Воспоминания об больном зверёныше. (Фанфик по песне ночных сов) (гет)

День наступил незаметно. Солнце давно возвышалось над горизонтом, и город ожил своим привычным шумом: машины, люди и их тихие разговоры. Где-то сигналили, где-то смеялись, где-то ругались — жизнь шла своим чередом.

И всё это было закрыто тонким слоем стекла. Жизнь разворачивалась прямо перед глазами, но всё ещё казалась далёкой. Дальше, чем я мог представить. Дальше, чем я когда-либо чувствовал.

Оторвав взгляд от окна, я продолжил вытирать стол. Ритмично водил тряпкой по поверхности — туда-сюда, туда-сюда, словно ожидая от дерева зеркальной ясности. Пальцы уже онемели от холодной воды, но я не чувствовал дискомфорта. Или чувствовал, но уже не помнил, каково это — обращать на такое внимание.

Наконец, заметив, что стол чист, я отставил тряпку и продолжил бродить по дому. Старый пол скрипел под каждым шагом — жалобно, протяжно, будто каждый раз удивлялся, что по нему ещё ходят. Скрип сопровождал каждое моё движение, разрывая тишину, но не нарушая её.

Потому что это был единственный звук, что разносился по комнатам, кроме моего дыхания — ровного, тихого, почти невесомого. Я давно научился дышать так, чтобы не мешать пустоте.

В процессе бесцельных скитаний я зашёл в её комнату.

Небольшая коморка: кровать у стены, стол с зеркальцем и комод. Всё осталось нетронутым, словно время застыло в этой комнате. Ждало возвращения хозяйки. Ждало, но не дождалось.

Я прошёл внутрь. Рука скользнула по чистому покрывалу — холодному, гладкому, чужому. Давненько уже никто не лежал на этой кровати. Может, год. Может, два. Я не считал.

На столе — ни одной пылинки. Они тщательно убирались. Мной. Каждую неделю. Каждую субботу, как по расписанию. Духи, крема и расчёска стояли тут годами, иногда казалось, что их корни проросли прямо в деревянный стол. Я не трогал их. Только протирал. Только смотрел.

Открыв первую полку, я увидел цветные бумажки. Бесполезные бумажки.

Грамоты. Мои грамоты, которые она продолжала хранить несмотря ни на что. Несмотря на то, что я никогда их не приносил с гордостью. Несмотря на то, что они ничего не значили.

Математика, физика... Злосчастные цифры. Взрослые всегда говорили, что в жизни найдётся место физмату. И я учился. Как оказалось — зря.

Биология. И экология впридачу. Мне вечно хотелось стать доктором, когда вырасту. Но повзрослев, я осознал, что лечить людей мне совсем не хочется. Смотреть на чужую боль, трогать чужие раны, пытаться спасти тех, кто всё равно умрёт... Нет. Не для меня.

Шахматы... Они всегда казались просто скучной игрой. Нет реальных результатов. Стратегии, что повторялись из раза в раз. Фигуры, которые двигались по одним и тем же клеткам. Зубы сжались сами собой.

—Всегда ненавидел эту чушь, но одному старому уроду показалось, что его долг — водить меня на все эти чёртовы турниры!

Я выдохнул от гнева. Воздух впервые казался таким тяжёлым — плотным, вязким, как перед грозой. Я продолжил смотреть на них. На результаты моих стараний, что пылились в столе. Почему она продолжала хранить этот мусор? Почему не выбросила? Почему не забыла?

Я наконец обратил внимание на знакомое имя, выведенное чёрными чернилами — Влад Морозов. Имя, данное мне ей. Всё, что осталось. Ни отца, ни семьи, ни её самой — только имя на пожелтевшей бумаге.

Внутренне я усмехнулся. Может, и для него я был такой же грамотой. Тем, что пылится где-то и совсем не стоит внимания. Я продолжал смотреть на все грамоты, медали и редкие кубки, но они уже не имели значения. Хотя они никогда и не имели значения.

Меня оторвал от них собственный желудок. Он знал своё расписание и продолжал отчаянно требовать пищи. Хотя бы какой-то. Спазм прошёл по животу — не больно, но навязчиво, как напоминание, что я ещё жив.

