История Леди Икс (джен)

Алёна Романенко, дочь интеллигентов — преподавателя географии Дмитрия Ивановича Романенко и актрисы Александринского театра Веры Васильевны Романенко-Федотовой, вела жизнь, которую многие назвали бы не просто сумасшедшей, а поистине невыносимой. Это была гонка на износ, подчинённая чужим, почти религиозным, требованиям успеха и приличий. Её график был похож на сложное, безжалостное расписание, в котором не было предусмотрено ни минуты для слабости или, что ещё хуже, для самой себя.

Но для неё с её врождённой, взращённой с детства дисциплиной, стальным стержнем, который не сломали даже годы двойной жизни, это было лишь привычной, изнурительной нормой. Она научилась не просто терпеть эту норму, а видеть в ней свой личный вызов, свою зону контроля в мире тотального родительского диктата.

Её мир был хрустальным шаром, который она должна была постоянно подбрасывать, отчаянно балансируя на грани своих возможностей, чтобы он не разбился; он сверкал на свету, но был бесконечно хрупок. Малейшая дрожь в руках, секундное замешательство — и острые осколки её репутации, хрупкой карьеры и старательно оберегаемого семейного мира поразят её же насмерть. Это была не просто фигура речи, а осязаемый страх, ледяной иглой сидящий под рёбрами.

Это был её личный, беспощадный марафон на выживание, гонка без видимой финишной черты, где остановка равнялась не просто краху, а позорному, несмываемому поражению, которого не простят ни её собственные непомерные амбиции, ни, что самое страшное, её непримиримые родители. Каждый день был для неё новым забегом, новым препятствием, требующим тотальной концентрации и стальных нервов.

Она училась на юридическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета. Это был престиж, который ценила и которым безмерно гордилась её мать. Ей самой юриспруденция казалась холодным, рациональным лабиринтом, но она знала: диплом юриста — это единственная нерушимая стена, которая отгородит её от вечного, испепеляющего осуждения матери. Это была её стратегическая инвестиция в свободу.

Попутно, чтобы хоть как-то держаться на плаву в дорогом городе, она подрабатывала официанткой в одном из элитных клубов города — «Неон». Это была финансовая необходимость, которую она тщательно скрывала от семьи, как позорную, неизлечимую болезнь. Мысль о том, что мать может узнать о её ночных сменах, вызывала спазм в животе. Это было бы не просто разочарование — это был бы вселенский позор для Веры Васильевны.

— Дочь актрисы Александринки и университетского преподавателя в роли прислуги? Ни за что! Это унижение! — отрезала мать с той ледяной интонацией, которая всегда заставляла Алёну сжиматься, когда та однажды попыталась заикнуться о деньгах. — Мы Романенко, лицо города. Наше место — в партере, в ложе, а не в сфере обслуживания, где пахнет чужим потом и дешёвым алкоголем!

Мать видела мир как сцену, где каждому отведено своё место, и место Алёны, по её твёрдому убеждению, было только на пьедестале. Любое отклонение от сценария считалось предательством, личной пощёчиной всей их «интеллигентской» фамилии. Эта фамилия была не наследием, а тяжёлой золотой цепью.

Помимо этого, Алёна снималась в кино и сериалах. Её самой яркой, на её взгляд, ролью, ставшей её вторым «я», была роль пафосной, бескомпромиссной женщины-детектива Марьи Тунцовой в нашумевшем сериале Павла Демьянова «Следствие ведёт Тунцова». Эта роль была её настоящим наркотиком, единственным местом, где она могла выплеснуть накопленную за годы ярость и отчаяние.

Иногда, глядя в зеркало после съёмок, она ловила себя на пугающей мысли, что не знает, где заканчивается Тунцова и начинается она сама, настоящая Алёна. Её собственная улыбка казалась ей чужим, заученным жестом, и даже вздох разочарования выходил в жёстких, стальных интонациях её героини. Холодная маска уверенности прирастала к коже, становилась частью плоти. Тунцова была Алёной, очищенной от сомнений, Алёной, которую хотели видеть её родители и мир.

С огромным трудом совмещая учёбу, работу и съёмки, Алёна чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью. С одной стороны этой пропасти были её амбиции и мечты — стать успешным, уважаемым адвокатом, а с другой — жестокая, ненасытная реальность, не прощающая ошибок и требующая от неё постоянного движения вперёд на самом пределе возможностей. Внутренний критик, неотвязный голос матери, постоянно едко шептал в подсознании: «Вера Васильевна никогда не сдаётся. И ты не смей опозорить фамилию».

Пять лет назад на прослушивании в театральный лагерь пятнадцатилетняя Алёна провалила монолог. Она выбрала отрывок из шекспировской трагедии, полный надрыва и юношеского пафоса. Она старалась изо всех сил, вкладывала в каждое слово всю свою юношескую душу, пыталась вызвать те самые, настоящие слёзы, о которых ей постоянно говорила мать, но они не шли. Страх, парализующий, липкий, как паутина, сковал её голос, сделав его плоским и безжизненным.

Комиссия скучала, безразлично перелистывая её анкету. Она помнила, как её взгляд отчаянно цеплялся за единственный луч солнца, пробивающийся сквозь тяжёлые бордовые бархатные шторы в зале, надеясь, что он придаст её голосу нужную вибрацию, но тщетно. Воздух в зале был тяжёлым от пыли, чужого разочарования и несбывшихся надежд.

Дома, за вечерним чаем с лимоном, в уютной тишине интеллигентской квартиры, пропитанной запахом старых книг и свежих пионов, Вера Васильевна, не поднимая глаз от книги Чехова, произнесла ледяным, отточенным тоном, который обжигал сильнее кипятка:

— Романенко на сцене плачут только настоящими слезами. Или не плачут вовсе. Публика не прощает фальши, Алёна. Ты была не фальшивой, ты была слабой. А слабость — это грязь на нашем имени. Они чувствуют твою слабину. Запомни раз и навсегда: второе место — это первое среди проигравших.

Тогда эти слова обожгли, как хлёсткая пощёчина. Теперь они вросли в ДНК, стали частью её дыхания, её пульса, её самоопределения.

Проснулась Алёна от назойливого, пронзительного трезвона будильника на телефоне, установленного на шесть утра. Звук, казалось, проникал прямо в мозг, выдёргивая из спасительных остатков сна, где она была свободна от обязательств и долгов, где она была просто Алёной, а не Марьей Тунцовой или, что ещё хуже, уставшей официанткой.

В том сне она была ребёнком и бежала по горячему песку пляжа в Крыму, а тёплый морской ветер относил прочь все её заботы. Она чувствовала под босыми ногами тёплый, живой песок и слышала, как заливисто, искренне смеётся её отец, ещё не разочарованный в жизни, карьере и, самое главное, в семье.

Песок был золотым и таким мелким, что просачивался между пальцами, а смех отца — громким и беззаботным, таким, каким она уже не слышала его много лет. На мгновение ей даже почудился запах моря и хвои — сладкий, острый и безмятежный одновременно. Проснувшись, она на секунду попыталась удержать это ускользающее ощущение покоя, но оно растворилось, как дымка, уступая место холодной, как питерский гранит, реальности. Тишина съёмной студии была оглушительной и пустой.

