Путешествие (джен)

Гонец прибыл на Каладан на рассвете.

Небо над замком Атрейдес было цвета мокрого сланца. Тяжёлые волны Каладанского океана разбивались о базальтовые утёсы с тем размеренным постоянством, которое жители этой планеты впитывали с молоком матери и несли в себе всю жизнь: как якорь, как точку отсчёта, как напоминание о том, что существуют вещи, неподвластные ни политике, ни интригам, ни воле Падишах-императора. Герцог Лето Атрейдес стоял на открытой галерее восточного крыла и смотрел на воду. Он часто приходил сюда по утрам, до того как замок просыпался, до первых докладов советников и просьб об аудиенции, сюда, где можно было просто дышать и думать, не будучи Герцогом.

Адъютант возник в дверях галереи бесшумно, по-военному чётко, и замер, встав по стойке смирно.

Лето почувствовал его присутствие.

— Говори, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ваша светлость, курьер Гильдии. Личное послание. Императорская печать.

Теперь Герцог обернулся.

Конверт был таким, каким и должен быть конверт с имперской печатью: плотный, цвета слоновой кости, с тиснёным львом Коррино и пятью сургучными печатями, каждая из которых несла в себе дозу химического маркера, делавшего вскрытие без авторизации физически ощутимым — болезненным ожогом на пальцах. Подделать такое послание было теоретически возможно. Практически — нет.

Лето взял конверт, провёл большим пальцем по гербу. Печати растаяли одна за другой, опознав его ДНК.

Он читал медленно, дважды.

«Праздничные торжества по случаю дня рождения Его Императорского Величества Шаддама Четвёртого, Падишах-императора семидесяти миллионов миров, имеют честь пригласить Герцога Лето Атрейдеса с делегацией не более двенадцати человек свиты на Кайтейн. Лайнер Гильдии отправится по маршруту сбора в течение ближайших двадцати стандартных дней. Неявка без уважительной причины будет расценена как знак неуважения к короне.»

Последнее предложение было стандартной формулой вежливости. Угроза в нём тем не менее была вполне реальной.

Лето сложил письмо.

За его спиной океан продолжал бить о скалы — ровно, неустанно, равнодушно.

* * *

Дункан Айдахо нашёл Герцога в библиотеке за час до полудня. Лето стоял у карты — настоящей, голографической, с медленно вращающимися отметками систем — и что-то искал в ней взглядом.

— Едем? — спросил Дункан без предисловий. Так говорить с Герцогом мог позволить себе только он.

— Едем, — ответил Лето. — Начни подготовку делегации. Хавату сообщи сам, я не хочу слушать его предостережения раньше времени. Пол остаётся на Каладане.

Дункан кивнул, но медлил уходить.

— Что-то не так с приглашением?

— С приглашением всё в порядке. — Герцог помолчал. — Это меня и беспокоит.

* * *

Туфир Хават выслушал новость с лицом, которое за семьдесят лет службы научилось не выражать ничего — и поэтому выражало всё. Ментат закрыл глаза на несколько секунд.

Силой воли я привожу разум в движение.

Тысячи переменных выстраивались в цепочки, вероятности множились на вероятности, возможные намерения императора взвешивались на невидимых весах. Губы Хавата были тёмными — почти чёрными в утреннем свете — от сока Сафо, который он принял час назад. Этот цвет Дункан знал с детства и никогда не путал ни с чем другим: так выглядит ментат, когда его разум работает на пределе возможного.

— Приглашены и Харконнены? — спросил Хават, не открывая глаз.

— По протоколу — все великие дома.

— Значит, и Харконнены. — Ментат открыл глаза. — Нам нужно знать состав их делегации и гвардии до того, как мы взойдём на борт. Численность, офицерский состав, вооружение. И ещё одно — кто именно летит с Бароном. Глоссу Раббан управляет Арракисом, это мы знаем. Значит, Барон возьмёт с собой другого племянника.

— Фейд-Раута Харконнен, — сказал Дункан. — Младший.

— Младший. — Хават произнёс это слово так, словно взвешивал его. — Значит, Барон держит его при себе. Это интересно само по себе.

Дункан не стал спрашивать почему: он знал, что Хават скажет сам, когда сочтёт нужным.

Хайлайнер Гильдии не был кораблём в том смысле, в котором это слово понимали пассажиры. Он не предлагал кают, салонов, обеденных залов или прогулочных палуб. Внутри его исполинского корпуса находился огромный стыковочный ангар — несколько сотен тысяч причальных мест, каждое из которых принимало фрегат так, как ладонь принимает монету. Фрегаты пристыковывались, фиксировались магнитными захватами, и с этого момента их пассажиры оставались на борту собственных кораблей до конца путешествия. Великие дома предпочитали именно такой порядок вещей: никаких чужих коридоров, никаких чужих слуг, никакой пищи, приготовленной неизвестно кем и неизвестно где. Собственный фрегат был территорией, каютой, крепостью — и единственным по-настоящему безопасным местом среди звёзд.

* * *

Планета встретила лайнер привычным зрелищем: густым промышленным небом, затянутым бурой дымкой нефтеперегонных комплексов, исполинскими заводскими башнями, которые с орбиты выглядели как кристаллы неизвестного минерала, выросшего из мёртвой почвы. Гьеди Прайм не делал вид, что является чем-то иным. Он был фабрикой, он был машиной, он был источником богатства рода Харконнен — и этим всё сказано.

Харконненский фрегат поднялся с поверхности тяжело, как это и подобало кораблю, несущему на борту больше людей, чем требовал протокол. Барон Владимир Харконнен не путешествовал налегке. Помимо обязательной делегации он взял полный взвод гвардии — двадцать четыре человека в чёрно-красных мундирах, отобранных лично Питером де Врие по критериям, которые ментату одному были известны. Среди них было несколько человек, чьи личные дела в реестрах отличались примечательной краткостью. Такая краткость обычно означала одно из двух: либо человек прожил очень скромную жизнь, либо кто-то позаботился о том, чтобы она выглядела таковой.

Барон поднялся на борту в большом кресле-антиграве, которое несли четверо безмолвных слуг. Тело его, раздутое до чудовищных размеров болезнью, которую он никогда не называл вслух, требовало постоянной поддержки, однако сам он, казалось, не испытывал по этому поводу ни малейшего стеснения. Напротив: он использовал своё физическое состояние как оружие. Люди, видевшие его впервые, тратили первые минуты на то, чтобы скрыть отвращение или удивление — и в эти минуты Барон изучал их с хирургической точностью.

За ним шёл Фейд-Раута.

Племяннику Барона было семнадцать лет — возраст, в котором большинство юношей ещё не знают, чем хотят заниматься в жизни. Фейд знал. Это читалось в том, как он двигался: с той текучей, почти ленивой грацией, которая даётся либо природой, либо многолетними тренировками, и которую Фейд получил обоими путями сразу. Красивый, темноволосый, с глазами, в которых за поверхностным весельем жила холодная внимательность.

Замысел Барона был прост в своей жестокой элегантности. Раббан — Зверь Раббан, как его называли, — уже который год выжимал из планеты и её населения всё возможное. Людей ломали, облагали непосильными налогами, убивали за малейшее неповиновение. Раббан делал это с удовольствием, потому что был тем, кем казался: грубым, жестоким и недалёким инструментом, лишённым воображения. Когда население Арракиса будет доведено до предела, Барон уберёт Раббана и пришлёт Фейда. Молодого, блистательного, великодушного по сравнению со своим предшественником. Люди, измученные годами террора, встретят его как спасителя и освободителя. Они будут благодарны. Они будут лояльны. И тогда Харконнены получат Арракис не как лен от Императора, а как преданную вотчину.

