История Леди Икс (джен)

Алёна Романенко, дочь интеллигентов — преподавателя географии Дмитрия Ивановича Романенко и актрисы Александринского театра Веры Васильевны Романенко-Федотовой, вела жизнь, которую многие назвали бы не просто сумасшедшей, а поистине невыносимой. Это была гонка на износ, подчинённая чужим, почти религиозным, требованиям успеха и приличий. Её график был похож на сложное, безжалостное расписание, в котором не было предусмотрено ни минуты для слабости или, что ещё хуже, для самой себя.

Но для неё с её врождённой, взращённой с детства дисциплиной, стальным стержнем, который не сломали даже годы двойной жизни, это было лишь привычной, изнурительной нормой. Она научилась не просто терпеть эту норму, а видеть в ней свой личный вызов, свою зону контроля в мире тотального родительского диктата.

Её мир был хрустальным шаром, который она должна была постоянно подбрасывать, отчаянно балансируя на грани своих возможностей, чтобы он не разбился; он сверкал на свету, но был бесконечно хрупок. Малейшая дрожь в руках, секундное замешательство — и острые осколки её репутации, хрупкой карьеры и старательно оберегаемого семейного мира поразят её же насмерть. Это была не просто фигура речи, а осязаемый страх, ледяной иглой сидящий под рёбрами.

Это был её личный, беспощадный марафон на выживание, гонка без видимой финишной черты, где остановка равнялась не просто краху, а позорному, несмываемому поражению, которого не простят ни её собственные непомерные амбиции, ни, что самое страшное, её непримиримые родители. Каждый день был для неё новым забегом, новым препятствием, требующим тотальной концентрации и стальных нервов.

Она училась на юридическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета. Это был престиж, который ценила и которым безмерно гордилась её мать. Ей самой юриспруденция казалась холодным, рациональным лабиринтом, но она знала: диплом юриста — это единственная нерушимая стена, которая отгородит её от вечного, испепеляющего осуждения матери. Это была её стратегическая инвестиция в свободу.

Попутно, чтобы хоть как-то держаться на плаву в дорогом городе, она подрабатывала официанткой в одном из элитных клубов города — «Неон». Это была финансовая необходимость, которую она тщательно скрывала от семьи, как позорную, неизлечимую болезнь. Мысль о том, что мать может узнать о её ночных сменах, вызывала спазм в животе. Это было бы не просто разочарование — это был бы вселенский позор для Веры Васильевны.

— Дочь актрисы Александринки и университетского преподавателя в роли прислуги? Ни за что! Это унижение! — отрезала мать с той ледяной интонацией, которая всегда заставляла Алёну сжиматься, когда та однажды попыталась заикнуться о деньгах. — Мы Романенко, лицо города. Наше место — в партере, в ложе, а не в сфере обслуживания, где пахнет чужим потом и дешёвым алкоголем!

Мать видела мир как сцену, где каждому отведено своё место, и место Алёны, по её твёрдому убеждению, было только на пьедестале. Любое отклонение от сценария считалось предательством, личной пощёчиной всей их «интеллигентской» фамилии. Эта фамилия была не наследием, а тяжёлой золотой цепью.

Помимо этого, Алёна снималась в кино и сериалах. Её самой яркой, на её взгляд, ролью, ставшей её вторым «я», была роль пафосной, бескомпромиссной женщины-детектива Марьи Тунцовой в нашумевшем сериале Павла Демьянова «Следствие ведёт Тунцова». Эта роль была её настоящим наркотиком, единственным местом, где она могла выплеснуть накопленную за годы ярость и отчаяние.

Иногда, глядя в зеркало после съёмок, она ловила себя на пугающей мысли, что не знает, где заканчивается Тунцова и начинается она сама, настоящая Алёна. Её собственная улыбка казалась ей чужим, заученным жестом, и даже вздох разочарования выходил в жёстких, стальных интонациях её героини. Холодная маска уверенности прирастала к коже, становилась частью плоти. Тунцова была Алёной, очищенной от сомнений, Алёной, которую хотели видеть её родители и мир.