В голове Алёны тут же, как в жёстком рабочем плане, всплыла бесконечная череда дел на сегодня: три пары в университете, а затем несколько часов в душном, прокуренном, пропитанном усталостью зале клуба «Неон», где ей предстояло натягивать фальшивую улыбку и обслуживать незнакомых, часто нетрезвых людей. Вчерашняя усталость ещё не отступила, тяжёлым, свинцовым грузом наваливаясь на плечи и давя на виски, словно металлический обруч.

Она с усилием открыла глаза, и первым, что она себе сказала, было:

— 23 апреля 2019 года… Ну всё, пиздец, двадцатка стукнула. Двадцать лет на этом аттракционе жизни… И никакой, блядь, страховки. Поехали дальше.

С трудом оторвавшись от подушки, словно снимая с незажившей раны пластырь, Алёна быстро, машинально собралась. Перекусив на бегу вчерашней, холодной, безвкусной гречкой, она выскочила из своей небольшой съёмной квартиры.

Она часто в минуты отчаяния думала о том, что когда-нибудь обязательно купит свою собственную просторную квартиру с видом на Неву, где сможет встречать рассветы, любуясь городом, а не спеша на работу. Она даже знала, в каком именно доме — на набережной Мойки, с высокими потолками, огромными окнами и камином, в котором она, возможно, когда-нибудь решится развести огонь, чтобы согреть не только тело, но и душу.

Она мечтала, как будет пить крепкий чёрный кофе у огромного окна, завернувшись в мягкий плед, и чувствовать не тревогу, а долгожданный, выстраданный покой. Пока же приходилось довольствоваться малым — чем-то вроде студии в седьмом доме на Лиговском проспекте, где из окна был виден лишь серый, промозглый двор-колодец, дышащий сыростью и безнадёгой. Запахи чужих дешёвых обедов и старого, гниющего мусора проникали сквозь тонкие стены, напоминая ей о том, как далёк её хрустальный шар от идеала. Это место, несмотря на свою убогость и тесноту, было её тихой гаванью, её единственным убежищем от сумасшедшего, требовательного ритма города, где никто не ждал от неё ни отличных оценок, ни идеальной игры, ни улыбки.

Выбежав на улицу, Алёна ощутила прохладное, сырое дыхание питерского утра, смешанное с запахом мокрого асфальта, свежего кофе из ближайшей кофейни и далёким, но чётким шлейфом Невы — запахом влажных камней, тины и вечной, незыблемой истории. Небо над головой было затянуто плотной серой пеленой, обещая скорый, затяжной дождь.

Она быстро зашагала по направлению к станции метро, стараясь не думать о предстоящем дне, а просто идти. В наушниках заиграла её любимая песня — Make Me Wanna Die от The Pretty Reckless, настраивая на хоть какой-то воинственный, хоть и негативный, лад. Мелодия песни казалась отражением внутреннего состояния Алёны — усталости, граничащей с безразличием, и отчаянного, физического желания просто исчезнуть на время, раствориться в музыке, чтобы перестать чувствовать этот постоянный бег.

Сквозь дождевые капли, которые начали падать, когда Алёна подходила к университету, она вспомнила, как впервые вышла на съёмочную площадку.

Был сентябрь 2017 года. Алёна, студентка первого курса, стояла в гримёрке, не веря, что роль Марьи Тунцовой стала её первой настоящей, крупной ролью. Вокруг пахло гримом, пылью и чьим-то застарелым потом. Руки Алёны дрожали от напряжения и эйфории.

Режиссёр, Павел Демьянов, мужчина с проницательными, немигающими глазами, глядя на неё с высоты своего складного стула, произнёс, не снимая солнечных очков, скрывавших его истинные, далеко идущие мысли:

— Ты, Алёна, знаешь, что ты будешь великой? Не просто хорошей, а именно великой. Ты дышишь этой ролью, у тебя в глазах огонь, который не потушить. Но запомни, этот огонь требует жертв.

Он сделал долгую, гнетущую паузу, снял очки, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Твоя Тунцова — это не просто работа. Это твоя кожа. Сними её, и ты истечёшь кровью. Запомни это, Романенко. Ты станешь ею. Она поглотит тебя, но спасёт. Другого пути наверх нет.

Она тогда не поверила, лишь скромно, по-детски улыбнулась, но сейчас, глядя на себя в маленькое, потёртое зеркальце, которое достала из косметички, она содрогнулась от осознания: это было пророчество. И оно сбылось. Но какой ценой? Цена измерялась часами сна, упущенными студенческими радостями, которые так манили её сверстников, и постоянным, невыносимым, жгучим напряжением, которое держало её в стальной клетке успеха. Ценой также были ночные кошмары, в которых она путала реплики из сценария с текстами лекций, а лица режиссёра и деканши сливались в одно грозное, осуждающее лицо. Она ощущала себя механизмом, который должен работать без сбоев, а Тунцова была смазкой, не дающей её собственным нервам перегореть.

Уже в университете, когда Алёна, слегка запыхавшаяся от быстрого бега, искала аудиторию, где должен был проходить семинар по уголовному праву с Алексеем Александровичем Сергеевым, она резко, на полном ходу столкнулась с незнакомым человеком. Он был одет в малиновую рубашку, слишком кричащую и яркую для строгих, классических стен университета, а под мышкой у него был старомодный, потрёпанный кожаный дипломат, который он прижимал, как артефакт, полный неясных, но важных секретов. Пахло от него дешёвым, навязчивым одеколоном с нотками гвоздики и старыми, залежалыми книгами. На нагрудном кармане рубашки, приколотый неряшливой булавкой, висел бейджик «Дмитриев А.А.».

Алёна неловко отшатнулась, едва не выронив из рук конспекты, бумаги которых едва не разлетелись по коридору, как испуганные белые птицы. Незнакомец тоже пошатнулся, но успел удержать свой дипломат, прижав его к себе, словно ценное сокровище, которое ни в коем случае нельзя было ронять. Его взгляд оценивающе, нагло, вызывающе скользнул по ней с головы до ног, задерживаясь дольше, чем позволяли нормы приличия и академическая этика. Алёна почувствовала, как по её коже пробежали холодные мурашки от этого липкого, неприязненного, паучьего взгляда. Он был как паук, пробующий лапкой паутину, чтобы проверить, годится ли жертва.

— Ну что вы, Алёна Дмитриевна, за акробатику тут устроили? Не солидно, не солидно, — выдавил из себя незнакомец, шевельнув густыми, неряшливыми, словно тараканьи лапки, усами. Его голос был маслянистым и неприятным, словно горькое оливковое масло, оставленное на солнце.

— Простите, пожалуйста… Стоп, откуда вы знаете, как меня зовут, и моё отчество? — Алёна нахмурилась, пытаясь вспомнить, видела ли она когда-нибудь этого усатого мужчину раньше. Его лицо казалось ей совершенно незнакомым, но его обращение по имени и отчеству настораживало, как сигнал тревоги. Сердце ёкнуло, предупреждая о внезапно возникшей опасности.

