже их не обжигал, и я смогла почувствовать лёгкий привкус клубники.

Спасибо, Ульянка. Хоть ты и заноза в заднице, но твой самопальный леденец окончательно привёл меня в чувства.

Дыра в мою реальность — не иллюзия. На том месте, где она была, есть слабый энергетический след, который я вижу как лёгкую дымку. Я действительно могла вернуться домой, вернуться в привычный мне круговорот дней и обозвать это жизнью, хотя от жизни там ничего толком и нет — лишь существование от гонорара до гонорара.

Может, зря я так? Может, стоило вернуться?

— Хочу домой, — я представила, как проделываю дыру в ткани мироздания и открываю портал в питерскую подземку. Ничего.

Может, стоит пальцами щёлкнуть? Щёлк и… ну пожалуйста! Ну откройся! Ну же! Ну! Трижды щёлкнула и ничего, кроме ноющих пальцев, не получила.

Значит, это была одноразовая акция? Может, оно и к лучшему: бежать мне больше некуда, разве что из лагеря.

Что же меня ждёт, когда смена кончится? Не знаю и знать не могу. Может, вернусь, а может, и останусь.

Если вернусь, то… не знаю. Не знаю, буду ли я прежней собой, если даже сейчас, даже спустя всего лишь шесть часов, я чувствую, как во мне что-то проржавевшее насквозь начало двигаться.

Если останусь, то меня снова ждёт школа и, возможно, лишь возможно, меня встретят там старые знакомые и так ненавистные мне лица. Справлюсь ли я в этот раз? Сама не знаю, но сидеть сложа руки уж точно себе не позволю — извернусь, но попробую добиться от родителей понимания хотя бы в этот раз, хотя вряд ли из этого выйдет что-то путное. Знаю, пыталась уже поговорить с ними:

На втором году обучения, а это десятый класс, нет экзаменов, да и каких-либо подготовительных тоже. Подростки вкушают свободу перед тяжёлым последним годом, и эти сволочи почему-то решили, что именно в этом учебном году на мне можно оторваться по полной программе. Я не выдержала и позвонила родителям. Я обливалась слезами и умоляла их мне помочь, забрать меня отсюда, перевести в другую школу или я в петлю полезу, а они… они…

— Потерпи, — рыкнула я, раскусывая леденец. Во рту будто тысячи маленьких хлопушек взорвались. Шипучая карамель!

Мои мольбы были нужны только мне, не им.

Они меня слушали, но не слышали!

Не хотели слышать!

Потерпи?! Это ли стоить говорить ребёнку, тянущемуся одной рукой за верёвкой, другой — за мылом, а ногой притягивающей табуретку поближе к толстой ветке дуба, видавшего не одно поколение дураков, лелеющих мысль повеситься на его ветвях?!

Потерпи… и сделай выводы. Я и сделала вывод: родители не любят меня. Если бы они действительно любили, то не думали бы о моём «блестящем» будущем, а подумали бы обо мне как о человеке. Если бы в их сердцах действительно была бы любовь, то они бы прислушались к моим мольбам и сразу же забрали меня из того кошмара, но нет! Нет! Им было плевать!

Плевать…

Слёзы опять полились ручьём. Моя детская обида испортила мои отношения с родителями настолько, что я уже лет пять как с ними не разговариваю. Именно пять лет назад я написала им записку, собрала сумку и ночью сбежала из дома, а уже через сутки стояла в Питере, поприветствовавшем меня одним из своих самых красноречивых дождей.

Может, он и не был рад меня видеть?

Может, так он меня пытался предупредить, что моё решение бросить всё и переехать было импульсивным, но мне было на всё это плевать.

Я врезала ладонями по щекам.

Хватит уже лить слёзы!

Я поддаюсь. Сдаюсь на волю этого лагеря. Я — мягкий пластилин, готовый растаять от теплоты пальцев и смеющий надеяться, что меня не размажут по стенам, как это делают маленькие дети.

И на этом, пожалуй, я всё. Леденец уже растаял, оставляя кисловатое клубничное послевкусие. Я сделаю то, о чём мой уставший мозг так нещадно молит — провалюсь в сон, давая ему возможность перевести дух и отдохнуть.

Спокойной ночи, поехавший мир…

* * *

Рекомендация к красочным сновидениям: перед сном примите стаканчик яблочного сока внутрь и, засыпая, представьте сюжет своего будущего сна. Я лично вместо сока предпочту бренди, а в представлениях мира я не нуждаюсь: куда меня воображение понесёт — туда и пойду. Красивая сказка или же сущий кошмар, не важно.

Я уже и забыла, когда в последний раз спала без сновидений, но именно сейчас я спала как убитая, видя в мозгу лишь чёрный экран без норовящего разорвать пространство скримера.

Спать и не видеть сны — вот истинное счастье. Сны после себя часто оставляют чувство тоски по приятным моментам или же чувство полного опустошения после кошмара.

Вам это знакомо, да? Вроде бы и легли спать пораньше, а всё равно не выспались.

— Вставай, сонное царство, — меня кто-то толкает в бок. Снова. Я лениво тянусь руками и ногами, и только после этого открываю глаза.

Простыня с двумя торчащими из-под неё руками нависла надо мной.

— Я призрак злой вожатой. Бу-у-у, бу-у-у. Нет мне поко-о-оя, пока ты тут лежишь. Встава-а-ай, встава-а-а-ай!

Я засмеялась. Призрак стянул с себя простыню и обернулся Ольгой Дмитриевной, расплывшейся в тёплой улыбке.

— ОльДмитриевна, до Хэллоуина ещё три месяца.

— Вообще-то это называют тыквенным спасом, но не суть, — вожатая села на кровать, положив простынь у моих ног. — Рада, что тебе стало лучше, а то лицо было такое, будто… а, не важно.

— И вы даже не хотите узнать, что произошло в столовой? — начала возмущаться я, приподнимаясь и опираясь спиной о душку кровати. — Вас это не интересует? Вы же вожатая и…

— А ты действительно хочешь об этом поговорить? — прервала она меня нагло и бесцеремонно, положив мне руку на макушку и пронзительно взглянув в глаза. — Если да, то я готова тебя выслушать.

— Я…

Замялась и отвела взгляд в сторону, поджав колени. Нервно сглотнула и тяжело выдохнула.

— С родителями не клеится.

— Дети в твоём возрасте склонны бунтовать против своих родителей, считая, что они их в чём-то ограничивают, ущемляют или же не понимают.

Меня родители не особо ограничивали и не ущемляли, но факт есть факт — они меня не понимали. Категорически не понимали. Я для них была странным ребёнком, не похожим по характеру на них, а по факту они меня толком и не воспитывали, предоставив самой себе.

Я сама себя воспитала, но буду честной: не раз я ощущала, как в моём воспитании не хватало отцовской руки или же материнской нежности. Я будто бы была где-то недоделанной, а где-то — чрезмерно переделанной

— Да нет, не в этом дело. Просто…

Я прикусила язык. Тщательно выбирай слова, Чехова, а то уедешь в дурку. Не стоит говорить Оленьке всех подробностей о моём разговоре с родителями про "терпение", а то здесь его вполне могло бы и не быть.

— Ничего необычного. Просто, когда мне нужна была их помощь, когда мне могли помочь только они, они не восприняли меня всерьёз и отмахнулись, — я посмотрела вожатой в глаза и тяжело вздохнула. Не в силах долго выдерживать её взгляд, я снова отвела глаза в сторону. — Мне было так больно и обидно. Они будто меня предали.

— Может, они просто не могли тебе помочь тогда? Ты не думала об этом?

— Думала.