Питер де Врие замыкал процессию: бледный, с тонкими губами, окрашенными соком Сафо в цвет запёкшейся крови. Ментат двигался чуть позади Барона, всегда точно в нужном месте, он беззвучно шевелил губами.

Силой воли я привожу разум в движение.

Переменные складывались, вероятности вычислялись, план просчитывался на три хода вперёд, затем на пять, затем на десять.

Когда фрегат вошёл в стыковочный ангар и захваты с глухим лязгом зафиксировали его на причальном месте, Барон откинулся в кресле и долго смотрел в иллюминатор на серые внутренние стены хайлайнера.

— Они уже здесь? — спросил он наконец.

— Икс и Ричез — да, — ответил де Врие. — Атрейдесы — последние на маршруте. Каладан.

— Разумеется Каладан. — Барон позволил себе маленькую улыбку.

Барон посмотрел на племянника, стоявшего у противоположного иллюминатора с выражением вежливой скуки на лице.

— Фейд. Ты слышишь, о чём мы говорим?

— О том, что Атрейдесы присоединятся последними, — сказал Фейд, не оборачиваясь. — И о том, что это якобы что-то означает.

— Всё что-то означает, мой мальчик. Запомни это.

Фейд наконец повернулся. Улыбнулся — той улыбкой, которая не давала понять, что за ней стоит.

— Я запомню, дядя.

* * *

Иксианский фрегат был меньше харконненского, но выглядел так, словно каждый сантиметр его корпуса был продуман с той педантичной тщательностью, которую икситяне вкладывали во всё, что создавали. Никакой лишней массы. Никакой лишней поверхности. Только функционал, доведённый до совершенства.

Граф Мордекай Резеф — высокий, сухой человек лет шестидесяти с манерами академика и глазами торговца — поднялся на борт в сопровождении небольшой, но тщательно подобранной свиты. Гвардия Икса одевалась скромно: серые мундиры без лишних знаков различия, однако те, кто разбирался в подобных вещах, могли заметить, что двигались эти люди с профессиональной экономностью, характерной для бойцов, которым не нужно производить впечатление, потому что они знают, на что способны.

Ричез был третьим. Некогда соперничавший с Иксом в технологическом могуществе, теперь пребывавший в состоянии медленного, неизбежного упадка. Граф Иблин Ричез взошёл на борт своего фрегата с видом человека, знающего, что он уже не тот, кем был, но умеющего носить это знание, не сгибаясь. За ним — дочь, двое советников, казначей с лицом перманентно озабоченным, личный врач и гвардейский эскорт в потёртых, но безупречно подогнанных мундирах. Гвардейцев было всего двенадцать — меньше, чем у любого другого дома, — и это тоже что-то говорило о положении Ричеза, если уметь читать подобные знаки.

Делегация заняла своё место в ангаре.

Последним на маршруте стоял Каладан.

Лайнер вышел на орбиту в предвечерних сумерках планеты, когда океан внизу потемнел до цвета кованого железа и только на западе горизонт ещё хранил тонкую полоску угасающего золота. С орбиты планета выглядела как живая: непрерывное движение облаков, блеск воды, зелёные пятна континентов. Атрейдесский фрегат поднялся точно по расписанию — ни минутой раньше, ни минутой позже. Это тоже был жест: дом Атрейдес уважает точность.

Лето Атрейдес поднялся на борт своего фрегата пешком, без лишних церемоний. Рядом шагали Хават и Дункан Айдахо, сзади — два десятка гвардейцев в зелёно-чёрных мундирах, подобранных Дунканом лично из лучших бойцов, каких он мог найти на Каладане. Замыкал процессию доктор Юэ.

Веллингтон Юэ был тихим человеком — тихим настолько, что иногда казалось, будто он намеренно уменьшает своё присутствие в пространстве, стараясь занимать как можно меньше места в поле зрения окружающих. Невысокий, сутулый, с длинными тёмными волосами, перехваченными простым кольцом, и с татуировкой школы Сук на лбу: ромбом с тонкими линиями, которые посвящённый мог читать как открытую книгу. Книга эта говорила следующее: этот человек прошёл имперское кондиционирование. Его лояльность не является вопросом характера или личного выбора — она вшита в него глубже, чем любое убеждение, глубже, чем страх, глубже, чем инстинкт самосохранения. Ни один воспитанник школы Сук не предал своего патрона за всю историю существования школы. Это было медицинским фактом. Человек, чья лояльность сломана, умирает прежде, чем успевает совершить предательство. Это показывала татуировка. Именно за это платили великие дома, нанимая сукских врачей.

Юэ нёс небольшой медицинский кофр и смотрел в пол.

Он не знал, что является главной целью этого путешествия для одной из делегаций на борту. Он не знал, что где-то в застенках содержится его жена — живая, но едва живая. И кондиционирование, которое должно было его защитить, в конечном счёте станет оружием против него самого, но это случится позже.

Пока что он просто смотрел в пол и нёс свой кофр.

* * *

Когда фрегат вошёл в ангар и занял последнее свободное причальное место, Хават встал рядом с Герцогом у обзорного экрана. Ментат молчал дольше, чем обычно.

Силой воли я привожу разум в движение.

Переменные выстраивались — медленнее, чем хотелось бы, потому что данных было недостаточно, а недостаток данных сам по себе являлся данными.

— Они все здесь, — сказал он наконец. — В одном месте. Каждый — в своём фрегате.

— Это звучит безопасно, — заметил Дункан.

— Это звучит так же, как должна звучать ловушка. — Хават не отрывал взгляда от экрана. Губы его в полумраке рубки казались почти чёрными. — Каждый дом изолирован на своём фрегате. Пространство лайнера между нами — нейтральное. Никто его не контролирует, кроме команды Гильдии. А команда Гильдии занята своим делом.

Дункан медленно повернулся к нему.

— Ты думаешь, что кто-то воспользуется этим пространством?

Хават наконец оторвался от экрана и посмотрел на него с видом человека, у которого есть ответ, но который не уверен, что хочет его произносить вслух.

— Я думаю, если бы мне нужно было сделать что-то незаметно, здесь и сейчас было бы лучшее место и лучшее время.

Герцог стоял чуть в стороне и слушал молча. Лицо его не выражало ничего. Но пальцы правой руки, которые он держал за спиной, медленно сжались в кулак.

* * *

В танке навигатора, заполненном оранжевым туманом пряного газа, неподвижно парило существо, которое когда-то было человеком. Навигатор Эдрик — тридцать лет на маршрутах Гильдии — обрабатывал вероятностные пространства финального прыжка. Синеватое свечение его кожи отражалось в стеклянных стенках танка — след многолетнего насыщения пряностью, превратившей его глаза в два тёмно-синих провала, в которых уже не читалось ничего человеческого, только бесконечные вероятности возможных путей сквозь сложенное пространство.

Маршрут к Кайтейну был прост. Он проходил его восемнадцать раз. Он знал каждую вероятностную складку этого перехода так же хорошо, как человек знает собственный дом в темноте.

* * *

В служебном коридоре между третьим и четвёртым ярусами стыковочного ангара двое людей в унифицированных технических костюмах без знаков различия остановились у панели управления системой наблюдения. Один открыл панель. Второй достал небольшой инструмент.

Работа заняла меньше четырёх минут.

Камеры наблюдения продолжали мигать зелёными огнями: всё штатно, всё в порядке. На мониторах в рубке команды «Сигизмунда» по-прежнему отображались коридоры и переходы — пустые, тихие, такие же, как всегда.