— Я старший лейтенант Министерства внутренних дел, понимаете ли. Мы всё знаем обо всех, — улыбнулся незнакомец, и эта улыбка показалась Алёне на редкость фальшивой и хищной. — Афанасий Александрович Дмитриев, преподаватель уголовного права в Новосибирском государственном университете. Я и мои коллеги здесь на аккредитации, а также практике по обмену опытом с вашими светилами.

— И? Мне-то на кой эта информация? — Алёна скептически изогнула бровь. Внутри неё уже начинало закипать необъяснимое, острое раздражение. Она терпеть не могла напускную важность, прикрывающую откровенное хамство, особенно в строгих стенах её университета.

— Просто для того, чтобы вы знали, с кем имеете дело, — мерзко ухмыльнулся Дмитриев, скользнув взглядом по её фигуре, облачённой в облегающую, хотя и вполне приличную блузку. — И, знаете ли, Алёна Дмитриевна, смените эту вульгарную блузку на что-нибудь более скромное. Не пристало студентке юридического факультета так вызывающе одеваться. Вы же будущий юрист, деятель закона.

В этот момент Алёна почувствовала, как её внутренний тумблер щёлкнул, переключая регистр сознания. В сознании всплыла Марья Владиславовна Тунцова, её экранное альтер эго, её защитный панцирь.

Внутри Алёны раздалась команда:

— Камера, мотор!

Она в образе Марьи Тунцовой стояла перед наглым подозреваемым, который свысока, презрительно смотрел на неё. Съёмочная площадка была залита искусственным дневным светом, в воздухе висела пыль и запах старого дерева из бутафорского кабинета. Алёна чувствовала шершавую фактуру строгого пиджака на плечах, холодок ручки служебного пистолета у бедра — не настоящего, но ощущение было до боли реальным. Она вжилась в кожу женщины, для которой любое неуважение — вызов, который нужно сломить, не повышая голоса, а лишь усиливая давление.

— Я вам что, артист в цирке? — спросил подозреваемый, развалившись на стуле и окидывая Алёну-Тунцову наглым, оценивающим взглядом.

— Да, — низким и ровным, как сталь, голосом ответила Алёна-Тунцова, не моргнув глазом. — И клоунов я не люблю. Они отвлекают от сути дела.

Она продолжила методично, безжалостно давить фактами и логикой, пока подозреваемый не сломался и не начал рыдать, вытирая слёзы грязным рукавом. Режиссёр тогда похвалил её за «стальную выдержку».

— Ты рождена для этой роли, Романенко, — сказал он. — В тебе есть сталь. Не дай ей заржаветь.

Сейчас эта стальная выдержка Алёне была необходима. Она уже хотела ответить, отчеканивая каждое слово с тунцовским холодом, но её опередили, и это было спасением.

— Слышь, ты, хамло усатое! — раздался громкий, басистый голос, прорезавший напряжённую тишину коридора, словно нож. — Ты чего к девушке прикопался?!

Это был преподаватель физкультуры Валерий Сергеевич Савченко, известный своей любовью к строгой, почти армейской дисциплине и абсолютно не любящий грубость и наглость, особенно от приезжих. Студенты поговаривали, что в молодости Савченко служил в спецназе, и его резкие манеры и прямолинейность были тому недвусмысленным подтверждением. Его мощная, коренастая фигура заняла собой весь проход. Он стоял, как скала, за которую всегда можно было спрятаться от любой беды.

— Понаедет, сука, ушлёпков из регионов, блядь, а потом новости об изнасилованиях появляются… — буркнул Савченко, сверля Дмитриева глазами, как лазером. — Кто такой? Фамилия-имя-отчество, дата и место рождения, род занятий? Отвечай, сука, как на плацу! Здесь тебе не шарага какая-нибудь быдляцкая, калаш мне в зад! Кстати, ты чё один? Где же твои коллеги, шестёрки или кто там у таких, как ты, хамов? Строем не ходите? Тебя заставить строевую песню петь, морда хамская?!

— Полегче, горячий финский парень, — спокойно ответил Дмитриев, не выказывая ни малейшего испуга перед разгорячённым физруком. Его спокойствие было вызывающим, даже наигранным. — Я всего лишь сделал девушке комплимент. Разве это запрещено в вашем культурном городе? Вы что, совсем общество потребления, что ли?

— Комплимент?! — фыркнул Савченко, скрестив мощные руки на груди. Его мускулы под тонкой спортивной курткой напряглись, как стальные канаты. — Ты сказал, что ей нужно сменить блузку! Это не комплимент, это хамство! И вообще, что ты тут делаешь? Какая еще, на хрен, аккредитация? У нас тут учебный процесс идёт, а не гастроли цирка шапито! Ты здесь по какому приказу, рядовой недоученный?

— Я всего лишь сказал Романенко, что ей не идёт эта блузка, — повторил Дмитриев, стараясь сохранить надменное спокойствие, которое только подливало масла в огонь Савченко.

— Пошёл на хуй, пидор усатый! — коротко и зло, с интонацией Тунцовой в самом пике гнева, бросила Алёна, окончательно потеряв терпение от наглости этого типа. Гнев вырвался из неё, как пар из перегретого котла, сжигая остатки вежливости. — Я тебе сейчас твой дипломат, сука, в жопу затолкаю!

Она демонстративно показала Дмитриеву средний палец и, презрительно фыркнув, быстро, почти строевым шагом направилась в сторону нужной ей аудитории. Ей было глубоко плевать на последствия, которые мог принести этот конфликт, ибо её чувство собственного достоинства было важнее звания образцовой студентки.

Дмитриев на мгновение опешил. Его ухмылка сползла с лица, словно маска. Его, старшего лейтенанта МВД, преподавателя, послали на три буквы, сопроводив посыл средним пальцем! Это было колоссальным, невыносимым унижением, напомнившим ему о каком-то неприятном случае в винтажном баре 31 декабря 2018 года. Тогда он, изрядно поддав, пытался докапываться как до бармена, так и до одного из посетителей, за что был вышвырнут на улицу и брошен в сугроб на снег.

Ощущение было тем же — жгучее, унизительное бессилие. Его щёки залил густой, багровый румянец. «Сука, хабалка чёртова! Я ей это припомню! Она ещё узнает, что такое настоящий прессинг!» — кипела ярость в его голове, но внешне он сохранял ледяное спокойствие, чтобы не потерять лицо перед физруком.

— Вот! Вот это по-нашему! — крикнул Савченко вслед Алёне, и его голос, только что грозный, стал неожиданно радостным и одобрительным. — С Днём Рождения тебя, Алёна! Так держать! Заткнула этого ушлёпка! Молодец, боец! Дала отпор хаму — получи благодарность от командира!

— Алёнка, привет! С двадцатилетием тебя, солнышко! — к Романенко тут же подбежала её лучшая подруга Катя Тихонова, миниатюрная, но очень энергичная блондинка с лучистыми голубыми глазами.

Катя, родом из далёкого Красноярска, с первого курса была для Алёны тем самым солнечным лучом, который пробивался сквозь питерскую хмурость и вечную тревогу. Она всегда удивлялась сильному характеру Алёны, а та ценила её доброту и неиссякаемый оптимизм.