— И что надумала?

— Мои проблемы находят больший отклик в сердцах других людей.

Я и оглянуться не успела, как уже была в кабинете у худрука и рыдала.

Кто мне эта женщина? Она мне не мать и никогда ею не была, но почему-то именно тогда я нашла в ней больше сочувствия и понимания, чем в своих родителях: она гладила мне волосы, позволяла рыдать на коленках ровно столько, сколько мне нужно и отпаивала ромашковым чаем, обещая серьёзно поговорить с моими родителями. И она ведь поговорила с ними, но безрезультатно.

Почему на её месте не была моя мама? Почему моей мамы хватило только лишь на «потерпи» и на «я понимаю», а на всё остальное нет?

— Родителям я не нужна.

— Они любят нас как могут, а могут они не всё, но если хочешь, то я могу позвонить им и попросить не приезжать на родительский день. Придумаю какую-нибудь причину, лишь бы тебе было легче.

Её полное сочувствия выражение лица прибило к стене всё моё желание хоть как-то возразить.

— Пусть приезжают, если хотят.

С превеликим любопытством посмотрю на «своих» родителей в этом мире. Интересно, а они так же выглядят или есть какие-то отличия? Тот же ли у них характер? И такой же ли глупой и безответственной я буду для них, какой была в свои настоящие шестнадцать лет?

— О чём задумалась, Чехова? — вожатая выдернула меня из собственных мыслей. В ответ я лишь покачала головой, мол ни о чём. — Ладно, не буду мешать. Ходи, осваивайся, но только делай это в подходящей форме.

Оленька показала пальцем на лежащий на прикроватной тумбочке свёрток с новенькой пионерской формой. Пока я переодевалась, она принялась разбирать кипу бумаг на столе. Оказывается, не такая уж она и безответственная, какой кажется на первый взгляд.

Пару минут, и я сменила спортивный наряд на парадный пионерский. Сидит идеально.

— Галстук завяжи.

Блин! Заметила!

— Ну не люблю я эти ваши удавки! — взвыла я, доставая галстук из нагрудного кармана. Сейчас одену, а как отойду от домика подальше — сразу сниму.

— Я тоже не люблю галстуки, но носить приходится… Ой! Совсем заболталась с тобой! Беги на полдник, пока он ещё идёт.

— Ах, вы…

— Ах, я, безответственная вожатая, — со всей своей присущей несерьёзностью Оленька лишь похихикала, а я пошла в столовую, сняв этот треклятый галстук на полпути и расстегнув верхнюю пуговицу. Так мне дышится легче.

* * *

Полдник уже почти подошёл к концу. Последний из младших отрядов покинул столовую перед самым моим приходом, так что здесь остались только группки пионеров постарше и дежурные.

Сдобная булочка-улитка с изюмом в белой глазури и стакан кефира. Классический полдник.

Я взяла скромную трапезу и села за стол своего отряда, а моего отряда, к слову, и след простыл. Сидеть мне в гордом одиночестве, задумчиво покусывая булочку и попивая кефир, чья кислость и в подмётки не годится самопальному леденцу.

А я так надеялась поговорить с Леной, хотя какой в этом смысл? Она меня не сдала, да и не факт, что сдаст, а особого рвения в ней к разговорам со мной я и не заметила. Пусть так, я не хочу навязываться, но поговорить с ней желание имею — просто хочу понять, что она за человек и чего от неё ждать.

А даже если и так, то я бы всё равно хотела бы с ней поболтать, хотя бы парой словечек перекинуться.

Как показывает практика, в тихом омуте водятся самые бесшабашные черти.

— Привет, — напротив меня сел уже знакомый мне по подсобке у эстрады пионер.

— Шурик, — мои щёки разом вспыхнули от воспоминаний. — Привет. Т-ты тоже любишь просыпать всё на свете?

— Я? — он удивлённо посмотрел на меня, избавляя от упаковки булочку. — В клубе засиделся. Если бы Электроник не пришёл, то я бы там до ужина просидел.

Электроник? Так значит, я угадала, и того парня, с которым Шурик болтал за обедом, действительно Электроником кличут, и у этих двоих свой клуб по кибернетическим интересам.

— А-а-а, вот оно что.

Пальцы едва заметно задрожали, грозясь расплескать наполненный до краёв кефир в стакане.

Трепет сердца, да?

Я скучаю по теплу человеческого тела, по прикосновениям губ, по мягким прикосновениям пальцев. Я, может, и отдала бы себя на растерзание этим чувствам, будь бы я хоть немного поувереннее в себе, в нём и в завтрашнем дне.

Нет, глупости. Забудь об этих чувствах.

Я вылила на огонёк в груди ведро воды и быстро успокоилась.

— Скажи, Шурик, а чем в лагере можно заняться?

— Вступи в клуб, — сухо ответил он, откусив от булочки кусочек.

— Я видела у здания клуба листовки и подумываю об этом, но в какой лучше всего мне клуб будет вступить?

— Вступай к нам, — Шурик заметно оживился. В его голубых глазах будто звёзды зажглись и я утонула в них.

Пионер что-то говорил… говорил… и говорил, а слышала я лишь «Бла-бла-бла, клуб. Бла-бла-бла, НТР».

— Чехова?

— А, что? — я удивлённо хлопнула глазами и залилась румянцем, почувствовав, как пионер ткнул меня пальцем в плечо.

Надеюсь, он не заметил моего взгляда.

— Вступай в кружок кибернетики.

Хотя кого я обманываю?! Конечно же, заметил! Другие вон пионеры заметили и втихую хихикают. Того и гляди по лагерю скоро слухи разлетятся, мол…

— Жених и невеста. Тили-тили тесто.

Да, что-то типа то… Ульяна!

Мелкая егоза в позе руки-в-боки улыбалась во все тридцать два, вгоняя меня в смущение, заставляя спрятать за ладонями горящие щёки. Шурик удивлённо уставился на мелкую, явно не понимая, что только что сейчас она изрекла.

— Ну, как тебе наш Шурик на вкус? — мелкая подмигнула ему. — Ты его буквально взглядом пожирала — прям как он свою булочку.

— Ульяна! — вспыхнула я как спичка.

— Чуть что, и сразу Ульяна? Будто это я виновата в бедах всего человечества.

— Пойдём потолкуем, — я взяла Ульянку за ручку и вытащила её на крылечко перед входом в столовою. — Не пали контору.

— Так он тебе нравится?

— Ну… может быть, чуть-чуть.

— Ты это брось — у него уже есть невеста.

— Невеста? — удивилась я, но хитрая улыбка тут же дала понять, что невеста явно с подвохом. — Что за невеста?

— Наука! — воскликнула она. — Он всё время с Электроником в клубе зависает, и мы даже не уверены, что они там действительно наукой занимаются. Может, они, пока мы не видим, в подсобочке изучают влияние продолговатых предметов на мужской организм.

— Они того, геи что ли?

Так, мозг, а ну стоять!

Воображение уже во всех красках начало представлять, как Шурик и тот другой парень, Электроник, заперлись в подсобке. Шурик этакий альфа-самец дразнит Электроника, а тому и остаётся, что в порыве не очень желанного возбуждения постанывать «ямете кудаса-а-ай».

— Не знаю, — Ульянка пожала плечами. — Может, они и голубки. Я свечку не держала.

Рука-лицо.

— Стебёшься надо мной, да?

— Ну, с подсобкой я пошутила, а вот с наукой — нет. Он часами готов рассказывать о всякой научной белиберде, а вот другие темы его не интересуют.

Улька избавила булочку от обёртки, превращая её в длинных хлебный лоскут.

— Ты в этом уверена?

