Чужие Звёзды (джен)

Летний наглый солнечный луч забрался на лицо Юмана. Мальчик зажмурился, отвернулся к стене, но сон уже рассыпался. Он резко скинул одеяло и вскочил. Первый день лета, каникулы, и у него столько дел!

Ноги сами понесли к умывальнику. Плитка холодила пятки, но это было даже приятно после теплой постели. Юман плеснул в лицо холодной воды, фыркнул, вытерся краем старого махрового полотенца и только тогда по-настоящему открыл глаза.

Из кухни тянуло вкусненьким. Тостами, корицей и яичницей. Фестий, его дед, уже возился у плиты. Он никогда первым не говорил «доброе утро». Впрочем, он вообще мало что говорил. Иногда Юману казалось, что дед открывает рот только когда без этого никак нельзя, да и то выбирает самые короткие слова.

Юман поздоровался, уселся за стол и принялся за еду. Дед встал у окна, молча рассматривая улицу. Два стула с изогнутыми спинками стояли придвинутыми вплотную к столу, это были места мамы и папы. Они уехали два года назад, в конце зимы, даже не попрощались. «В командировку» — сказал дед таким голосом, будто объяснил, что дважды два — четыре.

Юман жевал тост и пытался представить мамино лицо, но уже не получалось. Черты стерлись, и выходило что-то похожее, но мальчик подозревал, что это не так, что он добавляет черты лиц знакомых женщин Кредла. С образом отца было еще хуже.

Зато он помнил другие обрывки: теплые руки, голос, поющий колыбельную, запах духов, от которого хотелось чихнуть. Открытки от родителей приходили исправно. К Рождеству — красная с оленем, к Пасхе — желтая с цыпленком. А на последний день рождения пришла посылка — большая черная коробка с изображением ракеты.

«Галактион-2», — прочитал тогда восхищенный Юман. «Построй свою колонию на новой планете».

Он наворачивал яичницу, прикидывая, что пора бы уже дойти и до двенадцатого уровня. Дед поставил перед ним стакан молока, глянул на внука и вышел в сад, хлопнув сетчатой дверью.

Юман остался один. За окном пожужжала муха, потом улетела. Где-то вдалеке залаяла и смолкла собака. И наступила тишина, но необычная, как будто весь Кредл затаил дыхание. Юман допил молоко, слизал с губы белую полоску и пошел искать обувь. Впереди у него было целое лето.

Он натянул свои старые разношенные кроссовки, завязав шнурки кое-как — не тратить же время на ерунду. Дверь за ним беззвучно закрылась, когда он вывалился на улицу, щурясь от уже высоко забравшегося солнца.

Кредл всегда был тихим городком, Юман не помнил другого. Но в последнее время — слишком тихим. Раньше утром было слышно, как старый Олсен тарахтит газонокосилкой, крики детей, гоняющих мяч, как тетя Клара переругивается с разносчиком молока. А теперь этого не стало.

Он прошел до конца своей улицы и свернул к одному из любимых мест, тут всегда пахло свежей выпечкой, к булочной господина Петрова. Но сегодня не пахло. Окна булочной занавесили плотной коричневой тканью, а на двери висела табличка: «ЗАКРЫТО». Без каких-либо пояснений, просто — закрыто и все тут.

Мальчик постоял, глазея на табличку, почесал затылок и побрел дальше. Вскоре он заметил любопытную суету. Возле двухэтажного дома с зелеными ставнями стоял грузовик с открытым кузовом. Двое грузчиков в синих комбинезонах ловко перекидывали большие картонные коробки, а на тротуаре громоздилась всякая мебель. Тётя Сара носилась между всем этим как встревоженная наседка. На её руках сидела маленькая болонка Белочка — шерстяное облачко с черными бусинками глаз. Белочка тревожно повизгивала.

— Осторожнее! — причитала тётя Сара. — Бабушкин сервиз, немецкий фарфор!

Дядя Генри вывалился из дверей с фикусом в огромном горшке. Он пыхтел красным полным лицом, отдувался и тихо матерился.

— Здравствуйте, — сказал Юман, подходя ближе. — Тётя Сара, вы уезжаете?

Она обернулась так резко, что болонка жалобно взвизгнула. Сара долго смотрела на мальчика, явно вспоминая, кто это.

— Ах, деточка, — выдохнула она. — Золотце, не мешай, а? Мы очень заняты.

