Воспоминания об больном зверёныше. (Фанфик по песне ночных сов) (гет)

День наступил незаметно. Солнце давно возвышалось над горизонтом, и город ожил своим привычным шумом: машины, люди и их тихие разговоры. Где-то сигналили, где-то смеялись, где-то ругались — жизнь шла своим чередом.

И всё это было закрыто тонким слоем стекла. Жизнь разворачивалась прямо перед глазами, но всё ещё казалась далёкой. Дальше, чем я мог представить. Дальше, чем я когда-либо чувствовал.

Оторвав взгляд от окна, я продолжил вытирать стол. Ритмично водил тряпкой по поверхности — туда-сюда, туда-сюда, словно ожидая от дерева зеркальной ясности. Пальцы уже онемели от холодной воды, но я не чувствовал дискомфорта. Или чувствовал, но уже не помнил, каково это — обращать на такое внимание.

Наконец, заметив, что стол чист, я отставил тряпку и продолжил бродить по дому. Старый пол скрипел под каждым шагом — жалобно, протяжно, будто каждый раз удивлялся, что по нему ещё ходят. Скрип сопровождал каждое моё движение, разрывая тишину, но не нарушая её.

Потому что это был единственный звук, что разносился по комнатам, кроме моего дыхания — ровного, тихого, почти невесомого. Я давно научился дышать так, чтобы не мешать пустоте.

В процессе бесцельных скитаний я зашёл в её комнату.

Небольшая коморка: кровать у стены, стол с зеркальцем и комод. Всё осталось нетронутым, словно время застыло в этой комнате. Ждало возвращения хозяйки. Ждало, но не дождалось.

Я прошёл внутрь. Рука скользнула по чистому покрывалу — холодному, гладкому, чужому. Давненько уже никто не лежал на этой кровати. Может, год. Может, два. Я не считал.

На столе — ни одной пылинки. Они тщательно убирались. Мной. Каждую неделю. Каждую субботу, как по расписанию. Духи, крема и расчёска стояли тут годами, иногда казалось, что их корни проросли прямо в деревянный стол. Я не трогал их. Только протирал. Только смотрел.

Открыв первую полку, я увидел цветные бумажки. Бесполезные бумажки.

Грамоты. Мои грамоты, которые она продолжала хранить несмотря ни на что. Несмотря на то, что я никогда их не приносил с гордостью. Несмотря на то, что они ничего не значили.

Математика, физика... Злосчастные цифры. Взрослые всегда говорили, что в жизни найдётся место физмату. И я учился. Как оказалось — зря.

Биология. И экология впридачу. Мне вечно хотелось стать доктором, когда вырасту. Но повзрослев, я осознал, что лечить людей мне совсем не хочется. Смотреть на чужую боль, трогать чужие раны, пытаться спасти тех, кто всё равно умрёт... Нет. Не для меня.

Шахматы... Они всегда казались просто скучной игрой. Нет реальных результатов. Стратегии, что повторялись из раза в раз. Фигуры, которые двигались по одним и тем же клеткам. Зубы сжались сами собой.

—Всегда ненавидел эту чушь, но одному старому уроду показалось, что его долг — водить меня на все эти чёртовы турниры!

Я выдохнул от гнева. Воздух впервые казался таким тяжёлым — плотным, вязким, как перед грозой. Я продолжил смотреть на них. На результаты моих стараний, что пылились в столе. Почему она продолжала хранить этот мусор? Почему не выбросила? Почему не забыла?

Я наконец обратил внимание на знакомое имя, выведенное чёрными чернилами — Влад Морозов. Имя, данное мне ей. Всё, что осталось. Ни отца, ни семьи, ни её самой — только имя на пожелтевшей бумаге.

Внутренне я усмехнулся. Может, и для него я был такой же грамотой. Тем, что пылится где-то и совсем не стоит внимания. Я продолжал смотреть на все грамоты, медали и редкие кубки, но они уже не имели значения. Хотя они никогда и не имели значения.