С огромным трудом совмещая учёбу, работу и съёмки, Алёна чувствовала себя канатоходцем, идущим над пропастью. С одной стороны этой пропасти были её амбиции и мечты — стать успешным, уважаемым адвокатом, а с другой — жестокая, ненасытная реальность, не прощающая ошибок и требующая от неё постоянного движения вперёд на самом пределе возможностей. Внутренний критик, неотвязный голос матери, постоянно едко шептал в подсознании: «Вера Васильевна никогда не сдаётся. И ты не смей опозорить фамилию».

Пять лет назад на прослушивании в театральный лагерь пятнадцатилетняя Алёна провалила монолог. Она выбрала отрывок из шекспировской трагедии, полный надрыва и юношеского пафоса. Она старалась изо всех сил, вкладывала в каждое слово всю свою юношескую душу, пыталась вызвать те самые, настоящие слёзы, о которых ей постоянно говорила мать, но они не шли. Страх, парализующий, липкий, как паутина, сковал её голос, сделав его плоским и безжизненным.

Комиссия скучала, безразлично перелистывая её анкету. Она помнила, как её взгляд отчаянно цеплялся за единственный луч солнца, пробивающийся сквозь тяжёлые бордовые бархатные шторы в зале, надеясь, что он придаст её голосу нужную вибрацию, но тщетно. Воздух в зале был тяжёлым от пыли, чужого разочарования и несбывшихся надежд.

Дома, за вечерним чаем с лимоном, в уютной тишине интеллигентской квартиры, пропитанной запахом старых книг и свежих пионов, Вера Васильевна, не поднимая глаз от книги Чехова, произнесла ледяным, отточенным тоном, который обжигал сильнее кипятка:

— Романенко на сцене плачут только настоящими слезами. Или не плачут вовсе. Публика не прощает фальши, Алёна. Ты была не фальшивой, ты была слабой. А слабость — это грязь на нашем имени. Они чувствуют твою слабину. Запомни раз и навсегда: второе место — это первое среди проигравших.

Тогда эти слова обожгли, как хлёсткая пощёчина. Теперь они вросли в ДНК, стали частью её дыхания, её пульса, её самоопределения.

Проснулась Алёна от назойливого, пронзительного трезвона будильника на телефоне, установленного на шесть утра. Звук, казалось, проникал прямо в мозг, выдёргивая из спасительных остатков сна, где она была свободна от обязательств и долгов, где она была просто Алёной, а не Марьей Тунцовой или, что ещё хуже, уставшей официанткой.

В том сне она была ребёнком и бежала по горячему песку пляжа в Крыму, а тёплый морской ветер относил прочь все её заботы. Она чувствовала под босыми ногами тёплый, живой песок и слышала, как заливисто, искренне смеётся её отец, ещё не разочарованный в жизни, карьере и, самое главное, в семье.

Песок был золотым и таким мелким, что просачивался между пальцами, а смех отца — громким и беззаботным, таким, каким она уже не слышала его много лет. На мгновение ей даже почудился запах моря и хвои — сладкий, острый и безмятежный одновременно. Проснувшись, она на секунду попыталась удержать это ускользающее ощущение покоя, но оно растворилось, как дымка, уступая место холодной, как питерский гранит, реальности. Тишина съёмной студии была оглушительной и пустой.

В голове Алёны тут же, как в жёстком рабочем плане, всплыла бесконечная череда дел на сегодня: три пары в университете, а затем несколько часов в душном, прокуренном, пропитанном усталостью зале клуба «Неон», где ей предстояло натягивать фальшивую улыбку и обслуживать незнакомых, часто нетрезвых людей. Вчерашняя усталость ещё не отступила, тяжёлым, свинцовым грузом наваливаясь на плечи и давя на виски, словно металлический обруч.