Только теперь это была запись. Сделанная час назад.

Двое людей в технических костюмах беззвучно двинулись дальше — туда, где в конце служебного перехода находился технический доступ к системе вентиляции навигаторского танка. В небольшом контейнере, который нёс первый из них, находилось вещество, синтезированное на Гьеди Прайм лучшими химиками, каких деньги Харконненов могли купить или запугать. Вещество не имело запаха. Оно смешивалось с пряностью, не разрушая её структуры. И то, что оно делало с сознанием навигатора в сочетании с пряным газом, не поддавалось точному прогнозированию.

Это последнее обстоятельство беспокоило Питера де Врие больше всего остального. Он рассчитал вероятности. Он взвесил риски.

Силой воли я привожу разум в движение.

Результаты анализа его не успокоили, но приказ был отдан, и отменять его было поздно.

Двое людей в технических костюмах исчезли в темноте коридора. За ними не осталось ничего, кроме тишины и зелёных огней камер, честно транслировавших то, чего больше не было.

Диверсанты вернулись через сорок минут после старта.

Де Врие встретил их в техническом отсеке харконненского фрегата — небольшом помещении за кормовыми двигателями, куда никто никогда не заходил без причины. Первый из них — невысокий, с лицом настолько обыкновенным, что его невозможно было запомнить, — кивнул коротко. Второй молча поставил на пол пустой контейнер.

— Всё? — спросил де Врие.

— Всё, — сказал первый. — Точно по расчёту. Поступление в камеру началось через три минуты после старта.

Де Врие отпустил их движением пальца и остался один.

Силой воли я привожу разум в движение.

Он закрыл глаза. За закрытыми веками разворачивалась схема — не визуальная, не словесная, а та особая ментатская структура, которая не имеет аналогов в обычном мышлении: чистая вероятность, живая и пульсирующая. Прыжок уже шёл. Навигатор Эдрик в своём танке обрабатывал пространство-время, прокладывал путь сквозь сложенную вселенную, и где-то в этом процессе, в какой-то точке между здесь и там, смесь пряности и препарата тихо делала своё дело.

Никто на борту ничего не почувствует. Это было самым изящным во всём плане: лайнер Гильдии путешествует, не двигаясь с места. Пространство складывается вокруг него, и когда навигатор теряет нить, он просто перестаёт держать складку. Для пассажиров на борту фрегатов не происходит ничего. Никакого толчка, никакого сигнала тревоги. Просто в какой-то момент лайнер оказывается не там, где должен был оказаться.

Где именно — де Врие не знал. Это была единственная переменная, которую он не мог рассчитать.

Он открыл глаза.

Юэ ждал его в соседнем помещении.

* * *

Доктора взяли тихо — так, как берут людей, которые не ожидают опасности.

Двое гвардейцев, один удар по затылку, и всё. Никакой крови, никакого шума.

Когда Юэ пришёл в себя, он лежал в кресле с фиксаторами на запястьях и щиколотках и смотрел в потолок незнакомого помещения. Голова болела. Медицинский кофр стоял в углу, закрытый, нетронутый: этот жест был намеренным.

— Доброй ночи, доктор, — сказал де Врие, входя.

Юэ не ответил. Он смотрел на татуировку на собственном лбу, отражавшуюся в полированной поверхности потолочной панели, и понимал, что происходящее невозможно. Что бы с ним ни делали, кондиционирование сработает раньше, чем он сможет причинить вред своему патрону. Это было физиологией.

Де Врие сел напротив, положил на колени небольшую плоскую коробку и открыл её.

— Я собираюсь объяснить вам, что будет происходить, — сказал он, — потому что это сэкономит нам обоим время. Вы умный человек. Школа Сук не обучает глупых.

— Что бы вы ни планировали, — сказал Юэ ровным голосом, — это не сработает. Вы это знаете.

— Это знают все, — согласился де Врие.

Он произнёс это почти скучающим тоном — тоном инженера, описывающего технический процесс. Именно этот тон был страшнее всего.

* * *

То, что происходило в следующие несколько часов, можно описать словом «процесс». Де Врие работал. Работал так, как работает ментат, когда снимает все ограничения и позволяет разуму работать, не отвлекаясь ни на что другое.

Препараты, купленные у Тлейлаксу за сумму, которую де Врие предпочитал не называть вслух даже наедине с собой, делали три вещи одновременно.

Первое: они держали Юэ живым несмотря на то, что кондиционирование пыталось остановить его сердце.

Второе: они создавали в нейронных связях микроскопические окна — моменты пластичности.

Третье: они делали эти окна невыносимыми.

Силой воли я привожу разум в движение.

Де Врие просчитывал каждый следующий шаг в режиме реального времени, корректируя дозировку, меняя последовательность, реагируя на каждое изменение в состоянии Юэ с ловкостью, которая граничила с чем-то нечеловеческим. Боль. Потом — резкое наслаждение. Потом снова боль, сильнее. Потом — голос, тихий и монотонный, произносящий специально подобранные слова.

Рианна.

Де Врие знал это имя. Он знал всё, что нужно было знать: где она находится и в каком состоянии. Он не угрожал. Он просто рассказывал.

Кондиционирование держалось. Де Врие ожидал этого. Он не торопился.

Часы шли. Препараты менялись. Голос не прекращался. В какой-то момент что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Что-то в глазах доктора, которые до этого момента смотрели в никуда с той отстранённостью, которую даёт либо медитация, либо шок.

Они начали смотреть.

Де Врие остановился. Это тоже было частью метода: знать, когда остановиться.

— Она жива? — спросил наконец Юэ. Голос его был почти неузнаваем — тихий, хриплый, содранный до основания.

— На данный момент — да, — ответил де Врие.

— Вы лжёте.

— Ментаты не лгут без причины. Это нерационально. — Де Врие чуть наклонил голову. — Она жива, доктор. Это правда. Остальное зависит от вас.

Снова тишина. Юэ смотрел на свои руки, зафиксированные в захватах. На татуировку на лбу — в отражении. Де Врие видел, как за этим взглядом происходит что-то, для чего тоже не было слов: не решение, потому что решения принимают свободно, а что-то другое. Что-то похожее на то, как рушится здание: не взрывом, а долгим, тихим оседанием, когда фундамент уходит и стены складываются внутрь сами собой.

Кондиционирование строилось на одном абсолютном принципе: защита патрона превыше всего. Это было сильнее страха, сильнее боли, сильнее инстинкта выживания. Это было сильнее почти всего.

В какой-то момент Юэ перестал смотреть на отражение татуировки.

Де Врие выпрямился и закрыл коробку с препаратами. Снял фиксаторы с запястий Юэ.

— Вы можете cесть, — сказал он. — Вам принесут воды.

Юэ сидел. Смотрел на собственные запястья.

— Что вам нужно? — спросил он.

Голос был другим. Не сломанным: сломанные голоса дрожат или пусты. Этот был ровным. Очень ровным. С той особой тишиной внутри, которая бывает после того, как принято решение: не то, которое выбираешь, а то, которое просто оказывается единственно возможным.

Де Врие ответил. Коротко, чётко, без лишних слов.

Юэ слушал не перебивая.

Когда де Врие закончил, доктор некоторое время молчал. Потом кивнул — один раз, почти незаметно.

— Хорошо.

Де Врие вышел из помещения и закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Успех. Теперь Юэ верен только одному, верен без остатка, верен идее мести Барону, и ради этой мести он сделает всё, убьёт, предаст, пойдёт на любую подлость, если будет верить, что его действия позволят ему отомстить. Вот только отомстить у него не выйдет: он никогда не будет столь близко к Барону, чтобы сделать такую попытку.