Я тихо прошёлся до кухни. Старый, уже посеревший холодильник, полностью покрытый магнитиками — сувениры из городов, где она никогда не была. Открыв дверцу, я почувствовал на коже холодный воздух. Но он уже едва ощущался — тело привыкло к холоду, как привыкают к тишине.

Взгляд бегал по полкам. Холодильник был так же чист, как и дом, в котором он стоял. Полупустая банка томатной пасты томилась в углу — я открыл её неделю назад, чтобы намазать на хлеб, но так и не намазал. Хлеб стоял на самом видном месте, хотя уже начал зеленеть по краям. Плесень расползалась тонкими паутинками.

Я захлопнул дверцу. Тяжёлый удар прокатился по кухне. Волна недовольства разошлась по кишкам — желудок сжался ещё раз, требуя, настаивая, почти крича. Кое-кто явно недоволен таким решением.

«Хотя и голод скоро пропадёт», — пронеслось в стенках черепа. Я знал это по опыту. Через час тело перестанет просить. Ещё через час — перестанет напоминать о себе. А потом наступит тишина.

В последний раз посмотрев на кухню, я открыл дверь в ванную, что была у входа. Небольшая раковина в тесной коморке, хотя стоит признать — ванна занимала значительную часть пространства. Белая, старая, с облупившейся эмалью. Я помнил каждую трещинку.

Подойдя к ней, я открыл вентиль. В комнате раздался звук текущей воды — сначала робкий, потом уверенный. Вода начала понемногу накапливаться на дне ванны, оставляя мокрый след на старой эмали. Напор был слабым, значит, у меня ещё есть время. Много времени. Слишком много.

Я пошёл к двери, но на раковине блеснуло лезвие бритвы. Тонкое, как волос, острое, но я не сомневался в её остроте. Палец сам прошёлся по щеке — и нашёл шероховатость. Щетина. Колючая, противная, чужая.

«Хм, я и не заметил, как она успела отрасти», — прозвучало в мыслях. — «Хотя кто на меня посмотрит?»

Не оглядываясь, я снова зашёл в её комнату.

Но сейчас меня совсем не интересовали ни стол, ни стопка старых грамот и медалей. Я подошёл к шкафу. Дерево скрипнуло, когда я открыл дверцу — старый, знакомый звук. Я начал искать среди вещей и старых книг. Среди платьев, которые никто не носил. Среди туфель, которые никто не надевал.

Я наконец нашёл его. Старый фотоальбом уже лежал в моих руках. Светло-бирюзовая обложка ещё не успела выцвести — как будто время обходило её стороной, как будто она не хотела стареть.

Распахнув толстую книгу, я пролистал свои детские фотографии. Те, что никогда не откликались хоть чем-то в моём сердце. Вот я в пять лет — всё ещё улыбаюсь. Вот я в семь — смотрю в камеру пустыми глазами. Вот я в десять — с грамотой, которую не хотел получать.

Нет. Я искал не их.

Пара ясных глаз смотрели на меня. Хотя это было всего лишь их изображение. Я начал вглядываться в них, искал на общих фото. Находил её лицо среди толпы студентов — когда она была молодой. Когда была чуть моложе...

Уже высохшими глазами я разглядывал фото женщины... Нет, девушки. Молодой девушки, что родила меня. Не отводя взгляда от студенческих фоток. Её губы чуть улыбались. Её глаза блестели. Она была живой — там, на этих карточках. Живее, чем я когда-либо.

Перед глазами всплыли воспоминания. Её мягкое лицо, не успевшее обзавестись морщинками, но успевшее обзавестись мной. Она родила, когда ей только исполнилось восемнадцать. Восемнадцать. Ещё ребёнок. Ещё совсем девочка.

А ведь... Я взглянул на диплом, что валялся на дне шкафа, на блеск золотых медалей, на стопку грамот, которые она так и не использовала. На жизнь до ошибки. Жизнь до меня.