Она с усилием открыла глаза, и первым, что она себе сказала, было:

— 23 апреля 2019 года… Ну всё, пиздец, двадцатка стукнула. Двадцать лет на этом аттракционе жизни… И никакой, блядь, страховки. Поехали дальше.

С трудом оторвавшись от подушки, словно снимая с незажившей раны пластырь, Алёна быстро, машинально собралась. Перекусив на бегу вчерашней, холодной, безвкусной гречкой, она выскочила из своей небольшой съёмной квартиры.

Она часто в минуты отчаяния думала о том, что когда-нибудь обязательно купит свою собственную просторную квартиру с видом на Неву, где сможет встречать рассветы, любуясь городом, а не спеша на работу. Она даже знала, в каком именно доме — на набережной Мойки, с высокими потолками, огромными окнами и камином, в котором она, возможно, когда-нибудь решится развести огонь, чтобы согреть не только тело, но и душу.

Она мечтала, как будет пить крепкий чёрный кофе у огромного окна, завернувшись в мягкий плед, и чувствовать не тревогу, а долгожданный, выстраданный покой. Пока же приходилось довольствоваться малым — чем-то вроде студии в седьмом доме на Лиговском проспекте, где из окна был виден лишь серый, промозглый двор-колодец, дышащий сыростью и безнадёгой. Запахи чужих дешёвых обедов и старого, гниющего мусора проникали сквозь тонкие стены, напоминая ей о том, как далёк её хрустальный шар от идеала. Это место, несмотря на свою убогость и тесноту, было её тихой гаванью, её единственным убежищем от сумасшедшего, требовательного ритма города, где никто не ждал от неё ни отличных оценок, ни идеальной игры, ни улыбки.

Выбежав на улицу, Алёна ощутила прохладное, сырое дыхание питерского утра, смешанное с запахом мокрого асфальта, свежего кофе из ближайшей кофейни и далёким, но чётким шлейфом Невы — запахом влажных камней, тины и вечной, незыблемой истории. Небо над головой было затянуто плотной серой пеленой, обещая скорый, затяжной дождь.

Она быстро зашагала по направлению к станции метро, стараясь не думать о предстоящем дне, а просто идти. В наушниках заиграла её любимая песня — Make Me Wanna Die от The Pretty Reckless, настраивая на хоть какой-то воинственный, хоть и негативный, лад. Мелодия песни казалась отражением внутреннего состояния Алёны — усталости, граничащей с безразличием, и отчаянного, физического желания просто исчезнуть на время, раствориться в музыке, чтобы перестать чувствовать этот постоянный бег.

Сквозь дождевые капли, которые начали падать, когда Алёна подходила к университету, она вспомнила, как впервые вышла на съёмочную площадку.

Был сентябрь 2017 года. Алёна, студентка первого курса, стояла в гримёрке, не веря, что роль Марьи Тунцовой стала её первой настоящей, крупной ролью. Вокруг пахло гримом, пылью и чьим-то застарелым потом. Руки Алёны дрожали от напряжения и эйфории.

Режиссёр, Павел Демьянов, мужчина с проницательными, немигающими глазами, глядя на неё с высоты своего складного стула, произнёс, не снимая солнечных очков, скрывавших его истинные, далеко идущие мысли:

— Ты, Алёна, знаешь, что ты будешь великой? Не просто хорошей, а именно великой. Ты дышишь этой ролью, у тебя в глазах огонь, который не потушить. Но запомни, этот огонь требует жертв.

Он сделал долгую, гнетущую паузу, снял очки, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Твоя Тунцова — это не просто работа. Это твоя кожа. Сними её, и ты истечёшь кровью. Запомни это, Романенко. Ты станешь ею. Она поглотит тебя, но спасёт. Другого пути наверх нет.