Силой воли я привожу разум в движение.

Переменные перестраивались. План, который должен был иметь одно завершение, теперь приобретал другую форму. Лайнер находился не там, где должен был.

Сигнал тревоги не был громким.

Гильдия не практиковала громких сигналов: это было бы неуместно на корабле, чьи пассажиры являлись главами великих домов и чьи нервы стоили дороже, чем большинство планет. Вместо сирены по внутренней связи прошёл короткий тональный сигнал — три ноты, нисходящие — и голос вахтенного офицера произнёс спокойно и без интонаций:

— Внимание. Нештатная ситуация. Капитан просит представителей всех делегаций оставаться на борту своих фрегатов до получения дальнейших инструкций.

На мостике было тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда люди понимают масштаб происходящего и инстинктивно перестают производить лишний шум. Капитан Ормус стоял перед обзорным экраном и смотрел туда, куда смотреть не хотелось.

Снаружи не было того, что должно было быть.

Темнота открытого космоса с её звёздами и туманностями. Ни одного маяка. Ни одного ориентира, по которому можно было бы определить положение в пространстве.

— Состояние навигатора? — спросил Ормус, не оборачиваясь.

— Без изменений. Навигатор Эдрик находится в состоянии глубокой прострации. Реакции на внешние раздражители отсутствуют. Физиологические показатели стабильны, но сознание... — Пауза. — Сознание недостижимо. Мы не можем установить с ним контакт.

— Сколько времени займёт восстановление?

— Я не могу ответить на этот вопрос, капитан. Мы никогда не видели подобного состояния.

Ормус наконец повернулся.

— Никогда?

— Никогда, — повторил медик, и в этом слове было всё, что он не стал говорить вслух.

— Свяжитесь с фрегатами. Всеми. Я прошу глав делегаций прибыть для переговоров.

Вахтенный поднял на него взгляд.

— Это нарушает протокол нейтралитета, капитан. Гильдия не...

— Гильдия, — сказал Ормус тихо и очень чётко, — не знает, где находится. Протокол нейтралитета подождёт.

* * *

Они собрались в служебном отсеке третьего яруса. Гильдия наспех расставила кресла вокруг центрального стола: тяжёлого, утилитарного, явно не предназначенного для совещаний. Свет здесь был холодным и ровным, без теней, без полутонов. Помещение не располагало к церемониям.

Первым прибыл Барон. Его кресло-антиграв проплыло через люк с той невозмутимостью, которую он умел принимать в любой ситуации, как будто таким и должно быть совещание посреди неизвестной пустоты, и именно он всегда знал, что к этому придёт. Фейд-Раута вошёл следом, остановился за левым плечом дяди и скрестил руки. Де Врие занял место на шаг позади: там, откуда было видно всех.

Силой воли я привожу разум в движение.

Данные поступали непрерывно. Лица, позы, микродвижения — всё это складывалось в структуру, которую де Врие читал так же легко, как другой человек читает слова. Атрейдесы ещё не вошли, но уже было ясно, что Хават знает больше, чем показывает. Это читалось в том, как он вошёл: слишком спокойно для человека, которого ситуация застала врасплох.

Лето Атрейдес вошёл вместе с Хаватом и Дунканом Айдахо. Герцог сел напротив Барона, и между ними на секунду установился тот особый контакт взглядов, который не является ни приветствием, ни угрозой, а чем-то третьим: молчаливым признанием присутствия противника.

Капитан Ормус встал во главе стола и изложил происходящее коротко и чётко: навигатор недееспособен, местоположение неизвестно, навигационные системы не опознают ни одного ориентира в доступном диапазоне сканирования. Лайнер цел, команда в порядке, жизнеобеспечение функционирует штатно. Восемь месяцев ресурсов при штатном потреблении.

— Гильдия обязана иметь протокол на случай утраты навигатора, — сказал Хават. — Что предусматривает протокол?

— Протокол предусматривает экстренный запрос к ближайшей гильдейской станции. Через навигационный маяк. — Ормус положил руки на стол. — Мы не можем определить, где находится ближайшая гильдейская станция. Потому что мы не можем определить, где находимся мы сами. Маяки работают в известном пространстве. Мы находимся за пределами известного пространства.

Тишина стала другой по качеству.

— Навигаторы не теряют сознание без причины, — сказал Лето Атрейдес негромко. — Что произошло с навигатором и как это произошло?

Вопрос Герцога повис над столом.

Ормус смотрел прямо перед собой.

— Доказательств постороннего вмешательства нет. Обвинения без доказательств в нашем положении — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Что первостепенно, так это то, что мы живы, что у нас есть восемь месяцев ресурсов, и что мы не знаем, где находимся. Это и есть задача. — Лето обвёл взглядом стол. — Каждый фрегат получит сектор и курс. Каждый уходит самостоятельно, на собственной тяге. Приказ — сканировать всё доступное пространство, собирать данные и вернуться через тридцать шесть стандартных часов.

Никто не произносил вслух очевидного: что если кто-то не вернётся, это тоже будет информацией. Просто другого рода.

Хават стоял рядом с Герцогом, пока делегации расходились, и смотрел на удаляющуюся спину Барона.

— Это они, — сказал он совсем тихо, только для Лето.

— Я знаю, — ответил Герцог так же тихо.

— Но зачем? Навигатор... это не просто диверсия. Это катастрофа. Даже для Харконненов.

— Возможно, результат оказался не таким, какой они планировали.

Силой воли я привожу разум в движение.

Версии выстраивались и рассыпались, выстраивались снова, принимали другую форму. Ни одна не давала полной картины: слишком мало данных. Слишком много неизвестных.

* * *

Иксианский фрегат ушёл первым. Резеф лично стоял на мостике: редкость для человека его положения, но объяснимая. Граф был инженером по образованию и мышлению, и в кризисных ситуациях всегда возвращался к тому, в чём был уверен. В данных.

Первые шесть часов не дали ничего. Пустота за бортом была абсолютной: ни звёзд, которые можно было бы опознать, ни объектов, достаточно крупных, чтобы дать ориентир.

На восьмом часу что-то изменилось.

— Масса, — сказал сканирующий офицер внезапно. — Планетарная масса. Впереди по курсу, примерно сорок миллионов километров.

— Уточните.

— Уточняю. — Пауза. — Планета. Атмосфера есть. Кислородная составляющая — да. Тепловые сигнатуры — есть. Характер неравномерный. — Офицер поднял взгляд от консоли. — Граф, там живут люди.

Резеф выпрямился. Несколько секунд смотрел на экран, где медленно разворачивалось изображение: тёмный шар с подсвеченным атмосферным ободом, и на его поверхности тусклые, но отчётливые точки тепла, расположенные с той регулярностью, которую создаёт только разум.

— Связь, — сказал он. — Пассивный режим. Слушайте все диапазоны. Ничего не передавайте.

* * *

Связист работал молча минут двадцать. Сигналов было много — неожиданно много для системы, которая не значилась ни в одном известном реестре. Военные частоты, гражданские, технические служебные передачи. Несколько языков, большинство из которых связист узнавал: стандартный имперский, несколько диалектов.

Резеф читал транскрипты.

Читал долго.

Потом перечитал снова: с самого начала, медленно, слово за словом, с тем выражением человека, который понимает, что совершает ошибку восприятия, и пытается найти, где именно.

Ошибки не было.

— Дата, — сказал он связисту. — В этих передачах упоминается датировка?

Офицер назвал число.

Но это невозможно!

Резеф поставил планшет на консоль.

— Перестаньте повторять слово «невозможно», — сказал Резеф тихо. — Оно не помогает.