Она отвернулась, сразу позабыв о нем. Юман постоял еще минуту, обиженно насупившись, потом развернулся и пошел прочь. Досада щипала в груди, будто он читал книгу и вдруг обнаружил, что несколько страниц исчезли, и теперь непонятно, почему герои изменились.

Он двинул в сторону школы. Может, там найдется кто-то, кто не торопится и сможет ответить на вопросы.

Свернул на улицу Мейбл, где всегда было тенисто из-за старых вязов, прошлепал по потрескавшемуся асфальту и сам не заметил, как оказался на школьном дворе. Площадка выглядела сиротливо. Качели неподвижно висели, горка нагрелась так, что только сумасшедший решился бы прокатиться с неё. На скамейке у забора кто-то сидел — маленькая фигурка в ярко-розовых шортах и белой панамке.

— Ю-ман! — пропела фигурка. — А я тебя вчера искала!

Лера, однокашница. Та, что на арифметике игралась с кисточкой на косе и никогда не замолкала дольше, чем на минуту.

Юман подошел и присел на край скамьи. Лера тут же придвинулась ближе, улыбнулась во всю ширь и вытащила из кармана что-то блестящее.

— Смотри, — она показала маленькую ракушку, покрытую перламутром. — Это я на прошлом море нашла. А завтра поеду на новое.

— На какое «новое»? — опешил Юман.

— На Средиземное! — Лера выпрямилась. — Мы с мамой полетим на всё лето. Ты бывал на Средиземном море?

— Я вообще на море не был ни разу.

— А где ты будешь? — спросила Лера. — Ну хоть к родителям в командировку поедешь? Они же там, далеко?

Юман пожал плечами.

— Не знаю. Надо у деда спросить.

— Конечно, спроси! — кивнула Лера. — А то скучно же одному. Представляешь, из нашего класса уже никого нет. Ты да я только.

Она начала загибать пальцы: Томми уехал к бабушке, Сюзанна — на озеро, Брайн и Марта — до августа. А вчера Ковальские грузились в фургон — они вообще уезжают насовсем. Она посмотрела на Юмана почти с жалостью. — Кредлик наш скоро пустым станет. Тебе не кажется, что это… странно?

Юман оглянулся на школу. Окна закрыты, дверь заперта на тяжелый замок. Еще неделю назад здесь бегали, орали, звенел звонок. А теперь словно музей.

— Да, — сказал он. — Странно.

— Что именно?

— Не знаю, как сказать, — он почесал коленку. — Все уезжают, и никто толком не говорит куда и зачем. А если и говорят, то как-то не так.

Лера сделала круглые глаза и придвинулась ближе, будто собираясь сообщить тайну. Но тут со стороны забора раздался длинный гудок, а потом три коротких. Женский голос позвал:

— Лера! Быстро домой!

— Это мама, — вздохнула Лера и спрыгнула со скамейки. — Ладно, Юман, пришли мне открытку, если вдруг куда поедешь. Или просто так напиши.

«Куда написать-то?» — хотел спросить Юман, но Лера уже неслась к машине, маленькая, шумная, розовая, как кусочек фруктового мороженого. Он хотел броситься следом, но представил «понимающие» улыбки ее родителей и передумал. Остался сидеть на скамейке.

Он проводил машину взглядом до поворота, посмотрел на небо. Солнце уже перевалило за полдень. Где-то там, далеко, было Огайо, Средиземное море, командировка, родители, которых он начал забывать.

«Надо спросить у деда», — подумал Юман и сам почувствовал, как неубедительно это звучит. Дед не любил отвечать на вопросы, особенно на такие.

Мальчик еще побродил по Кредлу. Аптека — закрыто. Парк — пусто, только вороны на спинках скамеек осуждающе провожали его взглядами. Дом приятеля Бобби стоял пустой с закрытыми ставнями — Бобби уехал еще в марте. Лето уже не казалось таким заманчивым.

Тени съежились до крошечных пятачков под ногами, а затем стали расти и Юман понял, что проголодался. Коря себя за то, что не взял велосипед, он потопал обратно. Пыль скрипела на зубах, кроссовки натерли пятку. Домой он вернулся уставший, потный и слегка злой.