Она тогда не поверила, лишь скромно, по-детски улыбнулась, но сейчас, глядя на себя в маленькое, потёртое зеркальце, которое достала из косметички, она содрогнулась от осознания: это было пророчество. И оно сбылось. Но какой ценой? Цена измерялась часами сна, упущенными студенческими радостями, которые так манили её сверстников, и постоянным, невыносимым, жгучим напряжением, которое держало её в стальной клетке успеха. Ценой также были ночные кошмары, в которых она путала реплики из сценария с текстами лекций, а лица режиссёра и деканши сливались в одно грозное, осуждающее лицо. Она ощущала себя механизмом, который должен работать без сбоев, а Тунцова была смазкой, не дающей её собственным нервам перегореть.

Уже в университете, когда Алёна, слегка запыхавшаяся от быстрого бега, искала аудиторию, где должен был проходить семинар по уголовному праву с Алексеем Александровичем Сергеевым, она резко, на полном ходу столкнулась с незнакомым человеком. Он был одет в малиновую рубашку, слишком кричащую и яркую для строгих, классических стен университета, а под мышкой у него был старомодный, потрёпанный кожаный дипломат, который он прижимал, как артефакт, полный неясных, но важных секретов. Пахло от него дешёвым, навязчивым одеколоном с нотками гвоздики и старыми, залежалыми книгами. На нагрудном кармане рубашки, приколотый неряшливой булавкой, висел бейджик «Дмитриев А.А.».

Алёна неловко отшатнулась, едва не выронив из рук конспекты, бумаги которых едва не разлетелись по коридору, как испуганные белые птицы. Незнакомец тоже пошатнулся, но успел удержать свой дипломат, прижав его к себе, словно ценное сокровище, которое ни в коем случае нельзя было ронять. Его взгляд оценивающе, нагло, вызывающе скользнул по ней с головы до ног, задерживаясь дольше, чем позволяли нормы приличия и академическая этика. Алёна почувствовала, как по её коже пробежали холодные мурашки от этого липкого, неприязненного, паучьего взгляда. Он был как паук, пробующий лапкой паутину, чтобы проверить, годится ли жертва.

— Ну что вы, Алёна Дмитриевна, за акробатику тут устроили? Не солидно, не солидно, — выдавил из себя незнакомец, шевельнув густыми, неряшливыми, словно тараканьи лапки, усами. Его голос был маслянистым и неприятным, словно горькое оливковое масло, оставленное на солнце.

— Простите, пожалуйста… Стоп, откуда вы знаете, как меня зовут, и моё отчество? — Алёна нахмурилась, пытаясь вспомнить, видела ли она когда-нибудь этого усатого мужчину раньше. Его лицо казалось ей совершенно незнакомым, но его обращение по имени и отчеству настораживало, как сигнал тревоги. Сердце ёкнуло, предупреждая о внезапно возникшей опасности.

— Я старший лейтенант Министерства внутренних дел, понимаете ли. Мы всё знаем обо всех, — улыбнулся незнакомец, и эта улыбка показалась Алёне на редкость фальшивой и хищной. — Афанасий Александрович Дмитриев, преподаватель уголовного права в Новосибирском государственном университете. Я и мои коллеги здесь на аккредитации, а также практике по обмену опытом с вашими светилами.

— И? Мне-то на кой эта информация? — Алёна скептически изогнула бровь. Внутри неё уже начинало закипать необъяснимое, острое раздражение. Она терпеть не могла напускную важность, прикрывающую откровенное хамство, особенно в строгих стенах её университета.

— Просто для того, чтобы вы знали, с кем имеете дело, — мерзко ухмыльнулся Дмитриев, скользнув взглядом по её фигуре, облачённой в облегающую, хотя и вполне приличную блузку. — И, знаете ли, Алёна Дмитриевна, смените эту вульгарную блузку на что-нибудь более скромное. Не пристало студентке юридического факультета так вызывающе одеваться. Вы же будущий юрист, деятель закона.