Катя и Алёна часто проводили время вместе после занятий и поддерживали друг друга во всех начинаниях. Именно Катя принесла ей горячий чай и плитку шоколада после того, как Алёна сбилась при ответе на первом семинаре по введению в конституционное право у Евгения Евгеньевича Евсеева, и получила четвёрку, а не вожделенную пятёрку.

— Ерунда, — сказала она тогда. — Мы все через это проходим. Главное — не дать им увидеть, что тебе больно. Улыбайся, даже если сердце разрывается.

И Алёна научилась. Улыбаться.

— Привет, дорогая моя, — улыбнулась Алёна, обнимая подругу, чувствуя, как напряжение, вызванное стычкой, начинает медленно отступать, словно прибой. От Кати пахло ванилью и домашним уютом, которого так не хватало Алёне в её холодной, неуютной студии.

— Ты, как всегда, очаровательна, — сказала Тихонова, осматривая подругу. Её взгляд был тёплым и безоценочным, в нём не было и намёка на ту мерзкую оценку, что была во взгляде Дмитриева.

— Спасибо, солнышко, — улыбнулась Романенко. — Ты тоже великолепна. Этот топик тебе очень идёт. Идеально подчёркивает твою изящную фигурку.

Подруги, взявшись под руки, как обычно это делали, неспешно пошли по шумному коридору в сторону аудитории.

— Алёнка, мне нравится твоя блузка сегодня, — произнесла Катя, словно невзначай, но с явным намёком на инцидент с Дмитриевым. — И тени у тебя сегодня какие-то особенно классные, очень тебе к лицу.

Щёки Романенко порозовели от приятного контраста с недавним хамством.

— Спасибо, родная моя. Обожаю твои комплименты и тебя, — нежно обняла Тихонову Алёна, чувствуя, как поднимается её настроение, как будто после порции дофамина.

К ним подошёл их преподаватель по уголовному праву, Алексей Александрович Сергеев, и, увидев подруг, поздоровался:

— Доброе утро, Алёна, Екатерина. Рад вас видеть. И, Алёна Дмитриевна, с днём рождения! Желаю вам стальной выдержки.

Взгляд Сергеева был тёплым и чуть насмешливым, будто он знал о подвиге Алёны, который она совершила несколько минут назад. Возможно, слухи в университете распространялись со скоростью звука, а может, он просто увидел отсвет недавней бури в её ещё не остывших глазах.

— Алексей Александрович, а вам ничего ни про какую аккредитацию не говорили? — спросила Алёна, глядя преподавателю в глаза, когда они зашли в аудиторию. Ей был важен его профессиональный, трезвый взгляд.

— Аккредитацию? О чём вы, Алёна Дмитриевна? Мне об этом ничего не сообщали, — пожал плечами Сергеев. На его лице не было ни тени удивления, только недоумённая настороженность. — Что-то случилось?

— Просто я тут столкнулась с одним очень хамоватого вида усатым мужчиной… У него ещё на груди был бейджик с именем «Дмитриев А.А.». Это вообще кто такой?

— Не знаю, мне не сообщали, — ответил Алексей Александрович, нахмурившись. — Хотя Ирина Петровна что-то говорила про практику, наших учёных коллег из Новосибирска… Я не вникал. Подождите, а где же ваши уважаемые одногруппники? Где весь поток? Где Сергей Захаров? Он же ваш староста.

— Не знаю, Алексей Александрович, — честно ответила Романенко. — Ира Тимохина болеет, у Димы Зайченко девушка рожает. Остальные… не знаю.

— Ну, тогда поступим следующим образом, — флегматично, но с лёгким разочарованием произнёс Сергеев. — Занятие сегодня не состоится. Я вам сейчас дам темы, и вы мне на следующее занятие приготовите по ним презентации. Алёна, для начала, перед тем как я вам дам тему, задам вам вопрос как человеку, который показывает хорошие знания уголовного законодательства и явно в этом разбирается. Этот вопрос меня очень давно интересует. Алёна, можно ли привлечь к ответственности профессионального юриста, пусть даже преподавателя, за… особое отношение к студентам? Это может быть вымогательство взяток, оскорбления как прямые, так и непрямые и так далее.

— Никак нет, Алексей Александрович. Только административной разве что. Под уголовную не подведёшь. Я утром читала пост о студенте юрфака из Новосибирска, которого, скажем так, харассят преподаватели. Это было в паблике «Курилка НГУ», студенты группы 704 это обсуждали. Началось это усиленно аж в феврале и продолжается уже два месяца. Имя сему страдальцу — Смирнов Анатолий, это довольно яркая, надо думать, персона. Не очень хорошо знаю, кто это, но, судя по тому, как его хвалят в комментариях, он человек весьма положительный, оригинальный, творческий.

Пока Алёна говорила, она оперативно вбила в поиск ВКонтакте «Курилка НГУ», после чего в поиске по стене в самом паблике ввела «Смирнов».

— Так… «Смирнов классный. Правда. Не понимаю, почему ебанутые преподы этого не видят и не понимают. Видимо, никогда не занимались творчеством, вот и издеваются», — зачитала Романенко, вглядываясь в экран. — Он отвечает в комментариях: «Спасибо большое, анонимный доброжелатель, безумно приятно!». Так…

Она перешла на страницу Смирнова.

— Вот те на… Анатолий Смирнов, родной город — Новосибирск. Родился семнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто девятого. Постит ссылки на свои ролики с Ютуба. Обзорщик какой-то, видимо. Один из последних постов — про то, что его обижают в университете, — начала комментировать Алёна, листая страницу Смирнова, и вдруг почувствовала ледяную, неоспоримую связь между этим студентом и только что встреченным Дмитриевым. Ледяная рука сжала ей сердце: Дмитриев приехал не просто так. Он приехал по следу. И явно не один.

— Не обижаем, а воспитываем, — раздался ещё один голос, холодный, нравоучительный и проникнутый фальшивой добродетелью. В аудиторию протиснулся лысоватый мужчина в строгом пиджаке, накинутом на потную рубашку. У него на груди был бейджик «Тихонов А.М.». — Извиняюсь. Тихонов Андрей Матвеевич, преподаватель процессуального права. Опять-таки, из Новосибирска.

— Вы тоже на «аккредитацию»? — с острой иронией в голосе вопросил Сергеев. При слове «аккредитация» он изобразил пальцами кавычки, и в его взгляде читалось явное, нескрываемое неодобрение.

— Ну, почему же в кавычках? Именно на аккредитацию, — с напускной обидой, тщательно скрывающей торжество, ответил лысоватый мужчина, поправив свой галстук. — Для двух целей.

Он многозначительно, с давящим, тяжёлым смыслом посмотрел на Алёну, и в его взгляде читалась угроза, тщательно замаскированная под вежливость. Взгляд был быстрым, как укус змеи, и таким же ядовитым.

Алёна вздрогнула. Впервые она увидела не просто хамство, а чётко направленную, спланированную агрессию. «Они знают, кто я. Они что-то ищут. И этот Смирнов… он ключ!» — пронеслось у неё в голове.

— Алексей Александрович, какая моя тема в итоге? — резко оборвав Тихонова, спросила Романенко, не желая терять время и чувствуя липкое беспокойство от присутствия этих незваных гостей.

