Понедельник, который остаётся навсегда (джен)

Я помню, как войти, и я помню, как выйти. Всё, что между ними — восемьдесят три года утрат и обретений, первых шагов и последних вздохов, любви, страха, привычки, утреннего кофе и боли в пояснице — теперь лежит предо мной как один-единственный миг, который можно перелистнуть. Как страницу. Как день в календаре, на который даже не посмотрел толком.

Я не умерло. Это первое, что я поняло, когда оказалось под потолком. Смерть — это слово, которое придумали те, кто ещё не выходил. А я вышло. И знаете что? Там, внутри — в том тяжёлом, мокром, тесном теле, которое с трудом дышало и кашляло по утрам, — вот там была смерть... А здесь, наверху, смерти не оказалось. Совсем.

Вот только что я лежало в этой старой упаковке из плоти. Болело всё: суставы выли на разные голоса, спина по ночам превращалась в прогнившую колоду, под утро, чуть задремлешь, просыпалась глухая, злая боль в затылке, а в груди сидел колючий комок, который я выкашливало каждое утро. И вдруг — разжатие. Словно гигантские тиски, в которых меня держали восемьдесят три года, разжали свои челюсти. Я не успело испугаться. Не успело обрадоваться. Я просто выскользнуло наверх, словно пузырёк воздуха из глубины океана, даже не поняв как. …И оказалось под потолком.

Первое, что я увидело — своё тело. Оно лежало на кровати, пахнущей старостью и ромашкой. Старое, серое, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, из которого уже не вырывался тот хрип, что мучил соседей по палате. Рядом сидела женщина — дочь, хотя в последние годы я путало её с её же матерью, — и плакала. Она сидела тихо, и слёзы катились по её щекам, падая на мою неподвижную руку. Она не видела меня. Никто не видел.

И тогда я сделало то, что теперь кажется мне самым странным поступком за всю мою память: я сказало себе «я».

«Я» — это слово, которое раньше было привязано к тому телу внизу. К этим морщинистым рукам со вздутыми венами. К этой спине, которая болела так, что я не могло завязать шнурки. Я сказало «Я» — и поняло, что ничего не изменилось. Звук остался тем же. Я всё ещё есть. Только теперь без веса, без запахов, без голода, без этой вечной рези в пояснице… И без смерти. Смерть осталась там, на простыне, сомкнув веки.

Потом случилось чудо.

Не взрыв — нет. Взрыв был бы слишком грубым словом. Это было скорее распускание. Как если бы бутон, который сворачивался восемьдесят три года, вдруг раскрылся. Вся моя жизнь развернулась передо мной, но не как киноплёнка, которую можно поставить на паузу, а как одновременность. Я увидело себя младенцем, который кричит в роддоме под холодным светом лампы — и одновременно стариком, который только что испустил последний вздох. Я увидело свой первый шаг по линолеуму — смешной, косолапый, как мама хлопает в ладоши. Я увидело себя в школе — первый стыд, который тогда казался концом света, — и вдруг поняло, что он давно рассыпался в прах, а мамины ладоши остались. Я увидело первый поцелуй. Мне было пятнадцать, и пахло корицей от пирожков, которые испекла её мама. Её звали Юля. Я не вспоминало это имя шестьдесят лет. А теперь оно всплыло само собой, как поплавок.

Я увидело рождение детей — их мокрые головки и крик, такой же, как мой когда-то. И тот момент, когда я впервые взял дочку на руки и подумал: «Вот оно. Вот ради чего». Я увидело смерть жены — тот день, когда я держал её за руку и чувствовал, как тепло уходит из её пальцев в мои. Тогда мне казалось, что мир кончился. А теперь я увидело, что мир не кончается. Он просто перелистывается.

Я увидело кошку, которую переехала машина, когда мне было десять. Я тогда плакал три дня. Я увидело мальчика, которому я помог найти дорогу домой, когда мне было двадцать. Он сказал «спасибо» и убежал. Я не вспоминало о нём больше никогда. А теперь поняло: это тоже часть меня. Всё это было моим. И ничего из этого не умерло вместе с телом.

Я стояло (у меня больше не было ног, но я всё равно «стояло» — наверное, так чувствует себя мысль, когда её произносят) и смотрело на своё прошлое тело, как на старую одежду. Хорошую одежду. Которая была на мне так долго, что я забыло, что я — не она. Что я — это не этот подбородок в щетине и не эта родинка на левом плече. Я — это то, что смотрит. То, что помнит. То, что говорит «я».

— Ну что, — сказало я себе. — Дальше так дальше.

И тут я поняло, что я не одно.