В этот момент Алёна почувствовала, как её внутренний тумблер щёлкнул, переключая регистр сознания. В сознании всплыла Марья Владиславовна Тунцова, её экранное альтер эго, её защитный панцирь.

Внутри Алёны раздалась команда:

— Камера, мотор!

Она в образе Марьи Тунцовой стояла перед наглым подозреваемым, который свысока, презрительно смотрел на неё. Съёмочная площадка была залита искусственным дневным светом, в воздухе висела пыль и запах старого дерева из бутафорского кабинета. Алёна чувствовала шершавую фактуру строгого пиджака на плечах, холодок ручки служебного пистолета у бедра — не настоящего, но ощущение было до боли реальным. Она вжилась в кожу женщины, для которой любое неуважение — вызов, который нужно сломить, не повышая голоса, а лишь усиливая давление.

— Я вам что, артист в цирке? — спросил подозреваемый, развалившись на стуле и окидывая Алёну-Тунцову наглым, оценивающим взглядом.

— Да, — низким и ровным, как сталь, голосом ответила Алёна-Тунцова, не моргнув глазом. — И клоунов я не люблю. Они отвлекают от сути дела.

Она продолжила методично, безжалостно давить фактами и логикой, пока подозреваемый не сломался и не начал рыдать, вытирая слёзы грязным рукавом. Режиссёр тогда похвалил её за «стальную выдержку».

— Ты рождена для этой роли, Романенко, — сказал он. — В тебе есть сталь. Не дай ей заржаветь.

Сейчас эта стальная выдержка Алёне была необходима. Она уже хотела ответить, отчеканивая каждое слово с тунцовским холодом, но её опередили, и это было спасением.

— Слышь, ты, хамло усатое! — раздался громкий, басистый голос, прорезавший напряжённую тишину коридора, словно нож. — Ты чего к девушке прикопался?!

Это был преподаватель физкультуры Валерий Сергеевич Савченко, известный своей любовью к строгой, почти армейской дисциплине и абсолютно не любящий грубость и наглость, особенно от приезжих. Студенты поговаривали, что в молодости Савченко служил в спецназе, и его резкие манеры и прямолинейность были тому недвусмысленным подтверждением. Его мощная, коренастая фигура заняла собой весь проход. Он стоял, как скала, за которую всегда можно было спрятаться от любой беды.

— Понаедет, сука, ушлёпков из регионов, блядь, а потом новости об изнасилованиях появляются… — буркнул Савченко, сверля Дмитриева глазами, как лазером. — Кто такой? Фамилия-имя-отчество, дата и место рождения, род занятий? Отвечай, сука, как на плацу! Здесь тебе не шарага какая-нибудь быдляцкая, калаш мне в зад! Кстати, ты чё один? Где же твои коллеги, шестёрки или кто там у таких, как ты, хамов? Строем не ходите? Тебя заставить строевую песню петь, морда хамская?!

— Полегче, горячий финский парень, — спокойно ответил Дмитриев, не выказывая ни малейшего испуга перед разгорячённым физруком. Его спокойствие было вызывающим, даже наигранным. — Я всего лишь сделал девушке комплимент. Разве это запрещено в вашем культурном городе? Вы что, совсем общество потребления, что ли?

— Комплимент?! — фыркнул Савченко, скрестив мощные руки на груди. Его мускулы под тонкой спортивной курткой напряглись, как стальные канаты. — Ты сказал, что ей нужно сменить блузку! Это не комплимент, это хамство! И вообще, что ты тут делаешь? Какая еще, на хрен, аккредитация? У нас тут учебный процесс идёт, а не гастроли цирка шапито! Ты здесь по какому приказу, рядовой недоученный?

— Я всего лишь сказал Романенко, что ей не идёт эта блузка, — повторил Дмитриев, стараясь сохранить надменное спокойствие, которое только подливало масла в огонь Савченко.