— Свобода человека и уголовный закон, — улыбнулся Сергеев, подчёркивая важность темы, и повернулся к Тихоновой. — А ваша тема, Екатерина Сергеевна… Самооборона в уголовном праве.

— Замечательная тема, Алексей Александрович. Мне очень нравится, — с искренней улыбкой ответила Катя. — Алёнчик, солнышко, пойдём.

Подруги быстро вышли из аудитории, обменявшись многозначительными взглядами, в которых читался немой, но напряжённый вопрос: «Что это сейчас было?! Нас что, специально прощупывают, под нас копают?». Они шли по коридору, и Алёне казалось, что за ней следят чужие, враждебные, невидимые глаза. Стены, которые всегда были защитой, теперь казались стеклянными, прозрачными для чужого контроля.

* * *

Следующую пару, уже по земельному праву, проводил некий Геннадий Савельевич Костенко, тоже, как оказалось, из НГУ. И что-то в этом упитанном Костенко и его манерах отталкивало и Алёну, и Катю гораздо сильнее, чем даже откровенное хамство Дмитриева. Он то и дело вставлял в свои речи какие-то странные, пошлые шутки, отвлекался на телефон, шумно, почти чавкая, хлебал кофе из термокружки.

А посреди объяснения темы споров о праве собственности на земельные участки он вообще начал рассказывать, как выразилась Алёна, перешёптывавшаяся с Катей, какую-то «очередную охуительную историю». По его словам, однажды к нему на консультацию пришёл студент, который пытался оспорить право собственности на земельный участок, доставшийся ему по наследству от бабушки. Костенко, сально ухмыляясь, поведал, что студент этот был настолько юридически безграмотен, что перепутал сервитут с правом собственности и чуть ли не требовал отменить крепостное право.

Рассказывая эту историю, Костенко постоянно хихикал и поглядывал на студентов, ожидая их одобрительной реакции, но в аудитории царила лишь неловкая, тяжёлая тишина и недоумение. А в конце своего рассказа Костенко самодовольно порекомендовал студентам «никогда не быть такими тупыми», как тот бедолага, что особенно зацепило слух Алёны высокомерностью и полным непрофессионализмом преподавателя.

— Заебал пиздеть не по теме… — шепнул Вадим Светлов, заместитель старосты группы, оборачиваясь к Кате и Алёне. — Где таких «орлов» только берут вообще?

— Вадь, а я, кажется, знаю, из какой голубятни он вылез, — подхватила тему Маша Королёва, высокая брюнетка, явно раздражённая. — Он этот… как, блядь, это называется, забыла…

— Старший преподаватель, доктор юридических наук, доцент кафедры земельного права, — зачитала досье Костенко Катя, проверив информацию на университетском сайте. — Ебать у него регалий… А ведёт себя как последний хам.

— Напоминает моего соседа из соседней парадной, — повернулась к девушкам активистка группы, Юля Копылова. — Бубнила тот ещё. «Бе-бе-бе-бе», придурок такой!

Костенко внезапно оборвал рассказ на полуслове, закашлявшись от собственного противного смеха. Воспользовавшись этой секундной заминкой, студенты высыпали в коридор, как птицы из клетки, чувствуя коллективное облегчение.

Шагая по коридору с Катей и Юлей, Алёна о чём-то задумалась, да так крепко, что выронила пособие по основам конституционного права.

— Ну ёб твою мать… — зашипела она, нагибаясь за книгой. Вдруг книжку ловко подхватила мужская рука и подала её Алёне.

— Извините, это ваше, — произнёс мужчина с интеллигентным лицом и аккуратной, ухоженной бородкой. — Рогов Борис Михайлович. Я из Новосибирска, преподаватель конституционного права в двух его ипостасях.

— А можно конкретнее? — с лёгкой, едва заметной иронией попросила Алёна, принимая из рук преподавателя учебник. — Я так понимаю, основы… А вторая ипостась? Общее? Или как там его?

«В двух ипостасях… Какая высокопарная чушь!» — подумала Романенко, прикрываясь вежливой улыбкой.

— Общая теория конституционного права, да, — кивнул Рогов. Его взгляд был холодным и оценивающим, но не похотливым, а интеллектуально-снобистским. — Мы занимаемся в Новосибирске совсем по другим пособиям. Но и это довольно неплохое, скажем так. Я лично знаком с автором этого пособия, читал его статьи. Чудесный публицист, просто чудесный. А вы, мадам…

— Алёна. Романенко, — чётко разделяя слова, представилась Алёна, внимательно глядя на незнакомого преподавателя, пытаясь понять его истинный мотив.

— Приятно познакомиться. Вы, мадам, я так понимаю, заинтересованы отраслью права? Безусловно, это похвально, но кто возьмёт красивую, но глупенькую девицу в ряды лиц юриспруденции? Я не вижу в ваших глазах хотя бы намёка на интеллект.

Эта фраза ударила Алёну под дых сильнее, чем прямое оскорбление Дмитриева, потому что била прямо по её самооценке и двойной жизни. Слова Рогова впились в неё, как отравленные иглы. Они били в самое больное — в её вечный, подспудный страх перед тем, что её внешность и актёрство перечёркивают её ум и серьёзность. «Вот оно, его оценочное суждение! — подумала она. — Меня воспринимают как пустоголовую актрису или официантку, неспособную к серьёзной работе. Всё, что я делаю — напрасно».

— Ты что, сука, совсем охренел, хамло безмозглое? — услышав Рогова, спросил подходящий к девушкам Сергей Захаров, староста группы Алёны, 320-й, известный своей вспыльчивостью и защитническим инстинктом. — Вроде солидный преподаватель, а такие мерзкие реплики себе позволяет… Давно такой хуйни не было!

— Это, прошу простить, не «хуйня», как вы выразились, а оценочное суждение относительно интеллектуальных способностей данной особы, — высокомерно поправил Захарова Рогов, надменно вскинув бровь.

— Борис Михайлович, не позволяйте себе такие высказывания. Вы же вроде интеллигентный человек. Мы не должны оскорблять студентов, — укоряющим, но каким-то слишком уж приторным тоном произнесла миловидная беловолосая женщина, у которой на кофточке красовался бейджик «Молоткова Е.К.». — Елена Константиновна Молоткова, преподаватель финансового права. Также из Новосибирска, — представилась она, одарив Алёну лучезарной и какой-то неестественно любезной улыбкой. — Не против, если я вмешаюсь?

— Да, конечно, — пробормотала дрожащим от сдерживаемого гнева голосом Романенко.

— Алёна, вы очень красивы, — как бы между прочим произнесла Молоткова. Её улыбка стала ещё шире и менее искренней. — И, наверное, умны, судя по виду. Я не поняла претензии Бориса Михайловича. Однако красота может быть слишком уж привлекательной. В каком ключе, думаю, вы поняли.

Слова Молотковой повисли в воздухе, как сладкий яд. Это было финальное, липкое предупреждение, вернее, даже приговор. Алёна почувствовала, что её не просто оценивают, а предупреждают об опасности, исходящей от неё самой.

