Звёзды становятся ближе (джен)

Если звезды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Фитиль. Запуск… И почти сразу — взрыв!

Отпечатывается, словно звёздные брызги, на сетчатке, и кварцевое стекло не полностью гасит его. Послеобраз вспышки постепенно тает перед глазами — чёрными лунными кратерами.

Опять не получилось.

Смесь бензина и жидкого кислорода не желает гореть стабильно, вспыхивает ослепительным фейерверком и сгорает за доли секунды. А надо — хотя бы секунды... Он должен обуздать её. Капризная, как кокетка, хитрая, как змея, и своевольная, как... Маргарита.

Он на работе. Можно прикрыть на несколько минут глаза, пока остывают стены.

Она в простом строгом платье даже с пучком на затылке не казалась старше своих девятнадцати лет — женственнее, элегантнее. Внимательно слушала какого-то поэта. Не восторженно, а очень серьёзно, точно в стихах может быть скрыта тайна мироздания. А он в свои тридцать, наверное, уже был слишком стар и, главное, занят, чтобы искать в поэзии смыслы. Он и забрёл сюда погреться: в умирающем Политехе это было самое тёплое помещение, потому что сдавали в аренду под разные сборища... Он-то в свой выходной пришёл сюда посидеть в библиотеке, может, попались бы забытые труды Циолковского или старые иностранные подшивки по ракетной технике...

"Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

Значит — кто-то называет эти плево́чки

жемчужиной?"

— надрывался поэт.

— Вы как будто слушали и не слушали, — внезапно обратилась к нему она, когда поэт отстрадал своё.

Тонкие, по моде выщипанные в ниточку брови задорно взлетели вверх. Но в тёмных глазах тлело нечто такое, что вспомнилась родная и непокорная бензино-кислородная смесь. Его змея, его будущая звезда.

— Задумался о звёздах и тех, кто их зажигает, — честно признался он. — И возможно ли их достичь.

— Вы учёный? — с непритворным любопытством спросила она.

— Инженер.

— И что вы разрабатываете? — Она пытливо вгляделась в его лицо и склонила голову набок.

— Вряд ли вам будет интересно…

Он не имел права говорить о разработках, в которых задействован. И сейчас не имеет. Тогда она сочла это интригующим. Потом… Если бы он мог рассказать ей об укрощении огня, может, огонь интереса не угас бы и в её глазах…

— Маргарита, — назвалась она и протянула тёплую ладонь.

“Жемчужина”,⁽¹⁾ — подумал он.

Воспоминания вспыхивают, как горючее в камере. Он и сейчас ещё любит её, но она стала далёкой и холодной, словно умирающая звезда. И, кажется, до неё не долетишь, хотя можно было бы дойти своими ногами. Как ни парадоксально, это сложнее. И причина проста: он на работе. За кварцевым стеклом камеры сгорания опять остывает ад, которого нет под землёй, но он есть здесь, в Газодинамической лаборатории — громкое название для бетонного бункера. За стеклом рваные останки его детища ростом не больше сорока сантиметров. Но этот малыш может расплавить стальные стены, если убрать керамическую термозащиту. Жаль… Жаль, что теперь надо ждать, чтобы попытаться снова. Каждый неудачный запуск — словно погасшая звезда.

А он пока не зажигает звёзд. Жидкостной реактивный двигатель (ЖРД) безвестно замер в недрах его “ящика”. Он в сотый раз перепроверяет расчёты, за которые ему уже выделили целый этаж особняка на Арбате. А могут и отобрать, если он в самом скором времени не получит экспериментального подтверждения. Но ему это не так важно, он и дома-то только ночует и устаёт так смертельно, что спал бы за милую душу и в комнате в коммуналке… Но Маргарита не приспособлена готовить на общей кухне. В каждом жесте, слове, идеальном французском, тонком вкусе, завитке укладки ощущается такая далёкая для него, но притягательная аристократичность. Когда он, пахнущий гарью и табачным дымом, приходит в ночи домой и хочет поцеловать её, сонную, в макушку, то не смеет. И не знает, что она первые несколько лет брака ещё страстно ждёт этого полуночного поцелуя. А потом ей становится всё равно. И поселяется в комнате едкий запах мимоз, и желтизна ядовито клюёт глаза.

Он на работе. Выкручивает кольца своей непокорной змеи, а она, будто в насмешку, распадается едким жёлтым дымом в пальцах — как соцветия мимозы. Маргарита в роскошном одиноком доме вдруг хватается за живот от сильной и резкой боли. И теряет плод их редких встреч. Он не держит её за руку в больничной палате, занятый другой дамой и их общим ребёнком — огненной змеёй, что кусает сама себя за хвост. ЖРД ОРМ-1. У Опытного ракетного мотора с Маргаритой в именах совпадают всего две буквы — в пределах допустимой погрешности.