— Ага. Он мальчик смазливый — девочкам такие нравятся. И ведь, понимаешь, в чём гвоздь программы: ему ведь признавались, и уже не раз, за все те три года, что он сюда приезжает. И всем он отказал.

— И тебе тоже он отказал?

— Тю-ю-ю, — девочка закинула последний кусочек булочки и, облизывая заляпанные глазурью пальцы одной руки, другой она отписала мне щелбан. Дать бы тебе подзатыльник в ответ, но, так и быть, сегодня я проявлю к тебе акт милосердия: скажи спасибо леденцу. — Не люблю ботаников — с ними скучно.

— Значит, у меня нет шансов?

— Может, и есть, но тут подход нужен.

— И ты его знаешь?

— Я? Не-а! Я хочу играть, веселиться, творить шалости, а не обжиматься по кустикам с мальчиками. Вот, может, потом, годика через два… или через три… а может, и никогда.

Ульянка запрыгнула на перила и съехала по ним. Когда её ноги коснулись земли, она посмотрела на меня так… пронзительно, даже печально? Будто из моря безудержного веселья на пару секунд всплыло осознание того, что когда-нибудь и у неё причин для веселья может не остаться.

— Не торопись взрослеть.

Она снова стала прежней собой, улыбнулась и вприпрыжку отправилась в сторону, как мне кажется, спортивной площадки.

Не торопись взрослеть, да? Права ты, Ульянка, нет там ничего такого в этой взрослой жизни — обиженные взрослые навешали нам лапшу на уши, точно так же, как когда-то навешали её и им.

— Ну ты и тварь, редактор… чтоб тебя… чтоб тебя грузовик переехал! — процедила я проклятье сквозь зубы, пытаясь поджечь сигарету. Кремниевое колёсико выдавало искры и не давало огня, хотя газа в зажигалке ещё больше половины. — Ублюдок…

Поход в метро увенчался успехом, хотя всё и пошло не по плану: вместо корпения над тетрадкой и выжимания из себя последних крупиц вдохновения, я умудрилась проспать всё на свете и найти вдохновение у Морфея. Он послал мне крайне бредовый сон:

Советский Союз вполне себе цел и даже не думает разваливаться. На дворе знойное лето. Меня чудом занесло в пионерский лагерь с самыми разными детишками, медсестрой с завидным бюстом и бесящей вожатой. Ко всему этому мне будто бы снова шестнадцать.

Шестнадцать… мне было снова шестнадцать. Я часто воображала себе, что если при жизни появится машина времени, то я вернусь в прошлое и покажу молодой версии себя, как не допустить моих ошибок и жить иначе, жить по-другому. Я бы уберегла саму себя от всех совершённых когда-то мной ошибок… лишь за тем, чтобы найти грабли поинтереснее и с размаху наступить на них, расквасив черенком нос.

Сон был не сколько интересным, сколько бредовым, но всё же любопытство сон мне пощекотал — я бы очень хотела узнать, чем это всё могло бы закончиться, но, увы, я уже не сплю вторые сутки, а сон мне досмотреть не дали. Меня разбудил очень и очень злой обходчик, бранивший своего коллегу, а тот не переставал твердить, что «я всё тщательно проверил три раза! Её здесь не было!».

Мне пришлось рассыпаться в извинениях и чуть ли не умолять не вызывать полицию. Надо мной сжалились и отпустили на все четыре стороны, попросив впредь быть более внимательной и спать всё же дома, а не где вздумается.

Я вернулась домой, а потом… потом провал. Села за ноут и забыла о еде, воде, да и сон мне был не особо нужен.

Нужно всё записать! Если упущу хоть одну, даже самую незначительную деталь, то картина того мира развалится!

Чистое вдохновение. Я уже и забыть успела, как оно умеет вырывать из реальности, так что очнулась я только на следующее утро, а там и редактор объявился со своим извечным вопросом: «Где материал?» Я не обещала притащить ему бомбу, но наивно предположила, что уж это ему точно понравится и он даже гонорар увеличит.

Реальность… она в очередной раз разошлась с моими фантазиями:

— Твоими каракулями даже жопу цивильно не подотрёшь! — процитировала я слова редактора, рыча.

Прохожие обернулись. Кто-то негодовал, кто-то злился, а кто-то, подняв глаза и прочитав вывеску, грустно вздыхал.

Сука!

Ненавижу!

Я пнула мусорный бак и жалобно заскулила, почувствовав в ноге дикую боль. Прихрамывая пришлось покинуть крыльцо издательства и пойти домой ни с чем.

* * *

Боль в ноге становится всё сильнее — ещё немного, и она станет почти невыносимой. Кое-как пытаюсь доковылять до ближайшего травмпункта, надеясь, что я просто ушибла ногу, а не сломала её. Если перелом, то я могу назвать себя «победительницей» по жизни: денег почти не осталось, за квартиру платить нечем, есть тоже особо нечего, в это издательство я больше ни ногой, а ещё и ножку сломала.

Комбо, блин.

Невольно закрадывается мысль о том, что редактор, возможно, прав и я просто очередная бездарность, возомнившая о себе, будто она пуп земли, непризнанный обществом гений и вообще принцесса.

Пришлось присесть на скамейку и перевести дух. Мои сигареты куда-то мистическим образом пропали вместе с пачкой — я это заметила ещё вчера, когда вернулась домой. Может, один из обходчиков их стащил как «компенсацию» или я случайно выбросила, посчитав, что в пачке больше сигарет нет, хотя я точно помню, что там ещё должны были остаться штуки три. Ну хоть зажигалка осталась, а достать сигареты не так уж и сложно — мир не без добрых людей.

Я достала из-за уха сигарету, которой со мной любезно поделилась сотрудница издательства, зажала её между губ и в этот раз зажигалка послушно дала мне огня. Лёгкие наполняют тяжёлые, почти душащие, ноты красного «Собрания».

Список контактов… ага, вот. Палец нажал на «Мама», показывая на экране всю информацию о контакте.

Я, будто загнанная в угол мышь, окружённая дюжиной одичавших котов.

Маленький человечек, окружённый кучей проблем, и решить их сама я, увы, не смогу.

Протяните мне руку и помогите.

Вытащите меня из этой пучины, в которую я с каждым днём погружаюсь всё сильнее.

Прошу, помогите, а не тычьте в меня пальцем и не обзывайте дурой.

Я знаю… знаю, что дура. Знаю, что у меня нет права просить помощи, ведь я сама решила прожить остаток жизни в одиночестве. Быть одиночкой, полной одиночкой, значит то, что в самый трудный час тебя из дерьма никто не вытащит — лишь ты сама себя за шкирку из него потащишь.

Закрыла книгу контактов и сделала музыку погромче в наушниках.

Не хочу никого собой обременять.

Я как-нибудь сама решу свои проблемы.

— Трудности в жизни, девочка? — ко мне на скамеечку подсел дедушка с тростью и в старом пальто. Возле него легла собака, положив голову на скрещенные лапы.

— Жизнь и есть трудность, — прошептала я на выдохе. Ещё немного посижу и пойду дальше.

Старичок ловким движением достал сигарету из кармана пальто и зажал между губ. Я протянула ему зажигалку и прикурила сигарету.

— Спасибо, внучка, — поблагодарил он. — Жизнь — это долгий путь к Смерти, хотя для Богов жизнь человека не более, чем краткий миг.

— Ага.

Морозный воздух, смешанный с табачным дымом, щекочет мои лёгкие. Дедуля немного странный, но вполне приятный. Рядом с ним меня наполняет странное чувство. Липкое, давящее, стискивающее горло своими мощными пальцами чувство будто… будто путь, начавшийся с самого рождения, вот-вот подойдёт к концу.