— Спасибо, Елена Константиновна, — коротко ответила Алёна и, подхватив подруг под руки, поспешно ушла, чувствуя липкое, неприятное ощущение от этого обмена любезностями, словно её обмазали мёдом и оставили на солнце. На душе было гадко и тревожно, будто она только что прошла через минное поле, где каждая мина была замаскирована под комплимент или «оценочное суждение».

Следующая пара прошла крайне скучно, но быстро. Семинар по основам конституционного права проводил встреченный девчонками Рогов. После его пары Алёна чувствовала себя, как выжатый лимон. Усталость была не физической, а эмоциональной и ментальной. Даже в клуб ехать не хотелось, но долг звал.

Она подошла к Кате, нежно обняла её и сказала:

— Катюш, слушай, я, наверное, на финансовое не пойду. Худо стало после стычек с этой несвятой троицей. И эта Молоткова слишком приторная, аж голова распухла. Если что, скинешь мне конспект того, что у вас там было. Хорошо?

— Конечно, моя дорогая. Отдохни. Я вижу, ты вся горишь, — кивнула Тихонова, понимающе глядя на подругу. — Я Молотковой скажу, что тебе стало плохо.

— Спасибо тебе огромное. Как всегда, выручаешь, радость моя, — кисло улыбнулась Алёна.

Катя нежно улыбнулась в ответ:

— Не за что, солнышко. Помни, я всегда рядом.

Она наклонила голову подруги и нежно шепнула ей на ушко, тепло дыша в него:

— Ты же знаешь, что я тебя очень сильно люблю. Больше всего на свете.

Алёна почувствовала приятное тепло и защиту от этих слов Кати и шепнула в ответ, выбирая слова, которые отражали её истинные чувства к единственному человеку, который принимал её всю:

— А я — тебя, мой зайчик. Ты самая лучшая.

Расчувствовавшись от столь приятного момента, Алёна чмокнула подругу в щёку, задержав губы на секунду дольше, чем обычно и принято у просто подруг. Этот поцелуй, мимолётный и нежный, был её самой чистой формой выражения привязанности, её личной, тайной клятвой верности.

Затем Алёна сладким голосом шепнула:

— Пока, моя хорошая.

Она показала Кате сердечко из пальцев и пошла к лестнице вниз, чувствуя, как на неё накатывает усталость, смешанная с нежностью от прощания с Катей.

Пока Алёна ехала домой на автобусе, она листала ленту ВКонтакте и вздыхала. Вдруг послышался звук уведомления о сообщении. Писала Катя. Её сообщение гласило: «Солнышко, я тоже в итоге не пошла на пару по финансовому. Как услышала, что её эта тошнотворно приторная Молоткова будет вести, так сразу по съёбам дала из универа, сославшись на то, что меня тошнит. Сука, не могу поверить, что в России бывают настолько ебанутые преподы! Ты как там, моя хорошая?».

Алёна ответила голосовым сообщением. Её голос немного дрожал от пережитого:

— Спасибо тебе огромное, моя сладкая, я почти дома. Я сначала хотела тебе предложить вместе свалить, потому что куда ж я без тебя? Ты ведь моё солнышко, я не представляю своей жизни без тебя. Мы с тобой с первого курса вместе, и я с тех пор тебя безумно люблю.

Как только Алёна вышла на своей остановке, она вдруг почувствовала, что ей стало как-то тяжело идти. Дыхание будто внезапно спёрло, и она отчаянно хватала ртом воздух, пытаясь хоть как-то стабилизировать своё сбившееся дыхание. Внезапно её охватило странное, неприятное ощущение тошноты, идущей из глубины живота. Это была паническая атака — знакомое чувство, которое навещало её после особенно жёстких съёмок или случаев, когда она становилась свидетельницей скандалов подвыпившего отца и матери, а также родителей и её сестры Полины, которая была на пять лет старше неё.

Сердце колотилось, как птица в клетке, в висках стучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Звуки города — гул машин, чьи-то шаги — сплелись в один оглушительный гул, и мир поплыл, потеряв чёткие очертания. Ей показалось, что из-за угла за ней наблюдает усатая тень Дмитриева. «Я не могу сломаться. Я не Тунцова. Я должна быть собой. Я не должна…» — мысли путались, как провода под напряжением.

— А-а-а… А-а-а… Ёбаный… свет… — с трудом выдыхала Романенко, еле дошагав до парадной и прислонившись лбом к холодному стеклу двери. Стекло было единственной реальной, твёрдой и прохладной точкой в этом качающемся мире. В голове навязчиво зудело: «Ща затошнит, ща затошнит!». Это была физическая реакция на эмоциональный стресс дня. Но Алёна смогла сдержать подступившие позывы, вызвала лифт и поднялась на свой этаж.

Усевшись за кухонный стол, она принялась за свой поздний обед. Её переполняли самые противоречивые эмоции — гнев, усталость, тревога, и она невольно заговорила сама с собой, пытаясь хоть как-то выплеснуть своё внутреннее напряжение, отработать его, как Марья Тунцова отрабатывает план захвата.

— Пиздец, блядь… — тихо и почти обессиленно произнесла сама себе Алёна. — Полнейший пиздец… Теперь наш универ превратится в неофициальный филиал ада, полигон для издевательств над студентами… Я никогда не встречала столь неотёсанных грубиянов среди преподавателей. Эти первые. Да они, можно сказать, не просто грубияны, а уроды. Форменные.

Вдруг ей отчетливо послышался противный голос Дмитриева:

— Смените эту вульгарную блузку…

— Я тебе сейчас, блядь, ебало твоё тараканье сменю! — крикнула Романенко наваждению, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. — Урод усатый, блядь…

Ей тут же будто бы послышался ещё один противный голос — голос лысоватого Тихонова:

— Не обижаем, а воспитываем.

Следом — голос Рогова с его высокомерной интонацией:

— …В двух ипостасях.

— В каких ещё, на хуй, ипостасях?! — уже начала заводиться Алёна. — Это никакие не ипостаси, а разделы дисциплины, долбоёб безмозглый!

Далее будто раздался голос Костенко, смешанный с чавканьем:

— И вот поэтому, уважаемые студенты, я вам рекомендую…

— Я тебе сейчас твою термокружку в глотку затолкаю, ублюдок! — завопила Алёна, сжимая кулаки.

Конец фразы Костенко был как будто размыт, его перекрыл обрывок фразы Молотковой, словно шёпот:

— …слишком уж привлекательной…

У Алёны внезапно помутилось в глазах. Кухня перед ней будто бы поплыла, теряя свои чёткие очертания. Алёне захотелось сбежать, смыть с себя липкую грязь чужого осуждения, словно она покрылась невидимым, ядовитым налётом. Она встала и поплелась в ванную, схватилась за смеситель и открыла кран, наполняя ванну водой, не забыв заткнуть слив пробкой.

Добавив в воду целый колпачок пены для ванны с запахом морской соли, она пошла за своим полотенцем. Завершив подготовку к приёму ванны, она разделась и залезла в ванну, окунувшись в горячую воду, как в целительный омут. Вода смывала с Алёны не только пот и городскую грязь, но и липкий налёт чужих взглядов, грубых слов и немых угроз.