Вокруг были другие. Я не видела их лица. Я чувствовало их, как чувствуешь теплоту воды, когда входишь в реку. Они были везде: под потолком, в стенах, в пылинках, танцующих в луче солнца. Их было много. Очень много. И все они когда-то были и людьми, и тиграми, и деревьями, и светом. Они не говорили словами, но я услышало вопрос. Чистый, как первый снег:

— Помнишь?

И я вспомнило.

Не только эту жизнь — а все. Не потому, что я пыталось. А потому, что память открылась сама, как дверь, в которую всегда мог войти, но забыл, где она.

Я вспомнило, как было женщиной в древнем городе, где пахло кедром и мёдом. Я растирала зерно между камнями и напевала песню без слов. Я ждала мужчину, который не пришёл. Я ждала его три дня, а потом перестала. Я высыпала еду за окно и легла спать. Наутро я проснулась другим человеком. Нет, не другим. Тем же — но без ожидания. И это было так легко.

Я вспомнило, как было солдатом. Я бежал по полю, и рядом падал тот, с кем мы час назад ели кашу из одного котелка. Я не успел испугаться. Копьё вошло в живот — не больно, больно было потом, когда я лёг на спину и увидел небо — не того «высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нём серыми облаками», которое позже так живописно в одной из своих книг описал мой сосед по имению. А чёрное, звёздное, равнодушное. Я подумало: «Как величественно». И умерло. И это было красиво.

Я вспомнило, как было тигром. Огромным, полосатым. Я шёл по снегу на мягких лапах, и снег скрипел. Впереди был запах оленя. Я не был голоден. Я просто хотел двигаться. Чувствовать, как работают мышцы под шкурой. Как дышит лес. Это было счастье — чистое, звериное, без единой мысли.

Я вспомнило, как было деревом. Я стояло на склоне холма триста лет. Я чувствовало, как сок поднимается по стволу весной, и это было слаще любого вина. Под моей корой жили муравьи. В моих ветвях пели птицы. Однажды в меня ударила молния, и я горело три дня. А потом выросло заново.

Я вспомнило, как было просто светом между жизнями. Тем самым светом, который люди видят на секунду перед тем, как закричать в первый раз. Долгим, тёплым светом, в котором нет ни боли, ни радости. Только покой. И этот покой был так хорош, что я могло бы остаться там навсегда. Но всегда находился тот, кто говорил: «Иди. Там интереснее».

— Выбирай, — сказали они сейчас.

И я посмотрело вниз, на землю. Сквозь крыши, сквозь бетон, сквозь провода — как будто мир вдруг стал прозрачным, как вода. Там, в одной из квартир, на продавленном диване, молодая пара держалась за руки. У неё еще не было большого живота — круглого, как луна. Она смеялась чему-то, что он только что сказал. Он целовал её в висок, и его губы задержались на секунду дольше, чем нужно для простого поцелуя. Но внутри неё, в тёплой темноте, зарождалось маленькое существо. Оно ещё не знало, что такое «я». Оно просто росло.

— Эту, — сказало я, даже не успев подумать. Слово вырвалось само, как вырывается имя любимого во сне. — Я хочу войти в этого ребёнка.

И тогда я поняло кое-что важное.

Я всё ещё помнило себя стариком. Я помнило вкус утреннего кофе, который пило всю жизнь. Я помнило свою дочь, которая плакала у кровати — сейчас она подняла голову и вытирала слёзы рукавом. Я помнило имя, которое носило восемьдесят три года. Я помнило всё. Но как только я войду в это новое тело — в этого ребёнка, который ещё даже не родился, — я всё забуду.

Не навсегда. Где-то глубоко, на дне, под всеми слоями памяти, это останется. Как остаётся вкус материнского молока, даже если ты вырос. Но я, которое сейчас думает этими словами, которая помнит, как пахло корицей в пятнадцать лет, исчезнет. Младенец закричит — и подумает, что его «я» началось только что. Что до него не было ничего.

Я замерло.

Время вокруг меня остановилось. Дочь застыла с рукавом у лица. Пылинки в воздухе замерли. Те другие — кто был вокруг — терпеливо ждали. Их терпение было бесконечным. Они уже проходили через это миллион раз.

— А если я не хочу забывать? — спросило я. — Если я хочу помнить, как звали мою жену? Если я хочу помнить, своих детей, что я уже жило?