Красивая, молодая и умная девушка. В жизни таких не бывает чёрных полос. Только две красные. Как и красные линии под глазами от бессонницы. Вместе с красные пятнами на коже, уже непонятно от чего.

Я снова взглянул на общие фото, на толпу студентов. Но сейчас я не пытался найти её лицо. Нет, меня сейчас интересовал он. Хотя, возможно, его даже нет на этих фото.

Мужчина, что был рядом с ней. Тварь, что оставила её одну со мной. Животное, что меня породило. Я не знал его лица. Я не знал его имени. Я знал только, что он сделал. И что после этого исчез.

Хотя я и не надеялся, что он останется рядом с ней. Зачем ему это?

Я сжал зубы сильнее — так, что челюсть заныла. Когтями я едва не процарапал дыру в альбоме. Что-то внутри кипело от гнева. Рвалось наружу, но так и не смогло выйти криком в его пустоту. Не смогло освободиться ударами и оскорблениями. Лишь кипело и разъедало меня изнутри, как кислота.

«Зачем насильнику оставаться с ней?» — последняя мысль, что смогла посетить мою голову.

Я смотрел на её лицо, но никогда не мог понять. Зачем нужно было рожать? Почему она просто не выбросила? Как она могла смотреть на отродье?

Мои пальцы невольно начали дрожать. Её лицо плыло перед глазами от тряски. Сколько бы я ни знал её, никогда не мог понять — зачем нужно было умирать ради ошибки? Ради меня?

Я никогда не понимал её. И больше не пойму.

Хотя я уверен — мы сможем встретиться. Там. Где-то там, за гранью.

Я закрыл альбом, положил на место, захлопнул дверцу шкафа. Дерево глухо стукнуло — прощаясь? Напоминая?

Выйдя из комнаты, я напоследок посмотрел — не изменилось ли что-то, не оставил ли я след? Но всё по-прежнему было стерильно чисто. Так словно она никуда и не уходила. Так словно она просто вышла на минуту и скоро вернётся.

Мир исчез на мгновение. Я закрыл глаза, а вместе с ними — дверь, за которой пряталась её жизнь. Вымышленная жизнь. Счастливая молодость без меня.

Пройдясь по серому коридору, я в последний раз взглянул на старые стены. На пятна, что так и не смог оттереть. На воспоминания о ней, которые боялся забыть. На прошлое, когда я ждал её с работы. Сидел у окна, смотрел на улицу, слушал скрип половиц — и ждал. Всегда ждал.

Дверь в ванную всё ещё была открыта. Вода почти достигла краёв — тёплая, мутноватая, но по своему приветливая. Я медленно, почти невесомо, прошагал внутрь. Не стал закрывать дверь. Не от кого.

Аккуратно погрузив тело в ванну, я почувствовал, как тёплая вода проходит сквозь ткань одежды и достигает кожи. Футболка намокла, прилипла к телу, штаны отяжелели. Обычно это неприятно. Но сейчас — нет. Сейчас вода держала меня, как чужие руки, которые не хотят отпускать.

«Тёплая...» — единственное, что пришло на ум. — «Может, её ладони были такими же тёплыми?»

Я уже не мог ответить точно. Не помнил.

Впервые я мылся в одежде. К моему удивлению — не так плохо, как я думал. Ткань не сковывала, не мешала. Она просто была. Как и всё остальное.

Рука сама потянулась к раковине. Нащупала что-то тонкое и металлическое.

Лезвие уже оказалось между моих пальцев — холодное, гладкое, почти неосязаемое. Я повертел его перед глазами. Оно блеснуло в тусклом свете — один раз, другой.

Лезвие прошлось по коже, медленно срезая щетину, что успела отрасти за последние недели. Волосок за волоском. Я провёл пальцами по щеке — гладко. Но всё ещё ощущал грубые корни. Ещё раз. Ещё.

Лезвие прошло так же легко и во второй раз. И в третий. Прорезая мою плоть и вены.

Кожа не стала препятствием для металла. Лёгкая боль пронзила руку — острая, знакомая, почти родная. Но она тут же утонула в тёплой воде. Вместе с лезвием. Я разжал пальцы, и оно ушло на дно, оставив на поверхности только тонкую красную нить.