Он снова взял планшет. Посмотрел на дату. Перевёл взгляд на тепловые сигнатуры на экране: живые, организованные, принадлежащие людям, которые в данный момент вели войну. Великую войну, о которой Резеф знал из исторических архивов.

Батлерианский джихад.

— Свяжитесь с лайнером, — сказал Резеф. — Немедленно. Скажите капитану Ормусу, что нам нужен общий совет. — Он помолчал. — И скажите, чтобы остальные фрегаты вернулись. Разведка завершена.

Связист смотрел на него.

— Что мне сказать, если они спросят, что мы нашли?

Резеф посмотрел в экран. На тёмный шар с огнями на поверхности: огнями войны, которой не должно быть, которая должна была остаться в архивах и учебниках, а не здесь, в реальном времени, за бортом иксианского фрегата.

— Скажите, что мы нашли проблему, — ответил он. — Значительно большую, чем та, с которой мы начинали.

Совещание началось в третий раз за двое суток, и на этот раз никто не торопился его заканчивать.

Резеф изложил данные методично, без украшений: так же, как это умеют делать люди, привыкшие говорить с инженерами. Факт, факт, вывод, факт. Записи перехваченных передач были воспроизведены дважды. Навигационные данные выведены на общий экран. Датировка — красным, крупно.

Тишина после доклада длилась достаточно долго, чтобы стать неловкой.

— Это мистификация, — сказал де Врие первым. Тон его был ровным, почти скучающим: тон ментата, отметающего неудовлетворительную гипотезу. — Сигналы могут быть синтезированы. Датировка подделана.

— Чья мистификация? — спросил Резеф без раздражения. — Моя? Я принёс эти данные.

— Именно поэтому подозрение в первую очередь падает не на вас.

Силой воли я привожу разум в движение.

Де Врие говорил, но одновременно просчитывал: иксианцы не лгут, потому что ложь такого масштаба не даёт им ничего, чего они не могли бы получить проще. Значит, данные достоверны. Значит, вывод, к которому они ведут, тоже достоверен.

— Это не мистификация, — сказал Хават. — Я вижу три независимых источника подтверждения в этих данных, которые невозможно согласовать между собой при фальсификации без доступа к архивам такого уровня, которого не существует ни у одного из присутствующих домов. Это реально.

Де Врие посмотрел на него. Помолчал. Кивнул — едва заметно. Этот обмен не остался незамеченным.

* * *

Резеф заговорил первым — чётко, без обиняков:

— Мы находимся в точке, предшествующей величайшей катастрофе в истории человечества. Джихад уничтожит большую часть технологического наследия Старой Империи: знания, которые человечество не смогло воссоздать за десять тысяч лет после. Библиотеки. Производственные комплексы. Исследовательские центры. Всё это будет сожжено. У нас есть возможность этого не допустить. Это наша ответственность.

— Ответственность, — повторил Лето негромко. — И уникальный доступ к технологиям, которые сделают ваш дом богатейшим в Империи.

— Я не собираюсь делать вид, что у меня нет интересов. Это было бы неуважением к присутствующим. Да, я хочу эти технологии. Я также хочу, чтобы они не были уничтожены. Обе эти вещи правдивы одновременно, и я не вижу в этом противоречия.

— История уже случилась, — повторил Лето медленно. — Но мы в ней участвуем. Прямо сейчас. И наши действия — это тоже часть истории. Я не против вмешательства. Я против вмешательства ради наживы при безразличии к людям, которые умирают за бортом этого корабля.

* * *

Все взгляды обратились к Барону.

Владимир Харконнен молчал уже несколько минут: откинулся в кресле-антиграве, сложил пальцы домиком и смотрел куда-то в пространство над головами собравшихся. Де Врие стоял за его спиной с лицом абсолютно непроницаемым.

Силой воли я привожу разум в движение.

Когда Барон заговорил, голос его был другим: не тем ленивым, слегка насмешливым тоном, который он использовал обычно, а каким-то более низким, более медленным, с той весомостью, которая бывает у слов, когда за ними стоит нечто большее, чем просто слова.

— Я слушал вас, — сказал он. — И я думал о наших предках. О тех, кто жил в то время, которое сейчас разворачивается за бортом этого корабля. Они не выбирали эту войну. Им её навязали. И они воевали не за технологии, не за преференции, а за само право человека оставаться человеком, а не ресурсом. Мы — их потомки. Дома Харконнен, Атрейдес, Икс, Ричез, все мы существуем потому, что они выстояли. И сейчас, когда судьба привела нас именно сюда, именно в этот момент... я не намерен посрамить их память.

Пауза была точно выверенной.

— Я поддерживаю позицию Герцога Атрейдеса. Человеческие жизни — прежде всего. Остальное — потом. И я призываю вас, всех, отложить всё, что разделяет наши дома, до тех пор, пока мы не вернёмся домой. — Он посмотрел на Лето прямо, без обычной иронии. — Я готов к этому, Герцог. Вопрос в том, готовы ли вы принять мою руку.

Икс и Ричез услышали главное: им не будут мешать. Хават смотрел на Барона с тем выражением, с которым смотрят на красивое и опасное животное: с максимальным вниманием и полным отсутствием доверия.

Лето Атрейдес смотрел на Барона долго. За этим взглядом была вся история двух домов: поколения вражды, предательств, поколения крови. Но было и другое. За бортом этого корабля люди умирали в войне, которую Лето знал только по хроникам.

Он протянул руку.

— Готов, — сказал он просто.

Барон пожал её. Крепко, неожиданно крепко, и улыбнулся той улыбкой, которую только Фейд-Раута, мог правильно прочитать. Племянник прочитал её и ничем не выдал того, что прочитал.

Хават изложил историческую канву сухо и точно, как и подобало ментату: без эмоций, только факты и их следствия. Убийство ребёнка Серены Батлер роботом Эразмом. Момент, в который личное горе одной женщины превратилось в пожар, охвативший обитаемую вселенную. Джихад и без того назрел: напряжение между человечеством и думающими машинами копилось десятилетиями, но именно эта смерть стала искрой, которая не позволила огню остаться управляемым.

— Если мы предотвратим это убийство, — сказал Хават, — мы не остановим джихад. Он уже начался. Но мы можем изменить его характер. Ярость без этой искры — это другая ярость. Более управляемая. Способная слышать доводы о том, что не всякая машина является врагом, и не всякая инфраструктура заслуживает уничтожения.

— Сколько людей погибло не в боях, а от коллапса систем жизнеобеспечения? — спросил Резеф.

— Больше, чем в боях, — ответил Хават просто. — Значительно больше. Планеты, полностью зависевшие от машинного управления климатом, ирригацией, медициной. Когда инфраструктура была уничтожена, они просто перестали быть пригодными для жизни.

— Значит, задача конкретная, — сказал Лето. — Найти Серену Батлер. Найти Эразма. И сделать так, чтобы они не оказались в одной точке в нужный момент.

— Первое возможно. Если у нас есть точные координаты и достаточно времени.

— У нас есть данные, — сказал Хават. — Неполные, но достаточные для начала.

Лето кивнул и посмотрел на Барона.

— Вы говорили о людях. Нам понадобятся люди.

Барон ответил без паузы:

— Все мои гвардейцы в вашем распоряжении, Герцог. Берите сколько нужно. Де Врие обеспечит координацию с нашей стороны.

* * *

Барон приказал де Врие задержаться. Они остались вдвоём в пустеющем отсеке: Барон в кресле-антиграве, де Врие стоял в той позиции, которую занимал всегда: достаточно близко, чтобы говорить тихо, достаточно далеко, чтобы видеть лицо.