Мылась Романенко с удовольствием и каким-то непонятным воодушевлением. Это был ритуал очищения от грязи дня. Мытьё сопровождали винтажные песни из её большого плейлиста. Голову она намыливала под Birthday от The Beatles.

— They say it's your birthday! — стала подпевать Романенко, улыбаясь отражению пены. — We're gonna have a good time!

Она закрыла глаза, позволив горячей воде смыть с себя следы чужих взглядов, как стирает дождь грязь с асфальта. На мгновение ей показалось, что она может смыть с себя и саму Марью Тунцову, и усталую официантку, и образ примерной дочери, и остаться просто Алёной.

Но, когда она открыла глаза, в запотевшем зеркале на неё смотрело всё то же собранное, уставшее лицо с тенью Тунцовой в уголках губ. В этот момент она почти поверила, что хорошо провести время ещё возможно.

Отмокнув и обмывшись, Алёна выбралась из ванны, оделась и пошла подбирать одежду на выход. Одевшись в свой самый традиционный, но всегда эффектный наряд, состоящий из облегающего чёрного платья и высоких каблуков, она спустилась на лифте вниз, снова становясь собой. Надевая этот наряд, она, как доспехи, надевала уверенность и неприступность. В клубе она была не Алёной-студенткой, а Алёной-профессионалом, которую невозможно сломить.

Уже на улице Романенко вызвала в приложении такси.

Машина приехала довольно быстро. Молодой таксист оказался приветливым и разговорчивым.

— Привет, красавица. Куда едем? — спросил парень.

— В клуб «Неон», — ответила Романенко. — Меня Алёна зовут.

— Рома, — представился таксист. — У вас очень знакомое лицо. Я вас где-то видел, мне кажется.

— Возможно, вы видели меня в сериале «Следствие ведёт Тунцова». Я там играла Марью Тунцову.

— Точно, там, — кивнул Рома. — Вы Алёна Романенко, я вас помню всё-таки. А я Роман Крюков. Таксую для души, а так — «у-у-у, я бездельник, о-о, мама, мама». Точнее, не совсем бездельник. Я вам о себе как-нибудь ещё расскажу. Давайте телефончиками обменяемся, что ли. Вы мне очень понравились.

— Давайте, — улыбнулась Алёна. После дня, полного хамства, эта простая, незамысловатая симпатия была как глоток свежего воздуха.

Романенко продиктовала свой номер Роме, тот быстро вбил его в телефон и тут же позвонил ей, чтобы убедиться, что номер верный. Телефон Алёны завибрировал, высветив незнакомый номер.

— Всё верно, — улыбнулась она. — Спасибо.

Как только они доехали до клуба, Алёна протянула Роме деньги, кивнула ему и вышла из машины.

— Романенко? — спросил для уточнения охранник Артём Чернов, парень с непроницаемым лицом.

— Да, это я, — подтвердила Алёна, слегка улыбнувшись Артёму.

— Хорошо выглядите, Алёна. Как всегда, — Артём посторонился, пропуская её внутрь. — Сегодня много народу, вечер обещает быть жарким.

Алёна кивнула в ответ и прошла в полумрак клуба. Знакомый гул голосов, приглушённая музыка и мерцание стробоскопов на мгновение отвлекли её от тягостных мыслей. Она прошла мимо танцпола, где уже начинали собираться первые посетители, и направилась в служебное помещение.

Барменша Вика Мартынова встретила Алёну первой.

— Привет, Алён. Как ты? — спросила Вика.

— Неплохо вроде, несмотря на пару нюансов, — ответила Алёна. — Слушай, а где Марина? Ну, танцовщица наша? Без неё вечер неполный, как по мне.

— Марина не придёт, голова болит. За неё Таня, — ответила Вика.

— Поняла, — кивнула Алёна, почувствовав неожиданный, приятный подъём настроения. — Вик, можно сочку? Апельсинового.

— Конечно, сейчас сделаю, — ответила Вика, ловко наливая сок в высокий стакан и добавляя пару кубиков льда. — Держи. Тяжёлый денёк?

Алёна взяла стакан и сделала большой глоток. Прохладная жидкость приятно освежила горло.

— Ещё какой, — вздохнула Алёна. — У нас сегодня в универе были преподы из Новосибирска — это что-то с чем-то. Хамы какие-то несусветные. На аккредитацию, говорили, для обмена опытом. Обосрали жесть как. Одного я на хуй послала, второго избежала, третьего мой староста осадил, а с четвёртой я не стала ни общаться, ни пересекаться.

Допив сок, Алёна прошла в небольшую комнату для персонала, где уже переодевалась Таня Соловьёва, высокая стройная девушка с длинными рыжими волосами. Она была одной из танцовщиц, и её яркий, огненный цвет волос всегда привлекал Алёну.

— Привет, Танюх, — улыбнулась Романенко.

— Привет, Алён. Ты как? — спросила Таня, застёгивая топ.

— Да так себе, Тань. Эти новосибирские преподы весь день мне кровь пили. Ты как вообще? Марина ничего не говорила, что у неё с головой?

Таня усмехнулась, не отрываясь от зеркала:

— Да какое там! Марина просто любит преувеличивать. Немного поныла, чтобы отдохнуть. А я вот тут как штык. Деньги сами себя не заработают. Ты сегодня до скольки?

— До двух, наверное. Как пойдёт, — Алёна присела на стул рядом с туалетным столиком и посмотрела в зеркало. Её отражение выглядело уставшим, несмотря на тщательно нанесённый макияж.

— Ебать я размазня сегодня, пиздец, — засмеялась Алёна, стараясь скрыть усталость за цинизмом. — Как будто не выспалась ни хуя. Ладно, пойдём, женщина моя. Ты мне хоть вечер скрасишь сегодня.

Выражение «женщина моя» Алёна применяла к Тане не только потому, что та её радовала своей поддержкой, но и потому, что осознавала, что её влечёт к Тане сильнее, чем к кому-либо. Это было её маленькое, тайное эмоциональное убежище. Рядом с Таней тревога отступала, уступая место странному, щемящему чувству, которое Алёна боялась назвать вслух. Оно было островком искренности в море вынужденных ролей.

Девушки вышли из служебного помещения и направились в зал. Клуб постепенно заполнялся людьми. Громкость музыки нарастала, а в воздухе витал пьянящий коктейль из ароматов дорогих духов, табачного дыма и дешёвого алкоголя. Алёна заняла свой обычный пост в центре зала, готовая принимать заказы.

— Алён, меню забыли! — к Романенко подошла администраторша Люба Мишина.

— Вот блядь… Стоп, а вот это тогда что? — Алёна указала на стопку меню на стойке.

— А, точно! Замоталась совсем, — Люба хлопнула себя по лбу. — Ну, удачи тебе. Вечер обещает быть насыщенным.

Первые часы работы пролетели довольно быстро. Клуб постепенно наполнился шумной толпой, желающей отдохнуть и развеяться после рабочего дня. Алёна ловко принимала заказы, приносила их клиентам и выписывала счета, стараясь не думать о неприятных встречах в университете. Однако время от времени в голове всплывали усатое лицо Дмитриева, едкие замечания Рогова и липкая сладость Молотковой. Она старалась отгонять эти мысли, концентрируясь на работе и общении с посетителями.