Он на работе и не знает, что Маргарита, его жемчужина, идёт по улице с букетом жёлтых мимоз и никем не виданным одиночеством в глазах. И останавливается близ неё незнакомец…

Он на работе, пока она проводит дни, похожие на ночи, в Арбатском подвале — вяжет шапочку и читает чужие строки. И любит, любит, любит… Не его. Он осыпа́л её розами за долгие командировки — но она хранит в ящике комода не его засушенную розу. Хотя он тоже по-своему мастер.

Он на работе, когда её летящая рука выводит прощальные строки: “Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай. Маргарита”. Какое там у неё может быть горе в роскоши тонкого белья, шёлковых платьев, украшений и с домработницей? Разве не обещала она быть с ним в горе и в радости? Тем более, до радости и свободы осталось так недолго, у него ведь почти получилось… Он вертит послание в руках, держит над лампой, силясь найти тайный шифр. Ведьма? Она всегда была немного похожа на ведьму — с этими чуть раскосыми глазами, с редким, совершенно не аристократичным хохотом, который она, будто вспомнив, тушила, как папиросу… Он хочет ненавидеть её и ревновать. Но в глазах тает послеобраз пламени, почти затмевая — её образ. Когда он в последний раз смотрел на неё по-настоящему? Говорил с ней? Такой исход, чёрт возьми, логичен и закономерен — как его расчёты. Она тоже огонь, который нужно было укрощать и поддерживать. Она могла потухнуть, но выбрала взрыв — как его прихотливая, но настоящая супруга.

Почему он выбрал её, свою огненную змею? Почему он раз за разом выбирает её? Наверное, потому что полюбил её ещё до Маргариты, с самого детства. Сын инженера-технолога, ещё тринадцатилетним он прочёл роман Жюля Верна “С Земли на Луну”⁽²⁾. И с этого момента небо перестало казаться ему мёртвой пустотой. Миллиарды звёзд смотрели на него с высоты и ждали, манила мягким отражённым сиянием жемчужина-Луна.

— У вас больше ничего нет по астрономии? — пытал он библиотекаршу. — Нет? Ну дайте тогда вот это.

— Брошюра Циолковского “Исследование мировых пространств реактивными приборами”? — удивилась она. — Но там же надо знать физику на пять с плюсом, ты ничего не поймёшь.

Он лишь упрямо взглянул, и она пожала плечами, вытащив из книжицы карточку.

Он действительно не понял большую часть формул. Но понял главное: можно летать на огне.

А потом он набрался храбрости да и написал самому Циолковскому в Калугу. Он был уверен, что великий теоретик не ответит, но лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. И, к его удивлению, ответ пришёл. И началась переписка длиною в несколько лет между стариком и мальчиком о самом важном. О звёздах.

Он на работе со спокойной душой — и мимолётно удивлён этому. Оказывается, он всё же испытывал муки совести — когда вспоминал о чём-то и ком-то за границей своего “ящика”. Теперь можно посвятить всего себя работе, не разрываясь от подспудной мысли, что мог бы сейчас переплести свои пальцы с другими пальцами, целовать душистый локон, бродить незамечаемыми переулками, болтая о пустяках… Прожигать жизнь. Быть счастливым?.. Это теперь забота другого. А у него своя любовница — змея. Плюётся огненным ядом и шипит, бешеная и прекрасная. Она извивается в любовной неге и сгорает в одном страстном порыве. Он ненавидит и любит, любит, любит её. И совсем скоро укротит её строптивый нрав. Оказывается, одинокие ночи (иногда лицом на ватмане) гораздо продуктивнее, чем попытки играть в обычную жизнь женатого человека — не усидишь на двух стульях. Только этот май такой тяжёлый, жаркий, мутный... Но гроза даёт разрядку, как короткое замыкание. На улице пахнет озоном, как в “равелине”, что роднее опустевшего особняка. И постепенно отпускает напряжение, будто пустили вскачь застоявшихся коней. Огонь, с которого всё началось и которым всё заканчивается, покорно, размеренно поглощает смесь в камере — в полном соответствии с его расчётами.

Всё, всё вело его к этому путём прямым, как рельс. Лишь один раз он свернул не туда — женившись. Наверное, он не смог бы сделать счастливой ни одну женщину, но и не одна не смогла бы сделать его таким счастливым, как сегодня.

Он наконец-то возвращается домой не затемно, и сосед Николай Иванович провожает его странным, потерянным взглядом. В нём тоска и горечь, которых не было раньше и не хочется замечать теперь: слишком звонко внутри, чтобы сочувствовать.