Меня оторвал от них собственный желудок. Он знал своё расписание и продолжал отчаянно требовать пищи. Хотя бы какой-то. Спазм прошёл по животу — не больно, но навязчиво, как напоминание, что я ещё жив.

Я тихо прошёлся до кухни. Старый, уже посеревший холодильник, полностью покрытый магнитиками — сувениры из городов, где она никогда не была. Открыв дверцу, я почувствовал на коже холодный воздух. Но он уже едва ощущался — тело привыкло к холоду, как привыкают к тишине.

Взгляд бегал по полкам. Холодильник был так же чист, как и дом, в котором он стоял. Полупустая банка томатной пасты томилась в углу — я открыл её неделю назад, чтобы намазать на хлеб, но так и не намазал. Хлеб стоял на самом видном месте, хотя уже начал зеленеть по краям. Плесень расползалась тонкими паутинками.

Я захлопнул дверцу. Тяжёлый удар прокатился по кухне. Волна недовольства разошлась по кишкам — желудок сжался ещё раз, требуя, настаивая, почти крича. Кое-кто явно недоволен таким решением.

«Хотя и голод скоро пропадёт», — пронеслось в стенках черепа. Я знал это по опыту. Через час тело перестанет просить. Ещё через час — перестанет напоминать о себе. А потом наступит тишина.

В последний раз посмотрев на кухню, я открыл дверь в ванную, что была у входа. Небольшая раковина в тесной коморке, хотя стоит признать — ванна занимала значительную часть пространства. Белая, старая, с облупившейся эмалью. Я помнил каждую трещинку.

Подойдя к ней, я открыл вентиль. В комнате раздался звук текущей воды — сначала робкий, потом уверенный. Вода начала понемногу накапливаться на дне ванны, оставляя мокрый след на старой эмали. Напор был слабым, значит, у меня ещё есть время. Много времени. Слишком много.

Я пошёл к двери, но на раковине блеснуло лезвие бритвы. Тонкое, как волос, острое, но я не сомневался в её остроте. Палец сам прошёлся по щеке — и нашёл шероховатость. Щетина. Колючая, противная, чужая.

«Хм, я и не заметил, как она успела отрасти», — прозвучало в мыслях. — «Хотя кто на меня посмотрит?»

Не оглядываясь, я снова зашёл в её комнату.

Но сейчас меня совсем не интересовали ни стол, ни стопка старых грамот и медалей. Я подошёл к шкафу. Дерево скрипнуло, когда я открыл дверцу — старый, знакомый звук. Я начал искать среди вещей и старых книг. Среди платьев, которые никто не носил. Среди туфель, которые никто не надевал.

Я наконец нашёл его. Старый фотоальбом уже лежал в моих руках. Светло-бирюзовая обложка ещё не успела выцвести — как будто время обходило её стороной, как будто она не хотела стареть.

Распахнув толстую книгу, я пролистал свои детские фотографии. Те, что никогда не откликались хоть чем-то в моём сердце. Вот я в пять лет — всё ещё улыбаюсь. Вот я в семь — смотрю в камеру пустыми глазами. Вот я в десять — с грамотой, которую не хотел получать.

Нет. Я искал не их.

Пара ясных глаз смотрели на меня. Хотя это было всего лишь их изображение. Я начал вглядываться в них, искал на общих фото. Находил её лицо среди толпы студентов — когда она была молодой. Когда была чуть моложе...

Уже высохшими глазами я разглядывал фото женщины... Нет, девушки. Молодой девушки, что родила меня. Не отводя взгляда от студенческих фоток. Её губы чуть улыбались. Её глаза блестели. Она была живой — там, на этих карточках. Живее, чем я когда-либо.

Перед глазами всплыли воспоминания. Её мягкое лицо, не успевшее обзавестись морщинками, но успевшее обзавестись мной. Она родила, когда ей только исполнилось восемнадцать. Восемнадцать. Ещё ребёнок. Ещё совсем девочка.