На кухне пахло тушеной капустой с сосисками. Дед уже поел и сидел за столом с газетой. Иногда он брал кусочек хлеба и макал в блюдце с растопленным маслом и сахаром — любимое лакомство. Юман наложил себе капусты и молча сел. Он жевал и смотрел на деда. Фестий был старым, даже странно, что он еще так бодро двигался. Руки в прожилках, лицо в морщинах, глаза выцвели, как джинсы, которые сто раз стирали и сушили на солнце. Он никогда не смеялся громко, но и не ругался по-настоящему. Просто был молчаливый и неподвижный, как мебель.

— Дед, — сказал Юман, отодвигая пустую тарелку. — А почему бы мне не съездить куда-нибудь на лето? Ну, к родителям, например.

Фестий сложил газету и поднял на него взгляд человека, который не понял вопроса, потому что не знает языка, на котором его задали.

— С ума сошел? — голос у деда был сухой, как дорожная пыль. — Носи панамку, от солнца может случиться удар, и ты начнешь нести бред, вот как сейчас.

Он снова раскрыл газету и отгородился бумагой. Даже не окончил разговор — он и не начинался.

Юман насупился, хотя другого он и не ожидал. Он допил розовый кисель, собрал тарелки, отнес в раковину и занялся мытьем — это была его обязанность. Мыл медленно, зло гоняя губкой так, что брызги летели на фартук. Потом вытер руки и ушел в свою комнату, хлопнув дверью с такой силой, чтобы можно было трактовать как угодно — от раздражения до случайного сквозняка.

«Колония» лежала на столе. Он включил приставку, но пальцы лениво дергали рычажки, игра не захватывала. Юман бросил пульт, выключил экран и рухнул на кровать. Он вдруг понял то, о чем не задумывался раньше. За все восемь лет он ни разу не выбирался за крайние дома Кредла. Школа, булочная, парк, дом, улица, которая упиралась в мост, а дальше — пыльное шоссе, о котором он только слышал. Юман никогда не ступал дальше предпоследнего дома 44 по Лунной улице. Дальше был дом 46, самый крайний, а за ним — поле и дорога.

Мальчик сел на кровати, обхватив колени руками. Внутри росло желание чего-то большего. Любопытство, жажда узнать, что же там, за пределами его уютного мирка.

Он решил. Завтра — в поход за пределы Кредла. Туда и обратно, к закату. На велосипеде. Поехать после завтрака, чтобы дед не хватился. Собрать рюкзак — бутерброды, яблоко, бутылку лимонада. И уехать, посмотреть, что там за домом 46.

Юман знал: дед не одобрит. Не скажет «нельзя» — Фестий вообще мало что запрещал, просто уставится своим стеклянным взглядом и будет сверлить, пока Юман сам не передумает. Он закрыл глаза и представил дорогу — пустую, стремительно уходящую к горизонту. Туда, где он никогда не был. И сердце застучало быстрее, чем нужно для восьмилетнего мальчика, который просто собирается покататься на велосипеде.

Утро выдалось серым, но не дождливым. Солнце не пробило тонкую кисею облаков, и свет лежал на всем какой-то плоский. Дед Фестий, как обычно, возился на кухне, но сегодня даже не взглянул на внука. Поставил кашу, налил чай и сел у окна с газетой, которую не переворачивал уже полчаса.

Юман ел, а внутри все кипело. Рюкзак уже под кроватью: он добавил сыр и вареное яйцо, припрятал все, когда мыл посуду после ужина.

— Я покатаюсь на велике, — сказал Юман, ставя чашку в раковину.

Дед кивнул, не отрываясь от газеты.

Мальчик вышел в прихожую, натянул кроссовки, схватил рюкзак, нахлобучил панаму и выскользнул за дверь. Велосипед стоял у крыльца. Старый «Швинн», синяя рама. Юман вывел его со двора.

Оглянулся на окно кухни — пустое. Дед наверняка ушел на дневной сон.

Улица быстро закончилась. Вот и дом 46. Юман проехал мимо, чувствуя, как в груди разливаются страх и восторг одновременно.

Дальше была развилка. Одна дорога вела в горы, на перевал, другая — вдоль берега Ривера, широкой реки с течением чуть быстрее пешехода. Крутить педали в гору было глупо, и Юман отправился направо. Он с энтузиазмом крутил педали, ветер свистел в ушах. Вскоре дорога отошла от реки. Теперь ее обрамляли высокие, плотные кустарники с длинными шипами. За ними не было ничего видно — ни полей, ни домов, ни холмов. Стена серо-зеленых веток, унизанных шипами. Ну какая досада! И свернуть некуда — или вперед, или назад.