— Пошёл на хуй, пидор усатый! — коротко и зло, с интонацией Тунцовой в самом пике гнева, бросила Алёна, окончательно потеряв терпение от наглости этого типа. Гнев вырвался из неё, как пар из перегретого котла, сжигая остатки вежливости. — Я тебе сейчас твой дипломат, сука, в жопу затолкаю!

Она демонстративно показала Дмитриеву средний палец и, презрительно фыркнув, быстро, почти строевым шагом направилась в сторону нужной ей аудитории. Ей было глубоко плевать на последствия, которые мог принести этот конфликт, ибо её чувство собственного достоинства было важнее звания образцовой студентки.

Дмитриев на мгновение опешил. Его ухмылка сползла с лица, словно маска. Его, старшего лейтенанта МВД, преподавателя, послали на три буквы, сопроводив посыл средним пальцем! Это было колоссальным, невыносимым унижением, напомнившим ему о каком-то неприятном случае в винтажном баре 31 декабря 2018 года. Тогда он, изрядно поддав, пытался докапываться как до бармена, так и до одного из посетителей, за что был вышвырнут на улицу и брошен в сугроб на снег.

Ощущение было тем же — жгучее, унизительное бессилие. Его щёки залил густой, багровый румянец. «Сука, хабалка чёртова! Я ей это припомню! Она ещё узнает, что такое настоящий прессинг!» — кипела ярость в его голове, но внешне он сохранял ледяное спокойствие, чтобы не потерять лицо перед физруком.

— Вот! Вот это по-нашему! — крикнул Савченко вслед Алёне, и его голос, только что грозный, стал неожиданно радостным и одобрительным. — С Днём Рождения тебя, Алёна! Так держать! Заткнула этого ушлёпка! Молодец, боец! Дала отпор хаму — получи благодарность от командира!

— Алёнка, привет! С двадцатилетием тебя, солнышко! — к Романенко тут же подбежала её лучшая подруга Катя Тихонова, миниатюрная, но очень энергичная блондинка с лучистыми голубыми глазами.

Катя, родом из далёкого Красноярска, с первого курса была для Алёны тем самым солнечным лучом, который пробивался сквозь питерскую хмурость и вечную тревогу. Она всегда удивлялась сильному характеру Алёны, а та ценила её доброту и неиссякаемый оптимизм.

Катя и Алёна часто проводили время вместе после занятий и поддерживали друг друга во всех начинаниях. Именно Катя принесла ей горячий чай и плитку шоколада после того, как Алёна сбилась при ответе на первом семинаре по введению в конституционное право у Евгения Евгеньевича Евсеева, и получила четвёрку, а не вожделенную пятёрку.

— Ерунда, — сказала она тогда. — Мы все через это проходим. Главное — не дать им увидеть, что тебе больно. Улыбайся, даже если сердце разрывается.

И Алёна научилась. Улыбаться.

— Привет, дорогая моя, — улыбнулась Алёна, обнимая подругу, чувствуя, как напряжение, вызванное стычкой, начинает медленно отступать, словно прибой. От Кати пахло ванилью и домашним уютом, которого так не хватало Алёне в её холодной, неуютной студии.

— Ты, как всегда, очаровательна, — сказала Тихонова, осматривая подругу. Её взгляд был тёплым и безоценочным, в нём не было и намёка на ту мерзкую оценку, что была во взгляде Дмитриева.

— Спасибо, солнышко, — улыбнулась Романенко. — Ты тоже великолепна. Этот топик тебе очень идёт. Идеально подчёркивает твою изящную фигурку.

Подруги, взявшись под руки, как обычно это делали, неспешно пошли по шумному коридору в сторону аудитории.

— Алёнка, мне нравится твоя блузка сегодня, — произнесла Катя, словно невзначай, но с явным намёком на инцидент с Дмитриевым. — И тени у тебя сегодня какие-то особенно классные, очень тебе к лицу.

Щёки Романенко порозовели от приятного контраста с недавним хамством.