Я едва зажмурился. Свежая рана щипала от воды — приятно, почти ласково.

С лёгким интересом я наблюдал, как тёмно-багряная жидкость растворялась в воде, выходя из моих рук. Она растекалась причудливыми узорами, как чернила на мокрой бумаге. Почему-то мне хотелось верить, что это выходит его кровь. Всё, что досталось мне от того ублюдка. Его грязь. Его жестокость. Его зверство.

Но внутри я понимал — это лишь фантазия. Это моя кровь. Моя ошибка. Моё наследие.

Голова чуть глубже спустилась в воду. Лицо оставалось на поверхности — нос, губы, глаза. Вода подступала к ушам, и звуки стали глухими, далёкими, как из другого мира. Мысли уже заполнены другим — пустотой, которая наконец начала казаться уютной.

— «Хах, вот какого это... Часто задумывался об этом». — Промелькнуло в тонущих мыслях.

Тело совсем расслабилось в объятиях тёплой ванны. А может, это силы покидали моё тело? Я уже не мог сказать точно. Граница между расслаблением и угасанием стёрлась.

Проходило время. Минуты. А я продолжал смотреть в потолок. Белый, с паутиной в углах. Я мог бы её снять. Но не снимал. Зачем?

В голове всё стихло. Тело почти не чувствовало усталости и голода. Всё исчезло. Осталось лишь тепло ванны, хотя и оно уже едва различалось — как далёкий голос за толстой стеной.

Картинка мутнела перед глазами. Хотя глаза успели намокнуть... Слёзы ли? Вряд ли. Я уже выплакал всё, что было. Может, вода попала? Я не мог сказать наверняка. Никогда не мог понять даже того, что чувствую...

Я не знал, почему она решила умереть. Я не знал, что должен чувствовать сейчас. Лишь одно я мог знать точно — осталось совсем немного до потери сознания. То, что я вычитал из книг. Сначала темнеет в глазах. Потом немеют пальцы. Потом приходит тишина.

Неожиданно для себя я ощутил, как мои губы невольно приподнялись вверх. Улыбка. Давненько я так не лежал в ванне. Кости и мышцы словно стали одним целым с водой, как и кровь, что уже покинула тело. Я был лёгким. Чистым. Свободным.

Впервые за долгое время мои губы зашевелились. Собственный голос казался незнакомым — то ли из-за того, что стал совсем тихим и хриплым, то ли я забыл, как он звучит. Но сейчас только он наполнял пустоту этой комнаты. Только он нарушал тишину, которую я так долго берёг.

«Смотри...» — я обратился к ней, даже зная, что я тут один. Но хотел верить, что она слышит меня сейчас. Что там, где бы она ни была, она наконец улыбнётся. — «Смотри, я исправил твою главную ошибку...»

«М-м, мама...» — губы едва шевелились. Кровь уже покинула их. Язык онемел. Но это слово вышло — последнее, что я мог сказать. Всё, что я хотел сказать.

Мои губы застыли навсегда — остались только затухающие мысли, но я понимал лишь одно: Меня не похоронят — не кому, никто не вспомнит... Хотя какая уже разница.

Вслед за ними закрылись глаза, погружая этот мир в тьму. Но мне хотелось открыть их на мгновение. В последний раз увидеть свет перед вечной тьмой. Собственные веки стали неподъёмными — тяжёлыми, как весь этот мир.

Мысли медленно затихали, как и жизнь внутри этого тела. Вскоре затихло всё.

Мир, который я больше никогда не увижу. Сердце, что больше не забьётся. Мысли, что наконец перестали меня тревожить.

Всё исчезло, оставив за собой лишь пустоту.

Такую же тихую, как вся моя жизнь.

Мир словно наполнился тьмой. Холодной, непроницаемой тьмой. Я словно начал тонуть — огромный вес давил на меня со всех сторон. И я утопал всё глубже и глубже, пока не достиг дна…

Всё тело было тяжёлым. Каждая кость стала хрупкой и рассыпчатой, будто печенье, что сразу же рассыпается в пыль. Но во всей этой тьме я ощутил это… Тепло. Вода? Или моя собственная кровь?