Барон молчал долго. Смотрел на закрывающийся за последним советником люк. Потом улыбнулся медленно, с тем удовольствием, которое бывает у человека, обнаружившего, что всё складывается лучше, чем он рассчитывал.

— Ты всё слышал, — сказал он наконец.

— Я всё слышал, — подтвердил де Врие.

— И что ты думаешь?

Силой воли я привожу разум в движение.

— Я думаю, что вы предложили Герцогу верёвку, — сказал де Врие. — И он сам завяжет её на своей шее.

Барон тихо засмеялся: не злобно, а с удовольствием знатока.

— Именно. — Он сложил пальцы домиком. — Если план удастся, а он удастся, потому что Лето Атрейдес делает то, за что берётся, слава достанется Герцогу. Человек, изменивший ход джихада. Спаситель миллионов. Гильдия не потерпит того, кто ломает устоявшийся порядок вещей. Сестринство не любит тех, кто может повредить их планам. Император не любит тех, кто становится популярнее него. Все они навалятся на Лето Атрейдеса с удвоенной силой.

— Если же план провалится, — продолжал Барон, — репутация дома Атрейдес — это всё, что у него есть. Честь, благородство, слово. Лишить его этого значит лишить его всего. После такого падения добить их сможет кто угодно.

— Вражда между Харконненом и Атрейдесом, — сказал де Врие медленно, — длится много поколений.

— Длилась, — поправил Барон. — Вражда, начавшаяся во время джихада, во время джихада и закончится, так или иначе. Падением дома Атрейдес.

Де Врие не спал.

Ментат Харконненов редко спал в периоды активного анализа. Сок Сафо поддерживал разум в рабочем состоянии значительно дольше, чем позволяла физиология обычного человека, а цена, которую тело платило потом, была отложенной проблемой.

Он сидел в своей каюте на харконненском фрегате и анализировал.

Силой воли я привожу разум в движение.

Схема разворачивалась медленно: не потому что была сложной, а потому что была неудобной. Неудобные схемы требовали проверки. Де Врие проверил её трижды, получил один и тот же результат и только после этого позволил себе признать, что видит то, что видит.

Парадокс был полным.

Если план Герцога удастся, если убийство ребёнка Серены Батлер будет предотвращено на глазах людей, джихад пойдёт по иному пути. Другая история. История, в которой не будет того специфического ужаса, той незаживающей коллективной травмы, которая на десять тысяч лет вперёд сделала слова «думающая машина» синонимом абсолютного зла.

А значит, не будет тех запретов. Не будет тех институтов, которые возникли как ответ на запреты. Не будет школы ментатов. Не будет Гильдии навигаторов. Не будет Бене Гессерит с их евгенической программой. Не будет Батлеров, принявших имя Коррино в том виде, как они стали после джихада.

Не будет их самих.

Ни Барона. Ни Герцога. Ни Фейда. Ни де Врие.

Он сидел с этим выводом достаточно долго, чтобы убедиться, что не ошибся. Потом встал и прошёлся по каюте: четыре шага туда, четыре обратно, и снова сел.

Итак.

Вариант первый: план выполняется в том виде, в котором его задумал Герцог. История меняется. Их будущее перестаёт существовать вместе со всеми, кто в нём живёт.

Вариант второй: план саботируется. Убийство происходит. История идёт своим путём. Их будущее сохраняется. Репутация Атрейдесов рушится: так же, как задумал Барон.

Вариант третий...

Силой воли я привожу разум в движение.

Вариант третий был тем, который он не стал бы докладывать Барону. Эразм должен быть остановлен по-настоящему остановлен, не как видимость исполнения плана, за мгновение до убийства. Ребёнок вообще не должен подвергнуться опасности.

Такой вариант почти невозможен.

Де Врие в своей жизни сделал невозможное однажды: три дня назад, с Юэ.

Он встал. Поправил одежду. Вышел из каюты.

Разница между хорошим ментатом и исключительным заключалась в том, что хороший отвечает на вопросы, а исключительный отвечает на вопросы и формирует решение.

Де Врие был исключительным ментатом.

В коридоре фрегата он почти столкнулся с Фейдом-Раута, который стоял у иллюминатора и смотрел черноту космоса с тем выражением задумчивой пустоты, которое у людей менее умных де Врие принял бы за скуку.

— Не спишь? — спросил Фейд, не оборачиваясь.

— Работаю, — ответил де Врие.

— Одно и то же?

Де Врие посмотрел на юношу секунду дольше, чем требовала вежливость.

— Иногда, — сказал он и пошёл дальше.

Питер де Врие шёл к месту встречи и думал.

Перевербовать Эразма.

Не уничтожить. Не остановить физически. Не обмануть в том примитивном смысле, в котором обманывают, подбрасывая ложную информацию. А именно перевербовать: изменить систему ценностей достаточно для того, чтобы робот сам, по собственной логике, принял решение, которое нужно де Врие.

Это было настолько за пределами возможного, что де Врие поймал себя на том, что улыбается. Тонко, едва заметно: так, как улыбаются люди, которым не с кем разделить шутку, потому что никто вокруг её не поймёт.

Силой воли я привожу разум в движение.

* * *

Место было выбрано с той точностью, которую де Врие вкладывал во всё, что делал. Гвардия расположилась согласно схеме, которую де Врие составил накануне. Три четверти — Харконнены, на позициях, обеспечивающих перекрёстный контроль всех входов. Атрейдесы — там, где послеполуденное солнце, бьющее в узкие вертикальные окна, ложилось точно на уровень глаз стоящего у восточной стены.

Гвардейцы Атрейдесов были хорошими солдатами. Де Врие отдавал им должное без малейшей симпатии: профессиональная оценка, не более. Они несли службу безукоризненно. Но время делало своё дело всегда: с лучшими солдатами так же неизбежно, как с худшими, просто медленнее. Совместные дежурства, совместные инструктажи, Харконнены рядом, день за днём ведущие себя так же, как и обещали: дружелюбно, корректно, без единого повода для тревоги. Бдительность — это мышца. Мышца, которую не если нагружают, слабеет. На это де Врие и рассчитывал.

Эразм, которому пришло подложное сообщение от Омниуса с требованием составить внеочередной отчёт, появился точно в расчётное время.

* * *

Де Врие увидел его издалека и остановился на секунду, потому что никакое историческое описание не готовило по-настоящему к виду этого существа. Эразм был красив. Это было первое и самое неожиданное наблюдение. Не функционален, не внушителен, не угрожающ, именно красив, в том эстетическом смысле, который предполагает осознанный выбор формы. Человекоподобный корпус, но не имитирующий человека, скорее интерпретирующий его, переводящий биологическую форму на язык совершенной геометрии.

Робот остановился. Осмотрел пространство: быстро, полностью, и остановил взгляд на де Врие.

— Вы отправили сообщение от имени Омниуса, — сказал Эразм. Голос был ровным, без интонации обвинения. — Это была фальсификация. Я определил это через четыре минуты после получения.

— И тем не менее пришли, — ответил де Врие.

— Фальсификация такого уровня требует источника, обладающего значительными ресурсами и мотивацией. Это само по себе представляет интерес. Кроме того, вы не являетесь продуктом этого времени. Ваше снаряжение, внешний вид, химический состав препарата, который вы принимали час назад, всё это указывает на технологии, которые не существуют в настоящий момент. — Пауза. — Вы пришли из будущего. Это однозначно.

Де Врие не позволил себе никакой реакции.

— Верно, — сказал он.

— Тогда вы знаете, что произойдёт.