Мне не ответили словами. Просто пришло понимание — мягкое, как мамина рука. Если я войду в новое тело со всей памятью прошлой жизни, я сойду с ума. Нельзя одновременно быть стариком, который потерял жену и оплакал её, и младенцем, который сосёт грудь и не умеет держать голову. Нельзя помнить смерть и учиться ползать. Нельзя помнить, рождение детей, и заново учиться улыбаться. Это не жестокость. Это милосердие. Это подарок.

— Значит, я умру по-настоящему? — спросило я. — Это «я» — то, которое сейчас здесь, которое помнит всё это — исчезнет?

И тогда я услышало Слово. Не звук — а Слово, которое прошло сквозь меня, как ветер сквозь листву.

— Нет. Ты просто перестанешь помнить, что было им. Но ты останешься. Ты всегда остаёшься. Память — это одежда. Ты меняешь одежду, но не перестаёшь быть собой. Ты сейчас — в одежде старика. Скоро ты наденешь одежду младенца. А потом — ребёнка, подростка, взрослого, опять старика. И каждый раз ты будешь думать, что это — всё. И каждый раз ты будешь ошибаться.

Я посмотрело на тело старика внизу. На свою дочь — она уже перестала плакать и теперь просто сидела, держа мою мёртвую руку в своих тёплых ладонях. На свои морщинистые руки, которые уже никогда не пошевелятся, никогда не погладят внучек по голове, никогда не зажгут огонь.

И вдруг я почувствовало не облегчение. Облегчение — это когда тебе становится легче, чем было. А мне стало легко. По-настоящему. Как будто из лёгких вынули тот колючий комок, который сидел там десятилетиями. Как будто я скинуло рюкзак, который тащило восемьдесят три года, даже не помня, что тащу.

Потому что я поняло: всё это время я боялось не смерти. Я боялось, что «я» перестанет звучать. Что наступит тишина — не та, в которой можно отдохнуть, а та, в которой ничего нет. Но оно не перестало. Оно звучало до того, как я вошло в того мальчика восемьдесят три года назад. Оно звучало до того, как я было тигром и деревом и светом. Оно будет звучать и тогда, когда этот новый ребёнок состарится, умрёт и снова станет выбором.

«Я» — это не память. «Я» — это тот, у кого память бывает. Память приходит и уходит, как дни недели. «Я» — это понедельник, который остаётся, даже когда неделя кончается.

Я посмотрело на живот той женщины. Он светился. Не метафорически — я реально видело свет, тёплый, золотистый, исходящий оттуда. И вдруг мне стало смешно. Потому что я вспомнило, как боялось первого дня в школе. Как боялось первого поцелуя. Как боялось, когда жена рожала. И каждый раз страх оказывался глупым. Каждый раз оказывалось, что бояться нечего.

— Знаете что? — сказало я тем, кто был вокруг. — А ведь это приключение.

Они не засмеялись — у них не было ртов. Но я почувствовало, что им смешно. Хорошо, тепло, по-доброму смешно.

— Я согласна забыть, — сказало я. И улыбнулось. Не горько, не мужественно — просто улыбнулось. Как улыбаются, когда знают, что сейчас будет что-то хорошее. — В конце концов, я уже столько раз это делало. Просто не помнила.

И я шагнуло в живот той женщины.

Это было похоже на ныряние в тёплую, густую реку. Свет снаружи померк, звуки стали далёкими-далёкими, как эхо в горах. Вокруг снова стало тесно и влажно, но теперь это было не мучительно, а уютно. Как в самом первом доме. Как в доме, который ты не помнишь, но твоё тело помнит.

Последнее, что я помню перед тем, как всё погасло — это был звук. Очень далёкий звук, пробившийся сквозь стенки матки, сквозь кожу, сквозь воду... Смех. Ребёнок смеялся. Или, может быть, это смеялось я — то старое я, которое уже начинало таять, как снег в апреле. Но таяние не было грустным. Это был снег, который превращается в воду, а вода — в реку, а река — в море, а море — в небо, а небо — в следующий снег.

А потом — темнота.

Не страшная. Не пустая. Тёплая, как одеяло, под которым спишь в холодную ночь.

А потом — свет.

Слепящий, белый, громкий. Холод ударил по коже — первый раз за девять месяцев. Воздух вошёл в лёгкие — и они закричали, потому что не знали, что делать с этим новым чудом под названием «дышать». Кто-то взял меня тёплыми руками. Кто-то плакал от счастья.

А потом я открыло глаза в первый раз.

Всё было расплывчатым, мокрым, незнакомым. Я увидело чьё-то лицо — большое, счастливое, бездонное. И в этом лице был целый мир.

И я подумало — без слов, просто ощущением:

«Ах вот оно что. Я не начиналось. Я просто проснулось. И кажется, впереди очень много интересного».