— Какие планы на будущее?

— Планов нет, дедушка, — пожала я плечами. — Моя жизнь стремительно летит в Тартарары и тащит меня за собой. Я даже… даже…

К горлу подступил ком, а на глазах чуть не проступили слёзы. Я прикусила губу с внутренней стороны. Нет, не могу, не при людях — приду домой и осушу море слёз, сорву себе горло от крика, может даже что-то сломаю в порыве злости.

Это мои проблемы.

Только мои.

Люди меня непременно осудят, если я позволю себе здесь вывалить всю ту боль, что меня терзает изнутри.

— День-два и снова соберусь с силами, — вымученная улыбка скривила мои губы.

Мне просто нужен повод, чтобы сбежать от реальности в свой собственный идеальный мир, где нет этих душащих чувств, где нет взрослых, где есть только радость и веселье, а не ответственность и необходимость.

Взрослые в детстве меня обманули. Они говорили мне, что я вырасту и смогу себе позволить всё, что захочу.

Ну и?

Где это всё, что я хочу?!

Нет у меня ничего, да и не было никогда.

У меня и желаний настоящих-то никогда не было — одни лишь иллюзии. Я смотрела на других и хотела что-то лишь потому, что это было у других.

Я пуста внутри. Я мертва давно, но моё сознание наивно продолжает верить в то, что тело ещё живо, подкидывая мне бытовые потребности.

— Снова ступаешь на путь саморазрушения?

— Почему снова? Я никогда с него и не сходила.

Как зерно промалывают через жернова, так и я всю жизнь себя прокручиваю через мысли, измельчая себя до молекул.

— Ты сошла с него лишь на краткий миг, лишь на шесть часов, — дедуля, опираясь о трость, встал со скамейки. Окурок он затушил об урну и выкинул туда же. — И пути назад уже нет.

— Нет? А был ли он, этот путь?

— Был, — дедуля слабо кивнул. — Но ты с него сошла, посчитав всё происходящее сном и теперь… боюсь теперь тебе уже никто не поможет. До скорой встречи, Чехова.

Он ушёл, прихрамывая и опираясь о трость. Собака бодро медленным шагом пошла за ним.

Я докурила сигарету, затушила окурок и встала со скамейки. Нога тут же выразила ноту протеста, будто умоляя меня посидеть ещё немного, но я не могу. Я хочу побыстрее со всем закончить и вернуться домой. Терпи, бедная нога, немного осталось — пару улиц пройти, а там ещё и длинную очередь отстоять.

«Терпила», — вспыхнули слова той девушки из сна.

Кажется, её звали Алиса?

Или Лена?

А может Ульяна?

А какая к чёрту разница?! Это был всего лишь глупый бредовый сон, каких я уже не одну тысячу за всю свою жизнь видела!

* * *

Я уже вижу его! Вижу вывеску! Осталось преодолеть последний пешеходный переход и я на месте, но боль в ноге, кажется, достигла апогея. Похоже, моё невезение сегодня тоже достигло апогея, и мусорный бак нокаутировал ногу, сломав в ней кость.

Ай… переключайся давай, чёртов свето… фор…

Что? Боль… больно теперь не только в ноге, но и во всём теле. Я будто куклой тряпичной лечу по воздуху и всем весом приземляюсь на расчищенную от снега тротуарную плитку. От удара весь воздух вышел из лёгких, а новый был уже с привкусом железа и хрипом.

Больно… откуда такая боль? Вокруг меня засуетились люди. Они краткими вспышками бегают вокруг, а я вижу их размыто и в красных тонах.

Привкус железа и красные тона? Неужели кровь?

Кровь?

— Скорую! Скорую вызовите!

Скорую? А кому-то плохо?

— Что там с водителем того грузовика?

— Тормоза, говорит, отказали.

В груди всё сжимается. Боль куда-то ушла, но думать стало тяжело, как и дышать. Пальцы холодные… надо было нормальные перчатки купить, а не ходить с обрезанными… пальцами…

— Он же сигналил. Почему она не отбежала?

Кажется, они говорили о грузовике?

— Где же скорая?!

А, точно… грузовик… сбил… и кровь это моя.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от боли, я включила музыку на полную и, при всём желании, не услышала бы сигнала, а даже если бы и услышала, то не успела бы отскочить из-за ноги.

Паршивый день. Мне не повезло во всём, а моё проклятье, похоже… хех, похоже вернулось мне обратно.

— Да едет она, едет, но вряд ли они успеют — это и дураку понятно.

Грузовик. Так начинается большинство исэкаев: глупого человечка насмерть сбивает Грузовик-кун, а дальше встреча с Богом, реинкарнация и жизнь. Новая жизнь в другом мире.

Боги, прошу, если вы намерены меня запихнуть в другой мир, то оставьте эту мысль — есть люди, которым второй шанс нужнее, а я?

Кхе-кхе-кхе… чёрт!

Холодно… надеюсь хоть в адском котле я… отогреюсь.

Боги… я лучше… лучше умру… моя жизнь и… и гроша ломанного не… не стоит…

Увы, но взросление — путь неизбежный, и внутренний ребёнок редко доживает до двадцати. Мой пал бесславной смертью ещё в пятнадцать, а периодические приступы «детства» всего лишь блеклая тень того ребёнка, каким когда-то была я.

Я проводила Ульяну сочувствующим взглядом.

Она понимает.

Цепляется за детство, покуда есть силы, пока можно, пока скучные взрослые не пришли и не начали навязывать ей своё стереотипное мышление… или пока сверстники не показали ей, что они думают по поводу её «неподобающего» поведения.

На носках я развернулась, сделала несколько шагов к двери столовой и коснулась её ручки кончиками пальцев. Тело застыло, щёки вспыхнули. В шутку брошенные слова Ульяны снова обожгли мне нервы.

Я не могу.

Желудок тихо заурчал. Ему явно было мало, но я не могу. Я боюсь войти туда и пересечься взглядом с Шуриком, да и с другими пионерами — они слышали. Ещё бы и не слышали, когда эта мелкая чуть ли не прокричала «жених и невеста — тили-тили тесто».

Ну вот, ещё сильнее краснею и убираю пальцы от дверной ручки.

Нет. Не пойду. Не пойду туда и точка.

Снова разворачиваюсь на носках, скрещиваю руки на груди и шепотом браню себя за нерешительность.

Иду на поводу у своей трусливой натуры — сбегаю всякий раз, как начинает пахнуть жареным. Я не хочу чувствовать в горле жгучий стыд, не хочу трястись от страха и пытаться понять, какого же теперь мнения обо мне Шурик после сказанной Ульяной шутки, в которой шутки было меньше, чем правды.

Чёрт… ай…

Мне в спину упёрлась ручка двери. На саму дверь кто-то слабо давил. Я обернулась и, кажется, побледнела — Шурик. Он выглядывал из образовавшегося проёма и озадаченно смотрел на меня.

— Всё в порядке? — спросил он. Я с трудом сглотнула. — Не слушай ты Ульяну — она над всеми подшучивает.

— Да… да…

Я открыла дверь до конца и мы вернулись обратно за стол. Шурик уже покончил с булочкой и маленькими глотками попивал кефир, а вот от моей булочки осталось больше половины. Откусила кусочек и поняла, что аппетит куда-то улетучился, впрочем, и волнение по поводу произошедшего тоже.

— Ну так что? — я подняла глаза от булочки. Меня явно изучали, как обезьянку в зоопарке. — Вступишь в мой кружок?

— Кружок?