— Эх, я дурак… — шепчет Николай Иванович. — Надо было улететь с ней…

И безотрывно смотрит на полную луну. И пенсне сидит на нём как-то криво, без лоска.

Он тоже поднимает взгляд на Луну. Она похожа на жемчужину в раковине перламутрового облака. И он с щемящим чувством размышляет, сможет ли когда-нибудь человечество ступить на неё.

Теперь точно — сможет! Кажется, за спиной выросли крылья. И он неспешно, со вкусом перебирает в памяти дни и ночи, которые привели его к моменту истины, — они мелькают искрами, отмечая вехи его долгого пути.

Книга. Старик и мальчик, говорящие через строки о звёздах. Любительский кружок наблюдения за Луной, первый телескоп, подаренный отцом. Решительный отказ от пиликанья на скрипке — а мать так настаивала, у него ведь абсолютный слух!

Профтехшкола и завод: нужно было руками почувствовать металл, прежде чем чертить то, что потом не выточил бы токарь высшего разряда.

Университет с ночной работой оптиком и геодезистом, чтобы платить за учёбу, и два самых важных знакомства — с Яковом Перельманом, автором “Занимательной физики”, и профессором Ветчинкиным, который и предложил ему заниматься ракетными двигателями, устроил в Газодинамическую лабораторию.

И наконец, день сегодняшний. Он помнит каждую из девяноста трёх деталей, из которых состоит ЖРД ОРМ-1. Они с лаборантами перед запуском перебирали их вручную, и он будто ощущает все их выемки и выступы подушечками пальцев. Видит как наяву блеск покрытых сусальным золотом форсунок. Чувствует запах металла, гари и озона. Никогда не знаешь, что именно этот пуск станет тем самым, но он может поклясться, что почти предчувствовал. Он сам — как и всегда — поджёг примитивный бикфордов шнур, уже не думая с усмешкой, что зажигает спичкой будущие звёзды. Сердце-мотор гулко билось о рёбра, когда прикрученная к стальному стенду установка, похожая на большую паяльную лампу, вздрогнула и с шипением сделала первый вздох — как вода шипит на раскалённой сковородке. Только это была не вода — пламя, вырвавшееся из сопла.

Сгрудились у кварцевого стекла безмолвные инженеры и лаборанты. И следующие несколько мгновений, казалось, растянулись на годы — те годы, которые он этого ждал. Шесть секунд. Двадцать килограмм-сил. Это много или мало? Два десятилитровых ведра с водой. Но это первые два ведра в мире!

Он вздрагивает от ликования, точно этими двумя вёдрами воды окатили его после адского пекла парилки градусов на сто. Какое ему дело до соседа и той, с кем он не улетел. Какое ему дело до той, что улетела от него самого…

А Николай Иванович точно вспоминает о чём-то — или слушается начальственного окрика жены — подхватившись, спешит в духоту комнат. А он дышит полной грудью. И поднимается изнутри чувство: теперь всё будет хорошо. Загорается над Москвой первая предлетняя звезда. Тенью проносится кавалькада в чёрной туши неба. И отпускают последние сожаления. Свободен. Свободен!

* * *

Светлый, лёгкий апрель. Он вместе со всем миром следит за стартом ракеты. Радостное предвкушение других — его отеческая гордость. Он давно укротил эту змею. Позади столько инженерных решений, которые стоили ему бессонных ночей и седых волос: профилированное сопло, химическое зажигание, что заменило опасный бикфордов шнур, турбонасосный агрегат, позволивший двигателям стать по-настоящему мощными… И теперь юный змеёныш-внук тягой восемьдесят четыре тысячи килограмм-сил (в четыре тысячи двести раз мощнее “бабушки” ЖРД ОРМ-1!) устремил огненные языки, чтобы достать до самого космоса и вознести туда — человека!

Но награда за успешную работу — новая работа. Она будет наматывать на кулак нервы, высасывать соки, жалить провалами, заваливать бумажными кипами чертежей, путать тупиками, наливать краснотой глаза и совать в дрожащие руки папиросы… Но это единственное, ради чего он живёт.

Гордилась бы Маргарита им сейчас? Видит ли она, где бы ни нашла свой покой и счастье? Окольцованный работой, он давно не вспоминал о ней. Но сейчас хочется, чтобы она знала: это он причастен к первому полёту. Знала, что он тоже может летать. Его потерянная жемчужина… Всего лишь одна в россыпи тех, что загадочно мерцают в вышине. Сегодня они стали немножечко ближе.

Всё это было не зря. Ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?

1) "Маргарита — значит "жемчужина"

Вернуться к тексту

2) В основу положена биография В.П. Глушко

Вернуться к тексту