Юман ехал и ехал, надеясь, что дурацкие кусты кончатся и он увидит что-то интереснее. Ноги уже начали уставать, а бутылка лимонада призывно булькала за спиной. Он хотел остановиться для перекуса, но кусты наконец разошлись, и впереди показался мост через Крикброк — приток Ривера.

Узкий старый мост с железными ржавыми перилами. Под ним шумела вода, белые буруны бились о черные валуны. Но Юману было не до них, потому что в начале моста стоял полицейский. Незнакомый мужчина в темно-зеленой форме шерифа — с нашивкой на рукаве и фуражке с козырьком. Он стоял, расставив ноги, и смотрел прямо на мальчика. Знал и ждал.

Юман затормозил в нескольких шагах от него. Сердце колотилось чуть ли не в горле.

— Здравствуй, сынок, — сказал полицейский. Голос спокойный, даже приятный, но почему-то от него хотелось держаться подальше. — Далеко собрался?

— Просто катаюсь, — выдавил Юман.

— Просто катаешься, — повторил полицейский и покачал головой. — А родители знают, что ты просто катаешься в десяти милях от города?

— У меня дед, — сказал Юман. — Он знает.

Полицейский уставился на него, будто на лбу Юмана было написано всё, что надо.

— Нет, — сказал он наконец, — не знает.

— А что, это запрещено? — буркнул Юман. Терять ему уже было нечего да и непонятно, в чем его вина.

— Запрещено? О, нет, не запрещено, — сказал полицейский. — Но тем не менее…

Он вытащил из-за пояса рацию, нажал кнопку и проговорил что-то короткое, Юман не разобрал слов. Буквально через минуту, с той стороны, откуда он приехал показался полицейский автомобиль, с черными лаковыми бортами и белой крышей.

— Забирай парня, — сказал полицейский водителю в солнцезащитных очках таких темных, что в них наверняка можно было варить электросваркой. Тот даже не вышел из машины, а махнул рукой на боковую переднюю дверь. Первый полицейский открыл ее и жестом показал Юману, чтобы тот садился рядом с водителем. Преступником, по крайней мере, они его не считали. Велосипед сунули назад, там где пассажирские места, пришлось ослабить крепление руля и развернуть его.

— Скажи деду, чтобы присматривал лучше, — сказал полицейский с моста, когда машина развернулась в два приема. Водитель кивнул и поднял стекло. Бросил в рот жевательную резинку, вторую предложил Юману. Мальчик взял, но чтобы сунуть ее в кармашек рубашки.

Всю дорогу до дома они молчали. Юмана душила злость, колючая как кустарник вдоль дороги.

Дед стоял на крыльце, будто бы уже знал, что Юмана везет полиция. Лицо у него было… Злое? Испуганное? Нет, то самое — «стеклянное».

— В следующий раз, — сказал полицейский, выгружая велосипед, — мы составим протокол. Смотрите за ребенком.

Дед молча кивнул, просто взял велосипед и унес в сарай, вернулся оттуда, вытер руки о штаны и сказал:

— Заберу твой велик. На неделю.

Юман стоял, смотрел в пол и сжимал кулаки. Ничего он не будет говорить. Ни перед кем оправдываться. В голове уже зрел новый план. Но сейчас надо молчать.

* * *

Первые дни тянулись медленно, как сгущенка из маленькой дырочки, пробитой в банке. Юман почти не выходил из дома — не потому, что дед запрещал, а потому, что в пустеющем городке стало тоскливо. Но через четыре дня он все же выбрался — посмотреть, что к чему.

Булочная так и не открылась. Старый Олсен перестал стричь газон и трава на его участке заметно выросла. Аптека, почта, магазинчик «Миссис Грей» — всё было закрыто. Не на обед или выходной. Совсем.

На пятый день Юман увидел в окно, как из дома напротив выходят супруги Миллер. Они несли по одному чемодану, шли молча и не оглядываясь. Никто не провожал. Они подошли к желтому такси с черными шашечками, которое Юман раньше в городке не видел, и уехали. Дверь дома осталась открытой и стояла так до вечера, пока ветер не захлопнул её.

