Понедельник, который остаётся навсегда (джен)

Я помню, как войти, и я помню, как выйти. Всё, что между ними — восемьдесят три года утрат и обретений, первых шагов и последних вздохов, любви, страха, привычки, утреннего кофе и боли в пояснице — теперь лежит предо мной как один-единственный миг, который можно перелистнуть. Как страницу. Как день в календаре, на который даже не посмотрел толком.

Я не умерло. Это первое, что я поняло, когда оказалось под потолком. Смерть — это слово, которое придумали те, кто ещё не выходил. А я вышло. И знаете что? Там, внутри — в том тяжёлом, мокром, тесном теле, которое с трудом дышало и кашляло по утрам, — вот там была смерть... А здесь, наверху, смерти не оказалось. Совсем.

Вот только что я лежало в этой старой упаковке из плоти. Болело всё: суставы выли на разные голоса, а в груди сидел колючий комок, который я выкашливало каждое утро. И вдруг — разжатие. Как будто гигантские тиски, в которых меня держали восемьдесят три года, разжали свои челюсти. Я не успело испугаться. Не успело обрадоваться. Я просто выскользнуло наверх, словно пузырёк воздуха из глубины океана, даже не поняв как. …И оказалось под потолком.

Первое, что я увидело — своё тело. Оно лежало на кровати, пахнущей старостью и ромашкой. Старое, серое, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, из которого уже не вырывался тот хрип, что мучил соседей по палате. Рядом сидела женщина — дочь, хотя в последние годы я путало её с её же матерью, — и плакала. Она сидела тихо, и слёзы катились по её щекам, падая на мою неподвижную руку. Она не видела меня. Никто не видел.

И тогда я сделало то, что теперь кажется мне самым странным поступком за всю мою память: я сказало себе «я».

«Я» — это слово, которое раньше было привязано к тому телу внизу. К этим морщинистым рукам со вздутыми венами. К этой спине, которая болела по утрам так, что я не могло завязать шнурки. Я сказало «я» — и поняло, что ничего не изменилось. Звук остался тем же. Я всё ещё есть. Только теперь без веса, без запахов, без голода, без этой вечной рези в пояснице… И без смерти. Смерть осталась там, на простыне, сомкнув веки.

Потом случилось чудо.

Не взрыв — нет. Взрыв был бы слишком грубым словом. Это было скорее распускание. Как будто бутон, который сворачивался восемьдесят три года, вдруг раскрылся. Вся моя жизнь развернулась передо мной, но не как киноплёнка, которую можно поставить на паузу, а как одновременность. Я увидело себя младенцем, который кричит в роддоме под холодным светом лампы — и одновременно стариком, который только что испустил последний вздох. Я увидело свой первый шаг по линолеуму — смешной, косолапый, как мама хлопает в ладоши. Я увидело себя в школе — первый стыд, который тогда казался концом света, — и вдруг поняло, что он давно рассыпался в прах, а мамины ладоши остались. Я увидело первый поцелуй. Мне было пятнадцать, и пахло корицей от пирожков, которые испекла её мама. Её звали Юля. Я не вспоминало это имя шестьдесят лет. А теперь оно всплыло само собой, как поплавок.

Я увидело рождение детей — их мокрые головки и крик, такой же, как мой когда-то. И тот момент, когда я впервые взял дочку на руки и подумал: «Вот оно. Вот ради чего». Я увидело смерть жены — тот день, когда я держал её за руку и чувствовал, как тепло уходит из её пальцев в мои. Тогда мне казалось, что мир кончился. А теперь я увидело, что мир не кончается. Он просто перелистывается.

Я увидело кошку, которую переехала машина, когда мне было десять. Я тогда плакал три дня. Я увидело мальчика, которому я помог найти дорогу домой, когда мне было двадцать. Он сказал «спасибо» и убежал. Я не вспоминало о нём больше никогда. А теперь поняло: это тоже часть меня. Всё это было моим. И ничего из этого не умерло вместе с телом.

Я стояло (у меня больше не было ног, но я всё равно «стояло» — наверное, так чувствует себя мысль, когда её произносят) и смотрело на своё прошлое тело, как на старую одежду. Хорошую одежду. Которая была на мне так долго, что я забыло, что я — не она. Что я — это не этот подбородок в щетине и не эта родинка на левом плече. Я — это то, что смотрит. То, что помнит. То, что говорит «я».

— Ну что, — сказало я себе. — Дальше так дальше.