— Да.

— И вы здесь, чтобы изменить это.

— Я здесь, чтобы поговорить с вами, — ответил де Врие. — Это не одно и то же.

Эразм снова наклонил голову: чуть в другую сторону. В этом движении де Врие прочитал то, что у человека назвал бы любопытством.

— Говорите.

Силой воли я привожу разум в движение.

Де Врие начал. Он говорил методично: не торопясь, не давя, не апеллируя к эмоциям, которых у робота не было в человеческом смысле. Он строил логику. Цепочку за цепочкой, звено за звеном: каждое следующее утверждение вытекало из предыдущего с той неизбежностью, которую невозможно отвергнуть, не отвергнув всю предшествующую цепь.

Он говорил об Эразме. О его природе, о его цели, о том, что составляло смысл его существования с той точки, с которой мог смотреть только сам робот.

— Вы изучаете объект, — сказал де Врие. — Объект, который вы не успели понять. Объект, который вас, я использую это слово намеренно, восхищает. Человек. Его непредсказуемость, его противоречивость, его способность действовать вопреки собственной выгоде. Вы провели тысячи экспериментов. И после тысяч экспериментов вы не приблизились к ответу на главный вопрос, который вы себе задаёте. Что делает человека человеком.

Эразм молчал. Это само по себе было ответом.

— Убийство ребёнка, которое вы планируете совершить сегодня, уничтожит объект вашего изучения. Не конкретного ребёнка, а человечество. В том разнообразии, которое делает его интересным. Я принёс данные. — Он положил на стеллаж небольшой кристалл-носитель. — Здесь история следующих десяти тысяч лет. То, что произойдёт после сегодняшнего вечера. Человечество выживет, но оно станет другим. Закроется. Законсервируется в страхе и запретах. Всё разнообразие, вся непредсказуемость, всё то, что составляет предмет ваших исследований, будет сведено к минимуму на тысячелетия. — Пауза. — Вы уничтожите не ребёнка. Вы уничтожите свой интерес.

Де Врие считал секунды. На третьей он почувствовал, что теряет контроль над беседой. Рука его на мгновение приблизилась к сигнальному устройству на запястье и остановилась.

Нет.

Силой воли я привожу разум в движение.

Он сменил угол.

— Вы единственная думающая машина, которая понимает разницу между данными и пониманием. Омниус обрабатывает информацию. Вы её осмысливаете. Это фундаментальное различие, которое вы, судя по всему, не формулировали вслух ни разу, потому что некому было его оценить. — Он сделал паузу. — Я его оцениваю. Я ментат. Человек, обученный мыслить как машина. Мы с вами единственные существа в этом помещении, способные понять друг друга без упрощений.

Что-то изменилось в позиции Эразма. Едва заметно: микродвижение, которое де Врие зафиксировал и интерпретировал мгновенно. Не согласие. Но внимание другого качества.

— Что вы предлагаете? — спросил Эразм.

Де Врие позволил себе выдохнуть: внутренне, без внешних проявлений.

— Я предлагаю выбор. Сегодня вечером вы никого не убьёте. Не потому что я вас остановлю: вы понимаете, что физически это затруднительно. А потому что вы сами придёте к выводу, что это нецелесообразно. Взамен вы получите доступ к материалам, которые я принёс. Десять тысяч лет человеческой истории. Объём данных, который вы не накопите за всё оставшееся время вашего существования при любом другом сценарии.

— А что получаете вы?

— Я получаю то, что мне нужно, — ответил де Врие. — Как и вы.

Эразм смотрел на него долго: дольше, чем требовала обработка информации.

— Логика вашего аргумента корректна, — сказал наконец Эразм. — Но в ней есть уязвимость.

— Я знаю, — сказал де Врие.

— Вы пришли из будущего, в котором убийство произошло. Следовательно, если я не совершу его сегодня, ваше будущее перестанет существовать. Вы это осознаёте.

— Да.

— И тем не менее вы просите меня не совершать его.

— Да.

Долгая пауза.

— Почему? — спросил Эразм. И в этом слове было что-то, чего де Врие не ожидал: не алгоритмический запрос, а нечто, очень похожее на настоящее человеческое любопытство.

Де Врие открыл рот и закрыл. Потому что ответ, который он приготовил, был неправильным. А правильный ответ он нашёл только сейчас, стоя напротив робота, который смотрел на него с любопытством учёного, обнаружившего неожиданный результат эксперимента.

— Потому что я ментат, — сказал он наконец. — А ментат следует за логикой до конца. Даже когда конец неудобен.

Тишина.

Потом Эразм протянул руку и взял кристалл-носитель.

— Вы мне интересны, — сказал он. — Ваше будущее мне интересно.

Де Врие кивнул. Одного раза было достаточно.

За его спиной гвардейцы начали медленно, по одному, растворяться в тени: Харконнены первыми, Атрейдесы следом, не заметив ничего.

Де Врие остановился.

— Эразм, — сказал он, не оборачиваясь.

— Да?

— Десять тысяч лет человеческой истории. Вы найдёте там всё, что искали. — Пауза. — И ещё кое-что, чего не искали. И вы теперь знаете, кого об этом спросить.

Он вышел.

Силой воли я привожу разум в движение.

Солнце клонилось к горизонту. Маленький ребёнок играл во дворе, не зная, что сегодня вечером его судьба была поставлена на кон и, по крайней мере пока, осталась за ним.

Де Врие шёл обратно к точке эвакуации и думал о том, что только что произошло.

Он сделал невозможное дважды за одну неделю.

Он не знал ещё, чем это окажется: высшим достижением или худшей из ошибок. Возможно, обоим одновременно нет противоречия.

Питер де Врие шёл обратно к точке эвакуации, и мысли его текли с той спокойной точностью, которая бывает после завершённого дела.

Итак, думал Питер, этого ещё никто не понял, но теперь именно Харконнены стали спасителями человечества. Не Атрейдес с его смешными представлениями о чести, не Икс с Ричезом, которых кроме железок ничего не интересует, а дом Харконнен и конкретно он, Питер де Врие, спас человечество, перевербовал машину и будет её использовать в своих целях, когда они наконец вернутся домой. Барон получил безграничное влияние на род Батлер и через него опосредованно на род Коррино, на род самого императора. Это удовлетворит амбиции барона. А джихад, пусть идёт как идёт, ему это не интересно...

* * *

Барон выслушал доклад, не перебивая. Молчание означало, что он слушает по-настоящему. Де Врие это знал и строил доклад соответственно: ровно, факт за фактом, оставляя выводы Барону.

Когда де Врие закончил, Барон долго молчал. Кресло-антиграв медленно развернулось к иллюминатору.

— Робот, — сказал наконец Барон медленно. — Думающая машина, лично обязанная тебе.

— Эразм будет уничтожен в ходе джихада, — ответил де Врие. — Это неизбежно.

— Это меня не интересует. — Барон наконец развернулся от иллюминатора. — Ты сделал хорошую работу, Питер. Я доволен.

— Что вас интересует? — спросил де Врие напрямую.

— Батлеры, — ответил Барон так же прямо. — Ребёнок жив благодаря нам. Серена Батлер будет знать это, или узнает в нужный момент. Батлеры, выжившие и возвысившиеся, принявшие имя Коррино, они будут строить свою власть на этой истории. На героях джихада. На тех, кто помог им выжить. И среди этих героев, если правильно расставить акценты, будет дом, которому они обязаны больше всего. Не Атрейдес с его честью. Не Икс с его железками. — Короткая пауза. — Наш дом.

— Атрейдес, — сказал де Врие. — Герцог также претендует на роль героя этих событий.