На шестой день исчезла семья из дома 44. На седьмой — дядя Харрис, который работал на заправке. На восьмой день Юман понял, что из всех домов, которые можно разглядеть из его окна и даже с чердака, никто не дымит трубой, никто не выходит выгулять собаку или покопаться в палисаднике. Кредл словно заснул.

Но страннее было то, что взрослые, которых он изредка встречал на улицах, перестали быть похожими на людей. Они шли медленно, ссутулившись и с пустыми глазами. Если Юман здоровался, они могли и не ответить. А если отвечали, то невпопад.

— Доброе утро, господин Коллинз! — крикнул он в четверг почтальону, который шел с сумкой, хотя письма получать было некому.

Почтальон остановился, посмотрел на мальчика мутными, как у снулой рыбы, глазами.

— Да, — сказал он. — Дождь ещё обещали.

И пошел дальше. Юман смотрел ему вслед и чувствовал, как по спине ползет холодок.

В воскресенье дед лег спать рано, дышал с присвистом, но ровно. Юман не спал, лежал с открытыми глазами и ждал.

За час до рассвета, когда небо на востоке едва начало сереть, он бесшумно поднялся. Оделся в то же самое, что обычно — джинсы, кроссовки, футболка и ветровка (пусть тонкая, но на всякий случай). Панамка. Рюкзак уже был собран: бутерброды, яблоко, два вареных яйца, бутылка воды, горсть печенья. И фонарик — маленький, но рабочий, он стащил его из ящика кухонного стола.

Велосипед был не нужен — в гору на нем далеко не уедешь. Юман вышел через заднюю дверь, перелез невысокий забор сада и пошел к развилке. Через двадцать минут он уже шел по дороге, которая незаметно, но всё увереннее забирала вверх.

Шоссе было пустым — серый асфальт в мелких трещинках, местами припорошенный песком. По обочинам хрустел гравий. Юман шел быстро, почти бежал, пока хватило сил. Потом сбавил темп, перекусил яблоком и пошел уже размеренно — шаг, шаг, шаг.

Мальчик подошел к скалам — серым, в прожилках кварца. Раньше он рассматривал их только снизу, из Кредла. Оттуда они казались голубыми. Солнце поднялось, но дорога, которая до этого петляла, нырнула в ущелье. Юман обернулся, но от городка был виден лишь маленький кусочек.

Он вошел в ущелье. Стены поднялись по бокам. Здесь было прохладнее и тише. Эхо шагов гуляло по стенам. Юман шел вверх. Иногда ему казалось, что сзади доносится звук мотора. Тогда он бросался в канаву — узкую и сырую, пахнущую прелой листвой. Прижимался к земле и замирал. Но машины так и не появились. Потом он перестал дергаться.

В полдень он съел бутерброд и запил водой из бутылки. Она стала теплой и противной на вкус. Яйца решил оставить на другие привалы. Яблоко — на самый вечер.

Через несколько часов у него загудели ноги. Натертая в прошлый раз пятка снова заболела, хотя Юман надел толстые носки и заклеил пластырем натирающее место. Но он все равно шел вверх. Часы потеряли смысл. Солнце переместилось и скрылось за скалами, небо затянули облака. В ущелье стало темнеть. Это происходило постепенно: сначала стены стали фиолетовыми, а потом — черными.

Юман включил фонарик, но стало только хуже — темнота стала плотнее и придвинулась ближе. Маленький лучик казался таким беззащитным, что Юман тут же погасил свет.

Страх накрыл его постепенно — вместе с холодным ветром, что начал дуть навстречу. Ветер залез под ветровку, заставил обхватить себя руками, а зубы мелко стучать. Мальчик остановился, вновь зажег фонарик и оглянулся. Позади, откуда он пришел, было непроглядно темно. Впереди — тоже. Света хватало на десять шагов. Пальцы заледенели, даже нос замерз. Ветровка, которая днем казалась лишней, теперь не грела совсем.

«Надо возвращаться», — подумал Юман. Вниз было бы идти легче, но он уже порядком устал и понял, что может и не дойти.

— Ладно, сдаюсь, — сказал он вслух. — Любая машина и я подниму руку. Любая.

Он скинул рюкзак и привалился к камню. Может быть, стоит поспать тут, набраться сил? Кругом был только камень, и он тут же начал вытягивать тепло из мальчика. Даже нечего подложить под попу. Ни дерева, ни куста, ни крыши. Асфальт под ногами, скалы по бокам. И небо над головой.