Нет. Что-то совсем иное. Мягкое и знакомое, хотя давно забытое тепло. Должен ли что-то чувствовать мертвец? Я не знал… Впрочем, уже незачем знать.

Веки рефлекторно сжались… Веки? Невольно я открыл глаза. Деревянный потолок? Осознание пришло быстро: «Я выжил, меня нашли». Наверняка сейчас отвезут в больницу…

Я встал с кровати… Кровать! Нет, это не больница. Двуспальная кровать с одеялом и простынёй — совсем не больничные. Это чья-то спальня.

Я осмотрелся. Обычная небольшая комната. Возле кровати — шкафы с книгами и полками. У стены — письменный стол, похожий на те, за которыми учатся дети.

Невольно поднимаю руку. Взгляд вцепился в запястья… Ни крови, ни ран, ни бинтов. Кожа зажила, не оставив и следа.

Я лежал в одних коротких шортах, в чужой кровати.

Осмотревшись ещё раз, понял, что рядом никого. Спустившись на пол, замер. Лишь сейчас осознав, что рука слишком тонкая. Я посмотрел на свою ладонь — пальцы тонкие и короткие.

— Я вернулся в прошлое? — неожиданная мысль посетила разум. — Но что это за комната? Это не моё детство!

Бросившись к шкафу, замечаю зеркало на его дверце… В отражении на меня смотрел низенький, худощавый парень лет четырнадцати. Чёрные волосы, бледная кожа… Это не я из детства.

Внимательнее вглядевшись в лицо, пальцем оттянул веко вверх, открывая глаз шире. Двойное веко. Осознание пришло незамедлительно — я в теле азиата. Кореец? Может быть, японец?

Дыхание стало резким, мне не хватает кислорода. Сердце забилось быстрее — это слишком! Такого не может быть!

Рука скользнула по плоской груди — почти ощущая рёбра под кожей. Детская кожа, гладкая, почти как у девушки, хотя и более плотная.

Я долго вглядывался в своё лицо. На вид — тринадцатилетний ребёнок. Руки тонкие, без намёка на мои старые мышцы, даже кости тоньше.

Но, не став долго разглядывать себя, я вышел из комнаты. Вслушался в тишину дома — такую же привычную, как и раньше. Я совсем один.

Небольшая квартирка предстала моему взору. Чистенько, но дорогими вещами тут и не пахло. Однако она была на порядок лучше моей старой квартиры.

Быстро найдя глазами кухню, я направился туда. На столе лежала записка — на белой бумаге были выведены странные узоры, иероглифы.

Я пожирал глазами текст на языке, что был мне совершенно незнаком. «Это тебе на поесть» — слова возникли прямо в голове. Странным образом я понимал написанное. Мой мозг словно настроился на чтение этих символов.

От шока я едва переводил дух, но под бумагой нашлись деньги — пара купюр, в общей сложности пара тысяч йен. Я не помнил точного соотношения валют, но знал одно: рубль был чуть дороже йены.

Колени согнулись сами собой. Руки схватились за пульсирующие виски. «Это бред! Такого не бывает!» — я искал объяснения, но… другое тело, да ещё где-то в Японии.

— Это взаправду? — мой голос разнёсся в пустой квартире, где никто не мог ответить на мои бесчисленные вопросы.

Но внутри что-то уже полыхало. Собственная грудь дёргалась, как обезумевшая. Из глубины души вырвался смех. Безудержный смех раздался в тишине.

— Вот так дела… Неужели господь сжалился надо мной? — голос стал ярче, почти истерическим. — Разве самоубийцы вроде меня не попадают в ад?

Я продолжал обращаться к кому-то, глядя в потолок, голосом, что прикрывался от собственного хохота. Но и тот со временем утихал, становился хриплым, пока полностью не затих.

Я встал с колен и направился в ванную, которую заметил ещё выходя из комнаты. Там всё было обыденно. Я подошёл к раковине.