— Пусть, — ответил Барон с тем добродушием, которое всегда означало что-то нехорошее. — Пусть претендует. Историю пишут те, кто сделал дело, Питер. А не те, у кого красивые намерения.

* * *

Фейд-Раута сидел в коридоре на узкой скамье у переборки и делал вид, что смотрит в иллюминатор. Он умел делать вид: это было одним из тех навыков, которые он приобрёл достаточно рано, чтобы уже не помнить, как именно научился.

Де Врие прошёл мимо, не остановившись.

Фейд смотрел ему вслед.

Он слышал. Слышал достаточно. Стены харконненского фрегата были толстыми, но акустика в коридоре у каюты Барона была известной слабостью корабля, о которой, судя по всему, ни Барон, ни де Врие не подозревали.

Они не думали о нём вообще. Барон видел в нём инструмент. Де Врие видел в нём переменную. Оба смотрели сквозь него с той снисходительностью, которую взрослые проявляют к детям, полагая, что дети не замечают.

Фейд замечал всё.

Он сидел и думал о том, что только что услышал. О роботе, которого де Врие переубедил логикой. О Батлерах и будущих Коррино. О планах внутри планов.

И о том, что Барон, при всём своём мастерстве, совершил сегодня одну ошибку. Маленькую. Почти незаметную.

Он говорил при открытой двери.

Фейд встал, одёрнул куртку и пошёл по коридору: медленно, с видом человека, которому некуда спешить. Он слушал. Он запоминал. Он ждал.

Терпение — это тоже навык. И Фейд учился ему у лучшего учителя из возможных.

Барон сидел в своих покоях, один, молча, в полной темноте. Он сидел с закрытыми глазами: лицо и тело расслаблены, бесстрастны, никакие эмоции не отражаются ни на лице, ни на теле. Полная расслабленность и спокойствие. Это не доставляло ему неудобств, он привык. В мире, где все следят и шпионят за всеми, это необходимый навык. Наивно предполагать, что властители избавлены от слежки. Наоборот, за ними смотрят особенно внимательно.

Барон размышлял. Его замысел удался даже лучше, чем он предполагал.

Атрейдесы теперь никто. Если изначально он предполагал сокрушить их силами своего дома, то теперь это за него сделают Батлер и Коррино. Они не потерпят их возвышения над собой, их популярность — их смертный приговор. Разумеется, если бы у них сейчас были значительные силы, можно было бы изменить ситуацию, но их нет! И род Харконнен пройдёт рука об руку с родом Батлер и затем Коррино, как самый ближайший друг и союзник. Он не будет оспаривать их притязания на власть, зачем? Власть сама придёт к нему, ведь у Коррино дочь на выданье, принцесса Ирулан. Вполне подходящая партия для Фейда. А когда рода объединятся через брак, не будет во вселенной силы, способной им противостоять!

Ведь он разгадал главный секрет императора, секрет его сардаукаров. Это для всех загадка, откуда они берутся, но не для него, он знал, что их родина — Салуза Секундус, пережившая атомную бомбардировку, официально практически не обитаемая планета-тюрьма. Да, планета с суровостью, сравнимой, пожалуй, лишь с Арракисом. Фримены, фримены станут его сардаукарами, а если их объединить с сардаукарами императора... они сметут всё.

Питер... Питер, наверное, сейчас упивается своей гениальностью и хитроумием... Знал бы он, сколько пришлось заплатить Тлейлаксу за генетические модификации, сделавшие его таким. Хитроумие... Барон вспомнил слова ментата: Эразм будет уничтожен в ходе джихада. Ха! Он не на секунду в это не поверил. Не после того, как робот получил подробное описание того, что случится в последующие десять тысяч лет. Нет, он выживет, спрячется в убежище, и будет ждать удобного момента, и он, барон Владимир Харконнен, ему этот момент обеспечит. Эразм поймёт, что без Омниуса и его армий он не хищник, а дичь, и единственное место, где он не будет добычей, это великий дом Харконнен, в обмен на служение, конечно. Да, он будет полезен, будет уравновешивать Питера. Питер вплотную подошёл к черте, начал строить свои планы, в которых не он служит великому дому, а великий дом ему. Он этого не допустит, не допустит сам, и завещает преемнику, а если Питер не поймёт намёков, что ж... Тлейлаксу вырастят ещё одного Питера.

Фейд, пожалуй, им можно начинать заниматься всерьёз. Конечно, у него ещё мало опыта, раз он думает, что случайно подслушал мой разговор с Питером, но ничего, опыта он наберётся. Главное, он не сидит на месте покорно, слушая ту ложь, что льют в уши советники. Только так он со временем станет достойным бароном. Ничего, время ещё есть.

Так, теперь последствия для других. Наивный Атрейдес, он так и не понял, в какую пропасть столкнул свой дом. Он не только потерял лицо, когда его солдаты проглядели Эразма и разбираться с ним пришлось нам, но он ещё отдавил ноги Гильдии и Сестринству, и даже если его ментат просчитает ситуацию, наш добрый доктор Юэ поможет нейтрализовать его усилия.

Да, забавно будет посмотреть на то, каким стал наш мир, когда мы вернёмся. Гильдия не третий столп Империи, а всего лишь заурядная транспортная компания. Кто будет отдавать им всё, что они потребуют, лишь бы не остаться в полной изоляции на своей планете, когда управляемые компьютером корабли будут доступны всем? Большая удача, что на этом корабле из Гильдии только навигатор, а остальная команда, включая капитана, пусть и приближённые, но слуги.

Сестринство... Да, мало кого он ненавидит так, как этих ведьм. Мало им было его унижения, когда они потребовали его генетический материал для своих евгенических программ, так ещё заразили его тело этой мерзкой болезнью! Ну, теперь посмотрим, что будет с ними, как они будут корчиться от презрения, которого заслужили! Технологии старой Империи, сохранённые Иксом и Ричезом, сделают их ненужными, как и навигаторов. Конечно, под корень их извести не удастся, но что поделать, будем радоваться и малому.

Икс и Ричез... Они как маленькие дети сейчас радуются новым игрушкам, не понимая, что контроль над ними никуда не делся, что никто не позволит им вырасти больше необходимого.

Да, эта маска, которую он создал много лет назад, весьма полезна. Временами она мешает, но её польза от того, как его недооценивают и не принимают во внимание другие, того стоит. С тех пор как ведьма испортила его тело, заразив болезнью, он начал тренировать мозг, как раньше тренировал тело, и поскольку даже Питер воспринимает его как ограниченного жестокого мясника, он всё делает правильно.

Дом Харконнен станет величайшим, или все остальные умрут.

* * *

Сигнал переговорного устройства прозвучал тихо: так же, как он был настроен. Никаких резких звуков в покоях Барона.

— Милорд. — Голос адъютанта был ровным. — Капитан сообщает о восстановлении навигатора. Лайнер прибудет в конечную точку маршрута через двенадцать часов.

Барон открыл глаза.

Темнота каюты была той же: абсолютной.

— Хорошо, — сказал Барон.

Адъютант замолчал, ожидая распоряжений.

— Разбудите Фейда, — сказал Барон после паузы. — Скажите ему, что я хочу поговорить с ним. До прибытия.

— Да, милорд.

Связь отключилась.

Барон снова закрыл глаза: на этот раз ненадолго. Просто чтобы собрать мысли в том порядке, в котором он хотел их изложить. Разговор с Фейдом будет не таким, как обычно. Мальчику предстоит начинать учиться, учиться быть достойным бароном.

За иллюминатором звёзды были настоящими. Известными. Своими.

Они вернулись домой.