Юман поднял взгляд и чуть не забыл, как дышать. В разрыве туч появились звезды. Но не те звезды, которые он видел в Кредле, а совсем другие. Они были яркими, слишком яркими, и их было очень и очень много. Это были чужие звезды.

Холодный ветер не только крал тепло у Юмана, но и разогнал облака окончательно. Над головой мальчика полоса ущелья превратилась в бриллиантовую реку. Это было прекрасно, хоть и пугающе. Словно выключили его привычную вселенную и включили другую. Он понял, что по холодным щекам текут слезы. Несколько раз шмыгнув носом, вытер лицо рукавом. Машина не приедет — ни оттуда, ни туда. К счастью, ветер стих. Это уже было что-то. Хотя все равно холодно. Он не будет реветь.

Сейчас он четко понял — будто кто-то подсказал: если он повернет, то уже никогда не увидит этих звезд. И не узнает ничего. Станет как тот почтальон. Если пойдет вперед — быть может, у него просто кончатся силы, или он замерзнет насмерть, как полярники в книге, которую читал зимой. Ну и пусть. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Как однажды сказала Лера. Это было на физкультуре: они лазали по канату на время, она упала на маты, и ее отстранили от зачета.

Вперед, во что бы то ни стало. Это его выбор, а там — будь что будет.

Холод никуда не делся и страх тоже, но появились злость и упрямство. Или отчаяние. Или все это вместе.

Он поднялся на ноги, они затекли, замерзли, гудели от усталости. Но он заставил себя сделать шаг, потом ещё.

Фонарик он убрал в карман — тот был не нужен. Звезды светили ярче любого фонарика. Они складывались в узоры, которых Юман никогда не видел — ни на карте звездного неба из учебника, ни в энциклопедии из библиотеки.

В груди мальчика зашевелилось огромное, древнее, незнакомое ему чувство — благоговение пополам с ужасом. И всё равно он пошёл дальше.

Его чертовски тянуло вниз, страх шептал: «Что ты творишь? Вернись, пока не поздно, туда где тепло, где кровать и дед разогрел тосты». Тело вторило, подвывая: «Да, да, вернись, я уже на пределе и не могу идти дальше».

— Можешь.

Юман шел. Чутье или эти чужие звезды, или что-то, вложенное в него задолго до рождения говорило тоже: «Еще немного, уже скоро. Дорога твоя кончится».

Шоссе медленно поднималось, скалы по бокам становились ниже, а потом совсем исчезли. Дорога вырвалась из ущелья на открытое пространство, плоское, ровное каменное плато. Здесь не было ничего, кроме холода и звёзд. Теперь уже не полоска, а целое небо давило на Юмана всей своей чужой тяжестью.

Он прошел еще шагов двести и дорога кончилась. Не просто остановилась, упершись во что-то и со знаком «кирпич» или «тупик» сбоку. Она оборвалась буквально, вместе со всем плато и, похоже, не только им.

Асфальт шел, шел и вдруг исчезал, будто гигантский нож срезал кусок мира. Ровный край на фоне звезд. Ни перил, ни знаков, ни барьера. Просто — край мира.

Юман приблизился не спеша, остановился в двух шагах. Затем медленно-медленно подошел к самому краю и заглянул за него.

Там были звезды.

Он смотрел в эту звездную бездну, и ветер трепал его волосы. В ушах шумело — может, от ветра, а может, это был шум его крови.

Юман открыл рот, чтобы сказать хоть что-то. Не знал, что: может, «мама», может, «дед», может, просто закричать. Но не успел.

Потому что в следующую секунду он почувствовал на плече руку. Теплую, тяжелую, родную.

Он обернулся. На краю обрыва, освещенный светом чужих звезд, стоял дед Фестий. С совершенно ясным, умным лицом, на котором не было и следа той стеклянной пустоты, что Юман видел в последнее время.

Дед смотрел на него — и улыбался.

— Ну, — сказал он спокойно, почти весело. — Дошёл, наконец.

И голос его звучал не так, как раньше. Он звучал… правильно. Будто дед все эти годы притворялся, а теперь снял маску.

Юман смотрел на него, открыв рот, и не мог выговорить ни слова. Даже бездна звезд не произвела на него такого впечатления, как дед.

— Кто ты? — наконец выдохнул мальчик.