Открыл кран — раздался звук стекающей воды. Ладони наполнились прохладой, и вода растеклась по лицу. С этой прохладой пришло расслабление, дыхание снова стало спокойным.

Вода стекала по лицу… Я застыл на мгновение. Смотрел на своё отражение. Глаза словно ожили спустя долгие годы, но всё так же оставались двумя чёрными кружками, в которых трудно найти границу между зрачком и радужкой.

Как давно я не испытывал хоть чего-то? Как давно я смеялся, хотя бы истерическим смехом? И впервые я не мог разгадать, что вообще происходит.

Апатия, преследовавшая меня последние два года, сейчас вмиг испарилась перед новой загадкой… и новыми возможностями.

Я не успел обернуться, как на глаза попалась ванна. Белая, нетреснутая. А ведь… Наверняка моё старое тело всё ещё лежит в воде. Кто меня похоронит? Кто будет горевать? Кто вспомнит? Ответ пришёл сам собой — никто.

Я взглянул на раковину. Розовая бритва со знакомым лезвием. Женская, скорее всего, но какая разница?

Я взял её. Покрутил в пальцах. Лезвие блеснуло — такое же тонкое, как тогда. В прошлой жизни я сжал бы его не думая. Сейчас — положил обратно.

Не сейчас. Не так.

Я не затем воскрес, чтобы повторить то же самое. Сейчас я собираюсь прожить так, чтобы меня оплакивали.

-

Прошло несколько десятков минут. Я отыскал свои документы и телефон. В паспорте увидел всё, что пока имело значение — Ко Ямори, тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения.

Но важнее было то, что я нашёл в телефоне. Преградой к интернету стал пароль, но, к моему счастью, им оказалась дата моего рождения — моего нового рождения.

Две тысячи десятый год, середина весны. Моему новому телу лишь недавно исполнилось четырнадцать. Хотя нашлось ещё кое-что интереснее — новости.

Всё было почти таким же, как в старом мире. За исключением некоторых имён и исторических событий. Это не прошлое, не другая страна. Это новый мир, очень похожий на старый.

Мысль о поиске своей матери была тут же выброшена. Я даже не знал, существует ли она тут. А если и существует — тот же ли она человек? Нет. Все люди, чьи страницы я только мог найти… Никого из них не было. Или их жизни сложились иначе.

Даже знаменитости, даже президенты — другие люди. Но это не всё, что я узнал. Среди немногих фотографий я нашёл светловолосую женщину среднего возраста. Как я вскоре понял — Кей Ямори, мать этого… нет, моя мать. Теперь моя.

Но я боялся её прихода. Как себя вёл Ко? Какие эмоции испытывал? Какое лицо делал? Как обращался, как шутил? Я долго вглядывался в старые переписки, историю поиска — всё, что могло сказать мне, каким он был человеком.

Его скромные односложные предложения. Видео про новости, про игры, про чушь, что совсем не привлекает внимания. Но среди прочих фото я не мог не заметить обнажёнку. В его возрасте…

Я вздохнул. Неизвестно, где теперь его душа. Впрочем, это не моя вина, так что и думать не о чем.

Перейдя к обыску стола, я увидел только учебники и дневник. На удивление, все тетради были заполнены, а дневник расписан хорошими оценками. Прилежный ученик. Может, мы в чём-то похожи?

Но меня кое-что насторожило. Все даты в тетрадях обрывались на прошлом месяце, а до каникул ещё далеко. Он бросил школу? Даже будучи таким хорошим учеником?

Я не мог понять, что произошло, но все догадки разбивались о недостаток информации. В итоге я просто решил не появляться там. Слишком опасно встречаться с теми, кто знал прошлого Ко Ямори.

-

Вернувшись на кухню, я снова наткнулся взглядом на ту записку. Значит, она ушла на работу. Да и среди прочих фотографий не было мужчин.

— Хах… — мой голос вырвался из самых глубин сознания. — Даже в этом мире не видать мне хорошего отца.

Но как давно она на работе? Когда вернётся домой? Я посмотрел в окно. Свет не пробивался сквозь шторы. Небо всё ещё во мраке ночи.