А ведь... Я взглянул на диплом, что валялся на дне шкафа, на блеск золотых медалей, на стопку грамот, которые она так и не использовала. На жизнь до ошибки. Жизнь до меня.

Красивая, молодая и умная девушка. В жизни таких не бывает чёрных полос. Только две красные. Как и красные линии под глазами от бессонницы. Вместе с красные пятнами на коже, уже непонятно от чего.

Я снова взглянул на общие фото, на толпу студентов. Но сейчас я не пытался найти её лицо. Нет, меня сейчас интересовал он. Хотя, возможно, его даже нет на этих фото.

Мужчина, что был рядом с ней. Тварь, что оставила её одну со мной. Животное, что меня породило. Я не знал его лица. Я не знал его имени. Я знал только, что он сделал. И что после этого исчез.

Хотя я и не надеялся, что он останется рядом с ней. Зачем ему это?

Я сжал зубы сильнее — так, что челюсть заныла. Когтями я едва не процарапал дыру в альбоме. Что-то внутри кипело от гнева. Рвалось наружу, но так и не смогло выйти криком в его пустоту. Не смогло освободиться ударами и оскорблениями. Лишь кипело и разъедало меня изнутри, как кислота.

«Зачем насильнику оставаться с ней?» — последняя мысль, что смогла посетить мою голову.

Я смотрел на её лицо, но никогда не мог понять. Зачем нужно было рожать? Почему она просто не выбросила? Как она могла смотреть на отродье?

Мои пальцы невольно начали дрожать. Её лицо плыло перед глазами от тряски. Сколько бы я ни знал её, никогда не мог понять — зачем нужно было умирать ради ошибки? Ради меня?

Я никогда не понимал её. И больше не пойму.

Хотя я уверен — мы сможем встретиться. Там. Где-то там, за гранью.

Я закрыл альбом, положил на место, захлопнул дверцу шкафа. Дерево глухо стукнуло — прощаясь? Напоминая?

Выйдя из комнаты, я напоследок посмотрел — не изменилось ли что-то, не оставил ли я след? Но всё по-прежнему было стерильно чисто. Так словно она никуда и не уходила. Так словно она просто вышла на минуту и скоро вернётся.

Мир исчез на мгновение. Я закрыл глаза, а вместе с ними — дверь, за которой пряталась её жизнь. Вымышленная жизнь. Счастливая молодость без меня.

Пройдясь по серому коридору, я в последний раз взглянул на старые стены. На пятна, что так и не смог оттереть. На воспоминания о ней, которые боялся забыть. На прошлое, когда я ждал её с работы. Сидел у окна, смотрел на улицу, слушал скрип половиц — и ждал. Всегда ждал.

Дверь в ванную всё ещё была открыта. Вода почти достигла краёв — тёплая, мутноватая, но по своему приветливая. Я медленно, почти невесомо, прошагал внутрь. Не стал закрывать дверь. Не от кого.

Аккуратно погрузив тело в ванну, я почувствовал, как тёплая вода проходит сквозь ткань одежды и достигает кожи. Футболка намокла, прилипла к телу, штаны отяжелели. Обычно это неприятно. Но сейчас — нет. Сейчас вода держала меня, как чужие руки, которые не хотят отпускать.

«Тёплая...» — единственное, что пришло на ум. — «Может, её ладони были такими же тёплыми?»

Я уже не мог ответить точно. Не помнил.

Впервые я мылся в одежде. К моему удивлению — не так плохо, как я думал. Ткань не сковывала, не мешала. Она просто была. Как и всё остальное.

Рука сама потянулась к раковине. Нащупала что-то тонкое и металлическое.

Лезвие уже оказалось между моих пальцев — холодное, гладкое, почти неосязаемое. Я повертел его перед глазами. Оно блеснуло в тусклом свете — один раз, другой.

Лезвие прошлось по коже, медленно срезая щетину, что успела отрасти за последние недели. Волосок за волоском. Я провёл пальцами по щеке — гладко. Но всё ещё ощущал грубые корни. Ещё раз. Ещё.

Лезвие прошло так же легко и во второй раз. И в третий. Прорезая мою плоть и вены.