Когда на небольшую сцену возле бара вышла Таня, дурные мысли Алёны будто улетучились. Она с неподдельным, почти гипнотическим интересом засмотрелась на танцовщицу, на мгновение забыв обо всём, что произошло с ней сегодня в университете.

Танин танец был историей о свободе, которую Алёна так отчаянно искала. Каждое движение было вызовом — тем хамам, надменным снобам, требовательной матери. В этом танце не было места страху или неуверенности, только сила и грация. Свет стробоскопов выхватывал из полумрака то изгиб спины Тани, то блеск в её глазах, и заворожённая Алёна замирала, чувствуя, как что-то тёплое и щемящее разливается у неё в груди.

Романенко, глядя на танцующую Таню, чувствовала странное, непонятное влечение. Смотреть было приятно и удивительно одновременно. Она даже улыбнулась Тане, и Таня, словно почувствовав ее взгляд, мимолетно улыбнулась в ответ, и эта улыбка была искренней и тёплой. В этот момент Алёна представила, как они танцуют вместе, чувствуя тепло тела Тани, ее энергию.

В её воображении возникли картины: совместные поездки к морю, долгие ночные разговоры, беззаботный смех — всё то, чего ей не хватало в её марафоне. Это была красивая, несбыточная сказка, но сегодня ей хватало сил только на сказки.

Закончив танец, Таня присела на сцене, тяжело дыша. Алёна подошла к подруге.

— Слушай, ты просто офигенная. Я прям не могла глаз оторвать, засмотрелась на тебя, — улыбнулась Романенко, в голосе которой звучало искреннее восхищение.

— Спасибо, Алёна, — ответила Таня. — Я стараюсь.

— Ты такая классная, — хихикнула Алёна. — Сколько работаем с тобой, а я всё больше в этом убеждаюсь.

Она, влекомая какой-то силой, внезапно обняла Таню, прижимаясь к ней ближе, чем требовала обычная дружба. Тело Тани было горячим и влажным от танца, и Алёна почувствовала, как по её спине пробежала дрожь. Этот контакт был настолько живым и настоящим, таким контрастным на фоне сегодняшних игр в унижении и власти, что на глаза Алёны навернулись слёзы. Она быстро отшатнулась, сделав вид, что поправляет рубашку.

— Тань, у меня сегодня чуть нервный срыв не произошёл, — стала рассказывать Алёна, пользуясь близостью и доверием. — История с незнакомыми преподами из НГУ, короче. Ты слышала, я Вике говорила.

— Ага, слышала. Ты молодец, что не дала себя унижать. Мне бы твою стойкость.

— Просто не люблю, когда доёбываются ни с хрена, — честно ответила Алёна. — Сегодняшние визитёры из НГУ допустили как минимум три случая таких доёбов. Меня так херачило по дороге до дома, что я думала, ща затошнит. Я даже ради успокоения в ванну залезла. И знаешь, так захотела просто оказаться, блядь, где-нибудь, только не в универе, понимая, что эти твари не отвяжутся. Плюс ещё то, что я про забулленного ими студента НГУ читала… Пиздец полный.

Отработав ещё два часа, Алёна почувствовала усталость и тяжесть, теперь уже физическую, смешанную с эмоциональным истощением. Она подошла к Тане.

— Танюш, спасибо за вечер, ты была великолепна. Я прям засмотрелась, — сказала Романенко, обнимая Таню с особой теплотой. — Ты сегодня как-то по-особому красива. Тебе идёт этот наряд.

— Спасибо, Алён. Мне очень приятно, — ответила Таня, слегка покраснев от комплимента. — Ты сегодня тоже отлично выглядишь.

Девушки обнялись на прощание. Алёна направилась к выходу из клуба. На улице уже стемнело, и редкие прохожие спешили по своим делам. Она снова вызвала такси через приложение. На этот раз машина приехала быстрее. За рулём сидел пожилой мужчина с добродушным лицом.

— Куда вас отвезти, девушка? — спросил таксист, глядя на Алёну через зеркало заднего вида.

— Лиговский проспект, 7, — назвала свой адрес Романенко.

— Понял. Поехали, — отозвался водитель и тронулся с места.

Всю дорогу Алёна смотрела в окно, размышляя о прошедшем дне. В голове снова и снова всплывали лица новосибирских преподавателей, их слова и вызывающее поведение. Она чувствовала себя опустошённой и раздражённой. Они были как спрут, запустивший свои щупальца в её жизнь. Они приехали не обмениваться опытом. Они приехали охотиться. На кого? На неё? На студента Смирнова, который сейчас наверняка радуется, потому что эти издеватели не ведут у него пары на время «аккредитации», которая неизвестно сколько продлится? Или на что-то большее? Ледяной комок страха снова сжался у неё в груди.

Подъехав к своему дому, Алёна расплатилась с таксистом и вышла из машины. Поднявшись на свой этаж и открыв дверь квартиры, она почувствовала благословенную тишину. Алёна прошла на кухню, поставила чайник и достала из холодильника остатки гречки. Ужинать совсем не хотелось, но она знала, что нужно поесть, чтобы завтра хватило сил на новый забег.

Пока она ела, в параллель работая над презентацией к паре Сергеева, напряжение немного улеглось. Тему, на которую была презентация, Романенко знала буквально назубок, и работа над ней была единственной отдушиной, напоминавшей ей о её юридической мечте. Слова о свободе человека и законе ложились на слайды с горькой иронией после сегодняшнего дня.

Закончив с презентацией, Алёна почувствовала, как наваливается усталость. Глаза слипались, и тело требовало отдыха. Она засунула тарелку в посудомоечную машину, включила её и побрела в спальню.

Кровать показалась ей райским островом после насыщенного дня. Алёна быстро разделась, забралась под одеяло и закрыла глаза. Несмотря на сильную усталость, сон не приходил. В голове снова и снова прокручивались эпизоды сегодняшнего дня: хамоватый Дмитриев, надменный Рогов, «душный» Костенко, приторная Молоткова… Её бросало то в жар, то в холод. В висках стучало предчувствие.

Она чувствовала себя мышью, за которой пристально следят четыре кошки, играя с ней перед тем, как сделать решающий прыжок. Их тени уже легли на её жизнь, и Алёна знала — это только начало. Они пришли не просто так. Они пришли с проверкой, с охотой, с какой-то тёмной, неясной целью, в центре которой оказалась она сама и тот незнакомый парень из Новосибирска.

Она еле-еле уснула, надеясь, что новый день будет лучше, но чётко предчувствуя, что столкновение с новосибирскими гостями, которые явились словно на охоту за чужим достоинством, только начинается.

Её двадцатилетие стало не началом новой жизни, а линией фронта в войне, которую она не выбирала. И по ту сторону фронта стояли не просто хамы, а люди, обладавшие властью, знаниями и, что самое страшное, полным отсутствием сомнений в своём праве эту власть применять. Они были системой, а система, как знала Алёна, либо ломает, либо поглощает. И она дала себе слово, что не станет ни тем, ни другим. Она найдёт их слабое место. Как Тунцова. Как Романенко.