— Кибернетики. Кружок кибернетики, — пионер быстро пошарил по карманам в поисках чего-то, но, не найдя это, тихо чертыхнулся. — Ольга Дмитриевна завтра после завтрака отправит тебя с обходным по кружкам и клубам.

Обходной лист? Этакая грамота о том, что я самый что ни на есть настоящий пионер и имею полное право на четырёхразовое питание с проживанием?

— А ты в кибернетике, получается, главный? — пионер кивнул, но как-то неуверенно. — Главный, но всё же есть кто-то повыше?

— Сергей Валерьевич — куратор кружка кибернетики. Правда в кружке его почти никогда не бывает — то тут что-то надо починить, то там подкрутить. Тебе бы его подпись получить, но, если не сможешь найти его, то приходи ко мне — я подпишу.

— Но свою закорючку ты поставишь только в том случае, если я в твой кружок вступлю?

Шурик обиженно зыркнул на меня из-под линз своих очков. От его взгляда по коже прошлась волна мурашек и щеки окрасили оттенки стыда. Сморозила очередную глупость.

— Ты за кого меня принимаешь?!

«За альфа-самца, поигрывающего со своим «другом» в клубе».

— За Homo Sapiens-а? Или ты рептилоид с планеты Нибиру?

Мда… язык мой — враг мой. И что же я творю? Теперь он смотрит на меня, как на идиотку, а я смотрю на него и едва удерживаю себя от желания скатиться под стол и залиться смехом.

— Твои шутки…

— Да разве ж это шутки? У Ульяны они покруче будут.

— Да, пожалуй, — Шурик сложил руки на груди и шумно выдохнул. — В прошлом году мне из-за неё знатно влетело: я в клубе радиоприёмник физрука, Геннадия Палыча, чинил — кто-то по нему футбольным мячом зарядил. Ульянка подкралась ко мне сзади, напугала, а приёмник я выронил из рук. Её, конечно, отчитали, но это не отменяет того факта, что мне пришлось бежать пять кругов вокруг лагеря, а Палыч бежал рядом и следил, чтобы я не филонил.

— Мда. По сравнению с этим «штрафная» — просто детская шалость.

— Лучше уж обливание, чем такое, — Шурик допил кефир и встал со стаканом в руке. — Ну, я пойду — я ещё ту колонку в порядок не привёл.

— Ага, пока.

На прощание я махнула рукой. Шурик отнёс стакан с обёрткой в мойку и быстрым шагом покинул столовую. Теперь здесь только я и примерно с десяток пионеров моего текущего возраста.

Я быстро умяла булку и теперь разглядывала пузырьки на поверхности кефира, прикидывая стоит ли мне допить его или лучше попросить у поварих кипячёной воды.

Мои размышления были бесцеремонно прерваны. Ещё бы! У меня в этом дурдоме нет ни квадратного метра собственного угла!

— Салют!

Напротив села девушка. Рыжая, зеленоглазая и с россыпью веснушек. Жаль, что сейчас не средневековье — я бы соорудила костёр и сожгла её за то, что она явно ведьма.

Хех, шучу. Глупо и по-дурацки шучу — не стала бы я помогать инквизиции: эти повёрнутые фанатики в одной из моих прошлых жизней сожгли меня на своём «праведном» костре, а ведь я даже ведьмой не была! Обычная крестьянка, каких тогда было полно… может мне тогда не стоило отказывать солдату в страстной ночи? Глядишь и дожила бы до старости, а не так глупо прожарилась до хрустящей корочки по ложному доносу.

— Ага, — сухо ответила я, покрутив зажатый в ладонях стакан. Может, если я не буду обращать на неё внимание, то она быстро проглотит полдник и уйдёт? Хотя быстрее будет мне допить кефир и пойти куда глаза глядят. — Что нужно?

— А чего так недружелюбно? — девушка наморщила носик и надула губы. — Я, может, познакомиться хочу, а ты сразу режим «буки-бяки-забияки» включила.

Буки-бяки-забияки? Звучит так, будто мы — маленькие дети, не поделившие песочницу. Не хватает только подружки, которая за пределами песочницы крикнет… крикнет… я быстро посмотрела по сторонам. Ульяны, крикнувшей бы «Девочки, не ссорьтесь — лопатка у меня», поблизости не оказалось.

— Ну да ладно. Я — Катя Коврова из второго отряда. Будем знакомы, — она протянула мне руку. Я посмотрела на протянутую ладонь и отвернулась, предпочтя рукопожатию вид летающей в солнечных лучах пыли.

— Александра Чехова. Первый отряд.

— Та самая Чехова?

От удивления я посмотрела на прилипалу ошарашенным взглядом.

— В смысле «та самая»?!

— «Та, кто бросила вызов Двачевской и выжила», — произнеся это она похихикала в ладошку. — Твоя популярность бежит впереди тебя: местные мальчишки и девчонки уже готовы нести тебе свои бесценные сокровища, лишь бы ты защитила их от Двальяновского ига.

Честно? Блять!

Простите мне мой французский, но план «сидеть и не отсвечивать» провалился — отсветила на весь лагерь так, что местная детвора меня чуть ли не святой считает… эх, а я ведь просто психанула.

— Ты, должно быть, шутишь?

— Не-а, — её простодушная улыбка выбила из меня всякую уверенность в том, что она надо мной подшучивает. — Ты теперь местная легенда и достойна упоминания в анналах истории.

— Нет уж, спасибо. Предпочту бесславную и тихую смерть от старости.

— Да ну тебя! — Катя в шутку махнула рукой. После взмаха она распечатала булочку и жадно в неё вцепилась. Наконец-то блаженная тишина… ага, да, только в моих розовых фантазиях. — Что плохого в популярности? Это же круто! Приятно, когда тебя любят, ценят, уважают и восхваляют твои заслуги. Что толку жить серой мышкой, когда есть возможность проявить себя?

— Пойти на помост и заколоть кота зубочисткой? Тоже мне подвиг.

Катя прыснула, выплюнув часть булочки на поднос.

Заметив на столе баночку с зубочистками, я достала одну и принялась ломать её на мелкие кусочки — хорошее успокоительное, особенно в общении со всякими надоедами.

— Остальные мышки запомнят тебя героем! Это славная смерть!

Непрошибаемая девушка. Я всем видом показываю свою незаинтересованность в разговоре, а она будто не видит этого или же попросту игнорирует.

Чёртовы экстраверты!

Залпом осушив стакан, я встала со скамьи. Моё запястье обвили тонкие пальчики Кати. Гнев и ненависть вспыхнули во мне, и я пронзила девушку остервенелым взглядом — терпеть не могу, когда кто-то трогает меня без моего на то согласия, хотя бы мысленного.

— Да подожди ты уходить! У меня к тебе есть шикарное предложение!

Гнев чуть поубавился. Я села обратно, хотя и с огромной неохотой — она от меня всё равно не отстанет.

— Ну и?

— Вступай в мой кружок.

Хочу медленно отрывать от неё по кусочку, а после — одним движением свернуть ей шею. Чаша моего терпения за сегодня несколько раз уже переполнилась, а эта… эта… эта заноза в заднице №2 норовит наполнить её ещё раз. Похлеще занозы в заднице №1 — Ульяны.

— Да вы меня уже задолбали со своими кружками, — процедила я сквозь зубы. — Это моё личное право — вступать или нет. Вот захочу и никуда не вступлю.

— А я и не настаиваю.

В её тоне нет ни намёка на недовольство, раздражение или что-то ещё. Она и вправду будто игнорирует все мои негативные эмоции и продолжает улыбаться так… так… как будто мы старые друзья. Будто она знает, что под моими колючками спрятан мягкий пушистый животик и я очень люблю, когда тёплые пальцы зарываются в подшёрсток и гладят его.