Кожа не стала препятствием для металла. Лёгкая боль пронзила руку — острая, знакомая, почти родная. Но она тут же утонула в тёплой воде. Вместе с лезвием. Я разжал пальцы, и оно ушло на дно, оставив на поверхности только тонкую красную нить.

Я едва зажмурился. Свежая рана щипала от воды — приятно, почти ласково.

С лёгким интересом я наблюдал, как тёмно-багряная жидкость растворялась в воде, выходя из моих рук. Она растекалась причудливыми узорами, как чернила на мокрой бумаге. Почему-то мне хотелось верить, что это выходит его кровь. Всё, что досталось мне от того ублюдка. Его грязь. Его жестокость. Его зверство.

Но внутри я понимал — это лишь фантазия. Это моя кровь. Моя ошибка. Моё наследие.

Голова чуть глубже спустилась в воду. Лицо оставалось на поверхности — нос, губы, глаза. Вода подступала к ушам, и звуки стали глухими, далёкими, как из другого мира. Мысли уже заполнены другим — пустотой, которая наконец начала казаться уютной.

— «Хах, вот какого это... Часто задумывался об этом». — Промелькнуло в тонущих мыслях.

Тело совсем расслабилось в объятиях тёплой ванны. А может, это силы покидали моё тело? Я уже не мог сказать точно. Граница между расслаблением и угасанием стёрлась.

Проходило время. Минуты. А я продолжал смотреть в потолок. Белый, с паутиной в углах. Я мог бы её снять. Но не снимал. Зачем?

В голове всё стихло. Тело почти не чувствовало усталости и голода. Всё исчезло. Осталось лишь тепло ванны, хотя и оно уже едва различалось — как далёкий голос за толстой стеной.

Картинка мутнела перед глазами. Хотя глаза успели намокнуть... Слёзы ли? Вряд ли. Я уже выплакал всё, что было. Может, вода попала? Я не мог сказать наверняка. Никогда не мог понять даже того, что чувствую...

Я не знал, почему она решила умереть. Я не знал, что должен чувствовать сейчас. Лишь одно я мог знать точно — осталось совсем немного до потери сознания. То, что я вычитал из книг. Сначала темнеет в глазах. Потом немеют пальцы. Потом приходит тишина.

Неожиданно для себя я ощутил, как мои губы невольно приподнялись вверх. Улыбка. Давненько я так не лежал в ванне. Кости и мышцы словно стали одним целым с водой, как и кровь, что уже покинула тело. Я был лёгким. Чистым. Свободным.

Впервые за долгое время мои губы зашевелились. Собственный голос казался незнакомым — то ли из-за того, что стал совсем тихим и хриплым, то ли я забыл, как он звучит. Но сейчас только он наполнял пустоту этой комнаты. Только он нарушал тишину, которую я так долго берёг.

«Смотри...» — я обратился к ней, даже зная, что я тут один. Но хотел верить, что она слышит меня сейчас. Что там, где бы она ни была, она наконец улыбнётся. — «Смотри, я исправил твою главную ошибку...»

«М-м, мама...» — губы едва шевелились. Кровь уже покинула их. Язык онемел. Но это слово вышло — последнее, что я мог сказать. Всё, что я хотел сказать.

Мои губы застыли навсегда — остались только затухающие мысли, но я понимал лишь одно: Меня не похоронят — не кому, никто не вспомнит... Хотя какая уже разница.

Вслед за ними закрылись глаза, погружая этот мир в тьму. Но мне хотелось открыть их на мгновение. В последний раз увидеть свет перед вечной тьмой. Собственные веки стали неподъёмными — тяжёлыми, как весь этот мир.

Мысли медленно затихали, как и жизнь внутри этого тела. Вскоре затихло всё.

Мир, который я больше никогда не увижу. Сердце, что больше не забьётся. Мысли, что наконец перестали меня тревожить.

Всё исчезло, оставив за собой лишь пустоту.

Такую же тихую, как вся моя жизнь.