Путешествие (джен)

Гонец прибыл на Каладан на рассвете.

Небо над замком Атрейдес было цвета мокрого сланца. Тяжёлые волны Каладанского океана разбивались о базальтовые утёсы с тем размеренным постоянством, которое жители этой планеты впитывали с молоком матери и несли в себе всю жизнь: как якорь, как точку отсчёта, как напоминание о том, что существуют вещи, неподвластные ни политике, ни интригам, ни воле Падишах-императора. Герцог Лето Атрейдес стоял на открытой галерее восточного крыла и смотрел на воду. Он часто приходил сюда по утрам, до того как замок просыпался, до первых докладов советников и просьб об аудиенции, сюда, где можно было просто дышать и думать, не будучи Герцогом.

Адъютант возник в дверях галереи бесшумно, по-военному чётко, и замер, встав по стойке смирно.

Лето почувствовал его присутствие.

— Говори, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ваша светлость, курьер Гильдии. Личное послание. Императорская печать.

Теперь Герцог обернулся.

Конверт был таким, каким и должен быть конверт с имперской печатью: плотный, цвета слоновой кости, с тиснёным львом Коррино и пятью сургучными печатями, каждая из которых несла в себе дозу химического маркера, делавшего вскрытие без авторизации физически ощутимым — болезненным ожогом на пальцах. Подделать такое послание было теоретически возможно. Практически — нет.

Лето взял конверт, провёл большим пальцем по гербу. Печати растаяли одна за другой, опознав его ДНК.

Он читал медленно, дважды.

«Праздничные торжества по случаю дня рождения Его Императорского Величества Шаддама Четвёртого, Падишах-императора семидесяти миллионов миров, имеют честь пригласить Герцога Лето Атрейдеса с делегацией не более двенадцати человек свиты на Кайтейн. Лайнер Гильдии отправится по маршруту сбора в течение ближайших двадцати стандартных дней. Неявка без уважительной причины будет расценена как знак неуважения к короне.»

Последнее предложение было стандартной формулой вежливости. Угроза в нём тем не менее была вполне реальной.

Лето сложил письмо.

За его спиной океан продолжал бить о скалы — ровно, неустанно, равнодушно.

* * *

Дункан Айдахо нашёл Герцога в библиотеке за час до полудня. Лето стоял у карты — настоящей, голографической, с медленно вращающимися отметками систем — и что-то искал в ней взглядом.

— Едем? — спросил Дункан без предисловий. Так говорить с Герцогом мог позволить себе только он.

— Едем, — ответил Лето. — Начни подготовку делегации. Хавату сообщи сам, я не хочу слушать его предостережения раньше времени. Пол остаётся на Каладане.

Дункан кивнул, но медлил уходить.

— Что-то не так с приглашением?

— С приглашением всё в порядке. — Герцог помолчал. — Это меня и беспокоит.

* * *

Туфир Хават выслушал новость с лицом, которое за семьдесят лет службы научилось не выражать ничего — и поэтому выражало всё. Ментат закрыл глаза на несколько секунд.

Силой воли я привожу разум в движение.

Тысячи переменных выстраивались в цепочки, вероятности множились на вероятности, возможные намерения императора взвешивались на невидимых весах. Губы Хавата были тёмными — почти чёрными в утреннем свете — от сока Сафо, который он принял час назад. Этот цвет Дункан знал с детства и никогда не путал ни с чем другим: так выглядит ментат, когда его разум работает на пределе возможного.

— Приглашены и Харконнены? — спросил Хават, не открывая глаз.

— По протоколу — все великие дома.

— Значит, и Харконнены. — Ментат открыл глаза. — Нам нужно знать состав их делегации и гвардии до того, как мы взойдём на борт. Численность, офицерский состав, вооружение. И ещё одно — кто именно летит с Бароном. Глоссу Раббан управляет Арракисом, это мы знаем. Значит, Барон возьмёт с собой другого племянника.

— Фейд-Раута Харконнен, — сказал Дункан. — Младший.

— Младший. — Хават произнёс это слово так, словно взвешивал его. — Значит, Барон держит его при себе. Это интересно само по себе.

Дункан не стал спрашивать почему: он знал, что Хават скажет сам, когда сочтёт нужным.