— Я сейчас полдник проглочу и мы пойдём в кабинет кружка — у нас там сейчас будет собрание, — Катя подняла левую руку и пристально посмотрела на маленькие наручные часики на тонком чёрном кожаном ремешке. Недовольно цыкнув, она налегла на булочку пуще прежнего. — Побудешь у нас почётным гостем: посидишь в сторонке, посмотришь что да как, а может даже дашь парочку советов как знаток этого дела, а там… ну, а там уже решишь хочешь ли ты к нам кружок или нет. Ой, да не смотри ты на меня так!

— Как?

— Как мышка с потешной зубочисткой на кота.

А и вправду: я наставила на неё зубочистку и уже приготовилась сражаться. Не то что бы Катя видится мне каким-то котом — скорее прилипшим к одежде репьём, который никак не хочет отцепляться от неё.

Обратив внимание на кучку из примерно десяти зубочисток на столе, я осознала, что гнев во мне уже не пылает, а просто неприятно, как назойливая головная боль, постукивает в висках.

— Я не заставляю — можешь и не идти, а если пойдёшь, то можешь уйти как станет скучно.

— Не хочу, — буркнула я себе под нос. — Не пойду сегодня. Вот завтра получу обходной и тогда приду за подписью. Не раньше.

— Любишь играть по правилам? — беззлобно усмехнулась Катя.

Пошарив по карманам своей юбки, она положила на стол завёрнутое в обёртку из-под конфеты нечто — после самопального леденца Ульяны ко всяким карамелькам у меня теперь настороженные отношения.

— А если я тебе за это дам конфетку? Не хочешь? Тогда две… нет, три! Три карамельки!

Три карамельки разных вкусов. Я развернула одну и закинула в рот. Самая обычная мятная карамель без кислых сюрпризов.

— Это компенсация за потраченные нервы и время, — оставшиеся карамельки я подвинула к Кате. — Я всё равно никуда с тобой не пойду.

— А если так? — к двум карамелькам добавился маленький пакетик разномастных конфет. — Пойдёшь?

— Скажи, а за окном, часом, не стоит чёрная Волга, и ты не запихаешь меня в багажник, чтобы привести в Богами забытое место и делать со мной всякие грязные вещи?

— Стоит, — Катя хитро посмотрела на меня и подмигнула. Я нервно сглотнула. К такому меня жизнь не готовила. — У администрации лагеря, но мне её никто не даст, да и водить я не умею.

Задолбавшееся от всего окружающего сознание подкинуло мне мысль, что неплохо было бы разжиться ключами от Волги и свалить из лагеря. Коробка там наверняка механическая, а папа меня учил водить на механике. Вполне приятные воспоминания если не считать того факта, что я получала подзатыльник всякий раз как бросала сцепление.

— Ты же от меня не отстанешь, да? — она кивнула, расплывшись в улыбке победителя. — Ладно. Пойдём. Только скажи хотя бы что это за кружок такой, в который ты так старательно пытаешься меня затащить?

— Ох, — девушка охнула и, выпучив глаза, затараторила: — А я не сказала? Прости-прости! Совсем забыла! В театральный! Театральный кружок! У нас там так…

— А можно было раньше мне об этом сказать?!

Я имею полное право возмущаться: сначала Шурик меня пытался в кружок затащить и я ему отказала, причём дважды. Не прошло и пяти минут как прилетела вторая просительница, причём в ней нет ни грамма тактичности, так ещё и память как дуршлаг — сразу принялась тащить на экскурсию, забыв даже сказать из какого она кружка будет.

— Эм-м-м… прости?

— Сразу бы сказала, что из театрального — глядишь и не была бы такой «букой-бякой-забиякой», — Катя удивлённо хлопнула веками, а я, тем временем, притянула к себе пакет с конфетами и сунула его в карман юбки. — Мне интересен театральный кружок — в своей школе я состою в таком и хотела бы взглянуть на ваш.

Опустим тот факт, что школу я закончила лет как восемь лет назад, а вместе со школой и театральный кружок остался лишь в воспоминаниях.

— Значит ли это, что ты к нам присоединишься?

— Не фа-а-акт, — растянула я, придавая своим словам немного драматичности. — Мне бы по другим кружкам ещё пройтись. Вдруг окажется, что театр — это не моё. Может мне с литераторами будет интереснее? Или я чаи люблю гонять? А может во мне всё это время дремал талант великого барабанщика?

На лице Кати, пусть и всего на доли секунды, проступила тень печали, скрывшаяся сразу же за широкой улыбкой и румяными щеками.

— Можешь вступать куда захочешь, а я же хочу тебе показать, что ты нигде не найдёшь такой атмосферы, какая царит в театральном кружке!

— В-о-о-о загнула! А потянешь ли?

— Потяну! — Катя залпом осушила стакан кефира и зажала оставшуюся половину булочки в зубах. — Пошли уже в кружок — наверняка все там уже нас ждут.

* * *

Катя болтала без умолку. По большему счёту, это была бессвязная белиберда, которую можно было бы и пропустить мимо ушей, если бы Катя периодически не спрашивала: «Ты меня слушаешь?». Приходилось поддакивать, а на её: «На чём я остановилась?» напоминать ей тему разговора.

Десять долгих, мучительно бесконечных минут, под восхваление её кулинарных талантов и рассказе о жизни там, за стенами лагеря, привели нас ко второму зданию клубов.

Широко раскинувшееся одноэтажное здание с кучей зарешеченных окон. Оно в несколько раз больше первого здания, перед входом в который и висела доска с объявлениями кружков и клубов. Здесь ещё видны следы относительного свежего ремонта: свежая штукатурка на стенах, выкрашенные решётки и новые двустворчатые парадные двери. Из старого разве что на каменных ступеньках виднеются следы потёртостей говорящие о том, что это здание активно используется.

Катя вприпрыжку взобралась по ступенькам и толкнула двери. Они, хоть и поскрипывая, послушно поддались. Я поднялась по лестнице и почувствовала в воздухе аромат свежезаваренного чая. Катя принюхалась и облизнулась.

— Ага. Значит чайные лоботрясы уже здесь, — девушка открыла ближайшую к входу в здание дверь. Аромат чая разлился по воздуху ещё сильнее. — Печенье или жизнь?

— Опять ты? — кто-то недовольно буркнул из кабинета.

— Нет, товарищ Ленин. Пришёл раскулачивать вас во славу народа и компартии.

Кое-какие сомнения в театральной натуре Кати у меня ещё есть, но теперь их стало чуточку меньше — послышались несколько коротких смешков.

— Кушай и не обляпайся, Катенька.

Сколько недовольства в голосе из кабинета. Я увидела лишь протянутую руку с пакетом печенья. Катя схватила пакет, а рука тут же с силой захлопнула дверь.

— Машка Ломоносова, — пояснила Катя, развернув пакет и достав оттуда пару пластинок печенья. Одну она протянула мне. — Нет, нос у неё не ломаный, да и мамзель она, в целом, приятная, но конкретно меня она не любит.

— Интересно, почему? — с издёвкой поинтересовалась я. Ответ был на поверхности — таких заноз в заднице, как Катя, любить трудно.

— А я почём знаю? Может, парня у неё увела? — недоверие скользнуло в моём взгляде. Катя в ответ похихикала.

— Иди уже отсюда! — дверь в кружок любителей чая резко распахнулась и оттуда показалась черноволосая миниатюрная девушка с серыми глазами и ростом ниже меня сантиметров примерно на пятнадцать. Мне почему-то тут же захотелось нарядить её во всё миленькое и чёрное.