Дед усмехнулся. Такой усмешкой, которой Юман у него никогда не видел.

— Холодно?

Он снял свою куртку и накинул на плечи Юману. Тепло разлилось по телу, будто мальчик оказался под любимым пуховым одеялом.

— Кто ты? — упрямо повторил Юман.

— А ты подумай, — ответил дед. — Ты же умный мальчик. Всегда был умным. Хоть в этом нам повезло.

— Кому «нам»?

— Скоро узнаешь.

— Откуда ты взялся? — спросил Юман. — Ты же был дома. Я ушел до рассвета. Ты спал.

Дед усмехнулся — как усмехаются те, кто знает то, что другой знать не может.

— Я везде, Юман. На самом деле.

Мальчик нахмурился — не понял. Но и не испугался. Рядом с дедом было не страшно даже на краю обрыва над бездной, полной чужих звезд. Но внутри всё кипело от вопросов.

— Что это? Куда делась земля? Почему звезд так много? И что такое… мой мир? Кредл? Это всё… не настоящее? Я внутри игры?

Фестий посмотрел на него с уважением.

— Садись, — сказал он. — Разговор будет долгим.

Дед сам уселся прямо на край земли, свесив ноги вниз. Юман осторожно пристроился рядом.

— Ты слышал когда-нибудь о людях, которые мечтали полететь к звездам? — начал дед. Голос его стал другим — глубоким и спокойным.

— В книжках, — ответил Юман. — В «Колонии» на приставке.

— Люди не могут летать к звездам, — сказал дед. — Их тела слишком слабы. А вот машины — могут. И люди создали машины, которые мыслят. Но у машин другая этика. Для них живое и неживое — просто данные. Если такая машина встретит чужой разум, она может его уничтожить. Просто потому, что так просчитает.

Юману стало не по себе. Холодная машина, которая никого не любит.

— И тогда люди придумали корабли-споры, — дед указал на звезды. — Внутри машины — человеческая душа. Чтобы корабль оставался человеком. Чтобы он мог говорить от лица человечества, если встретит иной разум.

— А зачем?

— Человечество обречено, Юман. Оно родилось на одной планете, выросло, исчерпает ресурсы и умрет. Но перед смертью оно выпустило споры — такие корабли. Они летят по галактике, заселяют новые миры, терраформируют планеты, выращивают людей из клеток и ДНК. Сеют жизнь.

Юман слушал, раскрыв рот. Он уже кое-что понял.

— А зачем нужен я?

Дед посмотрел прямо в глаза.

— Ты — психоматрица, Юман. Твой разум скопировали сотни тысяч лет назад, еще до того, как корабль покинул Землю. Ты — якорь. Не даешь кораблю забыть, что значит быть человеком. А если мы встретим чужой разум, ты скажешь ему: «Мы — люди с планеты Земля. Мы пришли с миром».

— Я такой один?

— Нет. Вас двое.

— Лера, — догадался Юман.

— Умница, — кивнул дед. — Мы специально разлучили вас на время. Чтобы каждый вырос сам. А потом встретились. Ну а там — семья, дети, мудрая и счастливая старость.

Юман сглотнул. Голова с трудом вмещала новости.

— А если я не хочу?

— На Земле людей после смерти просто клали в ящик и закапывали в землю. И всё. Тут — не так. Ты продолжишь наблюдать, помогать...

Юман замолчал. Потом спросил:

— А ты? Кто ты на самом деле?

Дед улыбнулся. В его глазах Юман увидел не мудрость и не усталость, а любовь.

— Я капитан корабля. А сейчас — твой наставник.

— А все жители Кредла?

— Мыслящие машины, которым надо чем-то занять себя в долгом пути.

Юман хотел спросить еще, но дед поднял руку и указал на звезды. Одна из них загорелась ярче остальных, запульсировала, как живая.

— Мы встретили чужой разум, Юман. Кораблю нужна человеческая оценка. Ты прошел тест. Теперь выбора нет.

Дед протянул руку.

— Пойдем. Лера ждет. И тот, кого мы встретили — тоже.

Юман посмотрел на пульсирующую звезду. Он чувствовал страх, гордость, любопытство и тоску по тому, чего уже не существовало: деревянный домик, приставка, комиксы на полке, горячие тосты деда.

Он взял деда за руку.

И они шагнули вперед, к звёздам.