— Ночная смена? — голос едва заметно подрагивал. — Как часто ей приходится работать по ночам? А днём?

Странное едкое чувство… Словно что-то порвалось внутри, а кровь начала затапливать органы. Холодная, отвратительная на ощупь. Но это чувство всё ещё было знакомым — до боли знакомым.

— Мне снова нужно ждать её с работы? — я говорил слишком сухо, почти как тогда. — Может, и тут я всего лишь ошибка?

Ладонь упала на стол. Пальцы судорожно сжались. Ногти готовы были процарапать дерево от негодования.

Но решение пришло очень быстро. Такое простое… Однако я осознал, что всё не может быть так просто. «Найти себе работу» — единственное, что волновало меня сейчас.

Но где? Куда мне пойти? В чужом городе, в незнакомой стране, в совсем чужом мире…

— Нет! — собственная мысль заставила прийти в себя. — Этот мир почти не отличается от прошлого. Так могут ли быть проблемы?

Я понимаю их язык. У меня сохранились воспоминания. Нужно ли что-то ещё?

Я спокойно выдохнул и вернулся в свою комнату. Первым делом стоило осмотреться. Зайдя, я начал рыться в шкафу в поисках одежды.

Белые рубашки. Брюки. Спортивные кофты и шорты. Гардероб не удивлял разнообразием. Но этот парень правда любил носить такое? Мне тоже стоит это одевать?

— Вкусы в одежде могут быть непостоянны, особенно в таком возрасте — отмазка сама пришла на ум.

Из всего я смог найти лишь тёмные джинсы и кофту, чем-то напомнившую свитер. Примерив, я заметил, что руки свободно сидят в рукавах. Она почти висела на мне, но хоть как-то помогала скрыть худобу. Хотя и не до конца.

Конечно, это не моё дело, но почему он настолько тощий? Разве пристало мужчине быть хрупким, как девушка? Может, тут это в порядке вещей? Я не понимал. Даже в интернете не всегда находил спортивных мужчин. Тут предпочитают худощавых парней?

Я тяжело вздохнул. Слишком много проблем. Не стал долго размышлять, просто выйдя из дома.

-

Снаружи меня встретил стандартный бетонный подъезд не самого дорогого района. Точно. Это один из спальных районов вблизи Токио. Хотя, даже для этого района, довольно дешёвая квартирка.

Дверь с грохотом захлопнулась за спиной, оставляя меня одного на улице. Небо было тёмным, но усеянным яркими точками — звёздами. Сейчас ночь — единственное, что было в моей голове.

Прохладный воздух немного бодрил. Я не мог сидеть в чужой квартире. Нужно было двигаться. Собирать данные.

Я пошёл вперёд, не выбирая направления. Просто идти и смотреть.

Первый же перекрёсток — запомнился в моей голове. Уличный указатель на японском и английском. Название района. Если потеряюсь — смогу спросить дорогу или найти по карте. Телефон у меня есть, карты должны работать.

Дальше уже горел свет окон круглосуточного магазина. Стеклянные двери, яркий свет внутри. «Семь-одиннадцать». Такие же, как в моём мире. Я заглянул в витрину — еда, напитки, бытовые мелочи. Стоило знать хотя бы то — где брать еду или ещё что по мелочи.

Рядом со входом уже стояли автоматы с напитками. Ряды банок за стеклом, подсветка, что выделяла их из ночного пейзажа. Решил запомнить их расположение. Мало ли, захочется пить среди ночи.

Прошёл ещё квартал. Ноги двигались легко — слишком легко. Не нужно было прилагать усилий, чтобы делать шаг. Не нужно было напрягать мышцы, чтобы держать спину. Всё происходило само собой, будто тело было создано из воздуха.

Но вместе с этой лёгкостью приходило и другое ощущение — слабость. Мои старые ноги знали, что такое усталость после долгой прогулки. А эти — просто отказывались верить, что можно устать. И в то же время каждое движение требовало меньше сил, но быстрее истощало.

Я не понимал, как это работает. Тело двигалось без напряжения — но после пятнадцати минут ходьбы дыхание стало чаще. Не от усталости — от непривычки. От того, что новые лёгкие были меньше. Новое сердце билось быстрее. Новая кровь бежала по новым венам, и всё это казалось чужим.