— Бу-бу-бу. Так бы и затискала эти миленькие маленькие щёчки, — Катя сунула кулёк мне и принялась тискать куколку за щёчки, оставляя на коже той крошки от печенья.

— Сама ты маленькая! Я вообще-то на год тебя старше!

Маша с трудом убрала руки Кати. В глазах одной был юношеский задор, а в глазах второй — не ненависть, но ничем не прикрытое раздражение.

— А ты кто? — теперь внимание переключилось на меня.

— Я…

— Маш, ну ты чего? Не узнала её что ли? — Катя схватила меня за плечо и притянула к себе. Наши щёки соприкоснулись и мне стоило огромных трудов подавить в себе приступ гнева от проявленного неуважения к моему личному пространству. — Это же та самая… ну эта… как её…

Рука-лицо-вздох разочарования.

— Чехова.

— А, да, точно! Чехова!

Кое-как я выпуталась из цепкой хватки Кати.

Маша смерила меня оценивающим взглядом.

— Хулиганка, — небрежно бросила она, скрестив руки на груди. Презрение — это, пожалуй, меньшее что можно разглядеть в палитре эмоций на её лице по отношению ко мне. — Не лучше Двачевской.

Подобное сравнение не доставляет мне никакой радости, но я тактично промолчу. Отведу руку за бедро, сожму пальцы в кулак и проглочу обиду.

— Это сейчас она защитница угнетённых, но помяни моё слово — она сильнее сблизится с Двальяновским игом и иго уже будет Двачехольяновским.

— Опять твои пессимистичные порывы? — хихикнула Катя. — Я вот верю, что она так не поступит.

— И почему же?

— Да у неё всё на лице написано.

Маша снова уставилась на меня. Как бы я не пыталась скрыть недовольство — у меня получалось это плохо. Моё лицо было подобно открытой книге:

Меня задело то, что меня окрестили хулиганкой.

Задело сравнение с Двачевской.

Задело то, что меня уже записали в лагерные тираны даже толком не разобравшись кто я и с чем меня есть: с перцем, солью или лучшее и вовсе не есть.

— Ты как обычно: у тебя все гады и хулиганы. Одна ты Венера Милосская. Боишься, что если подпустишь к себе людей поближе, то они тебе руки отломают?

Маша недовольно прыснула. Я буквально почувствовала струящийся по воздуху едва подавляемый гнев. Девушка молча вцепилась в ручку и захлопнула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась хлопьями штукатурка. После послышался рык и отчётливое, полное злобы:

— Коврова — дура!

Табличка на двери гласила: «Клуб любителей чая».

Вот и познакомилась я с чайными гурманами, и я с полной уверенностью могу сказать, что в этот клуб я вступать не собираюсь — эта Маша совершенно не умеет следить за своим языком. Уверена, что при нашей следующей встрече она меня ещё помоями обольёт и если в этот раз моим щитом (и провокатором) выступила Катя, то в следующий раз меня защитить будет попросту некому.

Отставить подобные мысли! Я — взрослая девочка и вполне могу постоять за себя. Ничего не изменится, если я продолжу в этих вопросах полагаться на других.

Мы отошли от двери чайного клуба и прошли вглубь здания.

— Вот вечно она так: видит в людях только плохое.

— Отчасти я её понимаю.

— А я нет, — Катя украдкой посмотрела на меня и заметила мой сочувственно-печальный взгляд. — Нет, не спорю — в людях полно плохого, но хорошего всё же больше.

— Увы, но нет, — она резко остановилась и развернулась. Её лицо наполнилось неподдельным удивлением. — Люди — злобные создания, и у меня такое ощущение, что над ней когда-то неплохо так поиздевались. Может всё дело в её маленьком росте?

Девушка залилась смехом.

— И что тут смешного?

— Ты бы знала, как она у мальчиков популярна в нашей школе, — Катя сложила руки на груди, отвела взгляд в сторону и обиженно фыркнула. — А вот на меня они даже не смотрят — «пришибленной» считают.

Будь бы я парнем, то я была бы такого же мнения, хотя и будучи девушкой я считаю так же: Катя, у тебя не все дома. Впрочем, не мне говорить, у кого все дома, а у кого не все.

— Хотя… может ты и права. Может и было что-то такое в её прежней школе… но да ладно. Гадать нет смысла.

Зайдя за поворот и пройдя по широкому коридору метров двадцать мы остановились у кабинета с табличкой: «Худрук Сибирцев М.Л». Катя достала из кармана рубашки ключ и открыла дверь в небольшой кабинет. Я бы назвала его каморкой, если бы тут не было окна.

— Присаживайся, — девушка жестом показала мне на ряд деревянных стульев с откидными сиденьями. — Чайку?

— Кофейку.

— Буржуйские у вас замашки, барышня, — Катя открыла дверку тумбочки и достала оттуда кучу кружек, чайных ложек, сахар и чай. Последним оттуда она достала стеклянную банку и протянула её мне. — Может, лучше нашего цикория отведаете?

— Вот сама его и пей, а я кофе буду… тут же есть кофе?

— Кофе для взрослых, а тебе всего шестнадцать. Родители не заругают если узнают? — сказав это Катя похихикала. Схватив стоящий на тумбочке чайник она вышла из кабинета, предоставив меня самой себе.

Наконец-то я одна! Правда всего на минуту, а может и на две. Хоть дух переведу и осмотрюсь.

У окна стоит небольшой столик с бюстом товарища Ленина, а рядом вычищенная до блеска пепельница. Грузными стопками навалены папки с завязками и книжки по театральному искусству. По бокам от стола расположились, как местные титаны, набитый книгами шкаф и большая железная картотека с приклеенными к ним язычками с указанием годов и лагерных смен.

Возле двери стоит ещё один столик, на который Катя небрежно кинула пакет с печеньем. Пакет порвался по шву и часть печенья разлетелась по поверхности стола, а одна из них застыла на краю, не зная, то ли остаться на столе, то ли свалиться на пол.

Над дверью висят настенные часы, и время на них показывало без пяти пять. Два часа до ужина.

Театральный кружок, значит? Если бы Катя сразу сказала мне, что она из театрального, то и подкуп бы не пригодился, да и нервы мне бы она сберегла. Странная она и, если быть честной, то она мне кого-то напоминает, но кого? Знала ли я этого человека лично? А может это был персонаж из какой-нибудь телепередачи? А был ли он вообще человеком?

Мои мысли были прерваны вернувшейся с наполненным до краёв чайником Катей. Она водрузила чайник на подставку, щёлкнула кнопкой и принялась раскидывать по чашкам комплектующее для чаепития. Когда чайник вскипел, она разлила кипяток и протянула мне чашку с таким взглядом, что я даже усомнилась, «а кофе ли в моей чашке?»

— Да кофе там, кофе. Правда он совсем не крепкий — кофе нынче в дефиците, так что считай, что я от сердца отрываю.

Приняв кружку и сделав глоток, я успокоилась — блаженное тепло и кофеин.

За эти полдня в новом мире я изрядно истосковалась по тому, что в том мире было для меня как само собой разумеющееся: кофе, шоколад и сигареты. Без сигарет я могу спокойно прожить, если не случится чего-нибудь из ряда вон выходящее… этот лагерь, Советский Союз и моя молодость, как пример. Кофе и шоколад для меня, как писателя, жизненно важный ресурс. Без них тяжко будет, но уж как-нибудь проживу.

Катя, брезгливо поморщившись, сделала несколько коротких глотков из своей кружки с цикорием и быстрыми укусами проглотила печенье, будто пытаясь вытеснить неприятный для неё привкус. Выражение «от сердца отрываю» обрело самое что ни на есть прямое значение.