— Спасибо, родная моя. Обожаю твои комплименты и тебя, — нежно обняла Тихонову Алёна, чувствуя, как поднимается её настроение, как будто после порции дофамина.

К ним подошёл их преподаватель по уголовному праву, Алексей Александрович Сергеев, и, увидев подруг, поздоровался:

— Доброе утро, Алёна, Екатерина. Рад вас видеть. И, Алёна Дмитриевна, с днём рождения! Желаю вам стальной выдержки.

Взгляд Сергеева был тёплым и чуть насмешливым, будто он знал о подвиге Алёны, который она совершила несколько минут назад. Возможно, слухи в университете распространялись со скоростью звука, а может, он просто увидел отсвет недавней бури в её ещё не остывших глазах.

— Алексей Александрович, а вам ничего ни про какую аккредитацию не говорили? — спросила Алёна, глядя преподавателю в глаза, когда они зашли в аудиторию. Ей был важен его профессиональный, трезвый взгляд.

— Аккредитацию? О чём вы, Алёна Дмитриевна? Мне об этом ничего не сообщали, — пожал плечами Сергеев. На его лице не было ни тени удивления, только недоумённая настороженность. — Что-то случилось?

— Просто я тут столкнулась с одним очень хамоватого вида усатым мужчиной… У него ещё на груди был бейджик с именем «Дмитриев А.А.». Это вообще кто такой?

— Не знаю, мне не сообщали, — ответил Алексей Александрович, нахмурившись. — Хотя Ирина Петровна что-то говорила про практику, наших учёных коллег из Новосибирска… Я не вникал. Подождите, а где же ваши уважаемые одногруппники? Где весь поток? Где Сергей Захаров? Он же ваш староста.

— Не знаю, Алексей Александрович, — честно ответила Романенко. — Ира Тимохина болеет, у Димы Зайченко девушка рожает. Остальные… не знаю.

— Ну, тогда поступим следующим образом, — флегматично, но с лёгким разочарованием произнёс Сергеев. — Занятие сегодня не состоится. Я вам сейчас дам темы, и вы мне на следующее занятие приготовите по ним презентации. Алёна, для начала, перед тем как я вам дам тему, задам вам вопрос как человеку, который показывает хорошие знания уголовного законодательства и явно в этом разбирается. Этот вопрос меня очень давно интересует. Алёна, можно ли привлечь к ответственности профессионального юриста, пусть даже преподавателя, за… особое отношение к студентам? Это может быть вымогательство взяток, оскорбления как прямые, так и непрямые и так далее.

— Никак нет, Алексей Александрович. Только административной разве что. Под уголовную не подведёшь. Я утром читала пост о студенте юрфака из Новосибирска, которого, скажем так, харассят преподаватели. Это было в паблике «Курилка НГУ», студенты группы 704 это обсуждали. Началось это усиленно аж в феврале и продолжается уже два месяца. Имя сему страдальцу — Смирнов Анатолий, это довольно яркая, надо думать, персона. Не очень хорошо знаю, кто это, но, судя по тому, как его хвалят в комментариях, он человек весьма положительный, оригинальный, творческий.

Пока Алёна говорила, она оперативно вбила в поиск ВКонтакте «Курилка НГУ», после чего в поиске по стене в самом паблике ввела «Смирнов».

— Так… «Смирнов классный. Правда. Не понимаю, почему ебанутые преподы этого не видят и не понимают. Видимо, никогда не занимались творчеством, вот и издеваются», — зачитала Романенко, вглядываясь в экран. — Он отвечает в комментариях: «Спасибо большое, анонимный доброжелатель, безумно приятно!». Так…

Она перешла на страницу Смирнова.

— Вот те на… Анатолий Смирнов, родной город — Новосибирск. Родился семнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто девятого. Постит ссылки на свои ролики с Ютуба. Обзорщик какой-то, видимо. Один из последних постов — про то, что его обижают в университете, — начала комментировать Алёна, листая страницу Смирнова, и вдруг почувствовала ледяную, неоспоримую связь между этим студентом и только что встреченным Дмитриевым. Ледяная рука сжала ей сердце: Дмитриев приехал не просто так. Он приехал по следу. И явно не один.