Я замедлил шаг. Прислушался к себе. В груди — ровное, но частое биение. В ногах — лёгкость, но уже начинающая превращаться в дрожь.

Раньше я мог идти часами. Моё тело знало усталость, но умело терпеть. Это тело — не умело. Оно не знало, что такое напряжение. Оно привыкло к покою, к дивану, к тому, что за него всё решают другие.

— Слабак, — выдохнул я в темноту.

Но внутри не было злости. Только холодное принятие факта. Это тело, всё ещё молодое. И я сделаю из него что-то подобающее. Будет время.

Проходя по дороге, с боку от себя замечаю парк. Небольшой, с несколькими скамейками и чахлыми деревьями. Днём здесь, наверное, сидят старики или гуляют с собаками. Ночью же пусто и темно. Не лучшее место для прогулок, но всё же стоит хоть что-то знать об этом районе.

Дальше шли ряды жилых домов. Одинаковые бетонные коробки с балконами, на некоторых сушится бельё. Ничего примечательного. Люди спят. Или не спят. Мне всё равно.

Я петлял по улицам, запоминая маршруты. Где можно сократить путь. Где выйти к главной дороге. Где стоят камеры — на всякий случай.

Магазин электроники — вывеска на японском, как и все остальные, но внутри видны витрины с телефонами и ноутбуками. Если понадобится что-то из техники... Хотя я не уверен, что средства позволят.

Кафе-закусочная. Роллеты опущены, но вывеска горит. «Ванко». Не знаю, что это, но наверное запомню. Аптека. Закрыто, но адрес стоит зафиксировать.

К моему удивлению, почти всё это время я почти не встречал людей. Только пара пьяниц у закусочной — они даже не подняли голов, когда я проходил мимо. И один мужчина с собакой — маленькой, лохматой, которая заинтересованно на меня посмотрела и тут же потеряла интерес.

И всё.

Город спал. Или делал вид.

Ноги уже начинали гудеть — тихо, почти незаметно. Я проигнорировал это чувство. Слабые ноги можно укрепить. Слабые лёгкие — развить. Слабого парня — переделать.

Невзирая на мысли, я продолжал путь. Многоэтажки появлялись и исчезали из поля зрения. Людей на улицах совсем немного. Стоит ли искать что-то ещё?

Я глубоко вздохнул. Продолжать ходить бесполезно. Ночью никого нет, а сам мир мало чем может удивить. Основное я запомнил: магазины, автоматы, парк, аптека. Этого достаточно для первого раза.

Решил идти домой, пройдя пару кварталов. Развернувшись, я уже собрался пойти, но кое-что всё же оставалось живым даже ночью.

Девушка сидела возле автомата с напитками. Не важно кто. Важно, что к ней подошли. Фигура в плаще.

Извращенец? Насильник? Кто ходит по ночам в плаще? Кто будет подходить так к девушкам? Но я не спешил вмешиваться.

Присмотревшись, я разглядел фигуру того человека. Всего лишь подросток моего возраста. Либо молодая девушка. Слишком худой для взрослого мужчины, слишком низкий даже для женщины. В любом случае — этот человек совсем не кажется опасным. Да и не моя забота в конце концов.

Я перевёл взгляд и продолжил путь. Школьники, гуляющие ночью, сейчас интересовали меня в последнюю очередь. Что бы там ни происходило — это не моё дело.

Я пошёл домой. Поисками работы решил заняться завтра, когда все проснутся.

Ноги гудели сильнее. Я почти чувствовал, как мышцы тянутся, жалуются, требуют отдыха. Они не привыкли к нагрузке. Они привыкли к покою, к тихой ходьбе от дома до школы.

— Привыкайте, — сказал я им. — Привыкайте к движению. Привыкайте ко мне.

Никто не ответил. Тело не умело говорить. Оно просто ныло, напоминая о себе.

Но внутри, где-то глубоко, рождалось другое чувство. Не боль. Не усталость.

Ожидание.