— Уже почти пять. Где же их носит?

Девушка села за стол и принялась нервозно постукивать ноготком по его лакированной поверхности. Вероятнее всего она говорит об остальных членах театрального кружка и худруке Сибирциве. Интересно какой он? Хороший ли он худрук и как относится к ребятам? Понимаю, что с Альбиной Викторовной из моей школы он вряд ли сравнится, но всё же…

— Хи-хи, — похихикала Катя. Я подняла взгляд и, поставив брови домиком, посмотрела на неё. — Хорошие воспоминания? — украдкой кивнула и взяла со стола печенье. — О парне думаешь?

— Нет у меня никакого парня, — мой ответ был подобен ледяному булыжнику, но щёки всё равно слегка покраснели. Не мудрено, что при упоминании парня я на мгновения буду задумываться о Шурике. Вот и сейчас подумала о нём: он наверняка сейчас в эстрадной подсобке до сих пор разбирается с неподатливой колонкой. — Я думала о худруке из своей школы и о вашем худруке, Сибирциве. Что он за человек такой?

— Как человек хороший, да только вот… не будет его до конца смены, так что мы предоставлены сами себе.

— А что с ним случилось?

— Поехал в отпуск и пропал где-то в лесах Сибири, — казалось бы, Катя должна хоть как-то показать, что ей грустно или больно от этой мысли, но нет — если у неё и был печальный повод, то это очередной глоток цикория. — Да ничего с ним не случиться — он может за себя постоять и уж какой-то там медведь нашему Мишке не страшен. Мишка? А это мы так худрука называем: большой, сильный, бородатый, но очень добрый дядька. В нашей школе он преподаёт литературу, а летом в «Совёнке» работает худруком. Пока его нет, нас курирует ответственная за чайных лоботрясов — Чайкина Маргарита Харитоновна.

Только я собиралась задать парочку вопросов о кружке, как дверь открылась и в кабинет вошёл высокий и хорошо сложенный парень. Кареглазый шатен. В моём понимании он был бы самым обычным парнем, если бы у него чуть выше лба не было бы пятна седых волос.

— Явился… и запылился, Коля.

— Запылился?

— А ты в зеркало на себя посмотри.

Коля приоткрыл дверку шкафа. Там висело зеркало почти на всю длину и ширину дверки. Наклонившись и осмотрев себя с головы до пят, он смахнул с головы то, что я приняла как за пятно седых волос — пятно от муки.

— Опять в столовой помогал, да? — голос Кати не выражал злобы, но осуждение там всё же присутствовало. Она ясно давала ему понять, что какой бы не была причина опоздания, в качестве оправдания она её не примет.

— Машину с продуктами помогал разгружать. Разве ж это преступление, Катенька?

— Будь бы обстоятельства другие, то Мао Дзэдунь с ним, но у нас послезавтра День Нептуна, а ты, Николай Нептунович, у нас там в качестве главного действующего лица.

— Боишься, что я себе коробками спину сорву? — Коля взял со стола чашку цикория и пару пластинок печенья. Он сел на длинной скамье с мягкой обивкой рядом с главным столом. — Всё будет в порядке — я знаю свои пределы.

— Но ты не знаешь предела своей доброты и готов помогать всем, кто только попросит, — Катя злилась и Коля не мог этого не заметить.

Он поднял руку, прося мгновения тишины. Отпив из кружки и откусив половину печенья, продолжил уже он:

— Свою роль я выучил так, что она от зубов отскакивает и я даю тебе своё слово, что даже косой, хромой и больной, я буду участвовать и тебя не подведу.

Катя скрестила руки на груди и плюхнулась на царское место.

— Да знаю я… знаю… идеальный ты наш…

Из этого разговора я поняла, что театральный кружок пусть и курирует некая Чайкина, но главная здесь всё же Коврова — в отсутствии худрука она взяла на себя все доступные ей, как пионерке, бразды правления. Достойно уважения, но справится ли она с такой ответсвенностью?

Коля обратил своё внимание на меня, но спросить «Кто я?» не успел — дверь открылась и в кабинет вошли ещё двое.

— Аты-браты-акробаты. Явились наконец-то!

— Хорошо, что вообще явились, — ответил один из пришедших.

— Вожатый нас вообще отпускать не хотел, — продолжил второй. — Он посеял свою записную книжку и обвинил меня в том, что это я её стащил.

— А вы что хотели со своей репутацией? — укоризненно пробасил Коля. — Главные хулиганы после Двальяновского ига.

— Хулиган он, а не я, — обиженно надулся первый.

— Мы то хотя бы подшучиваем над своим вожатым, а не над всем лагерем.

— Подшучиваешь ты, а нагоняй получаем мы оба.

Я получше присмотрелась к пришедшим — два брата. Они похожи друг на друга как две капли воды: одинаковый рост, телосложение, цвет глаз, даже волосы одного и того же цвета — светло-каштанового. Чем-то они мне напомнили двух сцепившихся тоненькой веточкой желудей, упавших с ветки одного дуба.

— Мальчики, прекратите ссориться — конфеты у меня, — в маленькой каморке стало на одного человека теснее. Высокая голубоглазая девушка с короткими пшеничными волосами. От её красоты моя челюсть чуть не проломила пол, а во мне самой разыгралась зависть.

— Конфеты? У тебя есть конфеты?!

Девушка положила на столик пакет, щедро набитый конфетами, и два брата тут же принялись разбирать его на составляющие. Пока они были увлечены конфетами, Коля и остальные обменялись приветствиями.

— Кхе-кхем, — Катя громко прочистила горло, привлекая к себе внимание всех присутствующих в кабинете. Два брата не обратили на этого никакого внимания.

— Эта конфетка мне, а эта — тоже мне. Ну ладно, так и быть, эта — тебе.

— Я хотел себе эту. Отдай!

Катя ещё раз, но более настойчивей, прочистила горло. Ноль внимания. Тогда она врезала кулаком по столу так, что начищенная до блеска пепельница подпрыгнула и ударилась со звоном по одной из наполненных чаем кружек. Один из братьев от испуга подпрыгнул, а второй — лениво повернул голову, выражая минимальную заинтересованность происходящим.

— Господа, проявите хоть капельку уважения — у нас тут гость вообще-то, а вы выставляете наш кружок в дурном свете.

Тихое хихиканье послышалось в кабинете. Поначалу я подумала, что хихикнул кто-то из присутствующих, но, поймав на себе любопытный взгляд восьми глаз, понимание снизошло на меня как гром среди ясного неба — хихикала я.

— Чехова, — представилась я, взяв пальчиками края юбки и аристократически поклонилась. — Дружная у вас тут компания.

— О-о-очень, — второй (или первый) притянул к себе первого (или второго) за плечо и кулаком растрепал волосы. — Я Антон, а вот этот зануда — Женя. Ни дня без книжки прожить не может.

— А ты ни дня без дурачеств.

— Но вы оба и дня без сладкого не проживёте, — хихикая вставила блондинка. Братья обиженно на неё зыркнули, и вернулись к разбору конфетных кучек. — Алина Дубова, рада знакомству.

— Взаимно.

Пусть знакомство с театральным кружком и началось с надоедливой Кати, но продолжается оно в приятном ключе. Эти люди… они невольно погрузили меня в воспоминания о моём театральном кружке из давно ушедших школьным времён: маленький, но очень дружный самобытный мирок. В его стенах все невзгоды реальности перестают иметь хоть какое-то значение.

— Ну раз уж мы все здесь собрались, то можем приступать…