— Не обижаем, а воспитываем, — раздался ещё один голос, холодный, нравоучительный и проникнутый фальшивой добродетелью. В аудиторию протиснулся лысоватый мужчина в строгом пиджаке, накинутом на потную рубашку. У него на груди был бейджик «Тихонов А.М.». — Извиняюсь. Тихонов Андрей Матвеевич, преподаватель процессуального права. Опять-таки, из Новосибирска.

— Вы тоже на «аккредитацию»? — с острой иронией в голосе вопросил Сергеев. При слове «аккредитация» он изобразил пальцами кавычки, и в его взгляде читалось явное, нескрываемое неодобрение.

— Ну, почему же в кавычках? Именно на аккредитацию, — с напускной обидой, тщательно скрывающей торжество, ответил лысоватый мужчина, поправив свой галстук. — Для двух целей.

Он многозначительно, с давящим, тяжёлым смыслом посмотрел на Алёну, и в его взгляде читалась угроза, тщательно замаскированная под вежливость. Взгляд был быстрым, как укус змеи, и таким же ядовитым.

Алёна вздрогнула. Впервые она увидела не просто хамство, а чётко направленную, спланированную агрессию. «Они знают, кто я. Они что-то ищут. И этот Смирнов… он ключ!» — пронеслось у неё в голове.

— Алексей Александрович, какая моя тема в итоге? — резко оборвав Тихонова, спросила Романенко, не желая терять время и чувствуя липкое беспокойство от присутствия этих незваных гостей.

— Свобода человека и уголовный закон, — улыбнулся Сергеев, подчёркивая важность темы, и повернулся к Тихоновой. — А ваша тема, Екатерина Сергеевна… Самооборона в уголовном праве.

— Замечательная тема, Алексей Александрович. Мне очень нравится, — с искренней улыбкой ответила Катя. — Алёнчик, солнышко, пойдём.

Подруги быстро вышли из аудитории, обменявшись многозначительными взглядами, в которых читался немой, но напряжённый вопрос: «Что это сейчас было?! Нас что, специально прощупывают, под нас копают?». Они шли по коридору, и Алёне казалось, что за ней следят чужие, враждебные, невидимые глаза. Стены, которые всегда были защитой, теперь казались стеклянными, прозрачными для чужого контроля.

* * *

Следующую пару, уже по земельному праву, проводил некий Геннадий Савельевич Костенко, тоже, как оказалось, из НГУ. И что-то в этом упитанном Костенко и его манерах отталкивало и Алёну, и Катю гораздо сильнее, чем даже откровенное хамство Дмитриева. Он то и дело вставлял в свои речи какие-то странные, пошлые шутки, отвлекался на телефон, шумно, почти чавкая, хлебал кофе из термокружки.

А посреди объяснения темы споров о праве собственности на земельные участки он вообще начал рассказывать, как выразилась Алёна, перешёптывавшаяся с Катей, какую-то «очередную охуительную историю». По его словам, однажды к нему на консультацию пришёл студент, который пытался оспорить право собственности на земельный участок, доставшийся ему по наследству от бабушки. Костенко, сально ухмыляясь, поведал, что студент этот был настолько юридически безграмотен, что перепутал сервитут с правом собственности и чуть ли не требовал отменить крепостное право.

Рассказывая эту историю, Костенко постоянно хихикал и поглядывал на студентов, ожидая их одобрительной реакции, но в аудитории царила лишь неловкая, тяжёлая тишина и недоумение. А в конце своего рассказа Костенко самодовольно порекомендовал студентам «никогда не быть такими тупыми», как тот бедолага, что особенно зацепило слух Алёны высокомерностью и полным непрофессионализмом преподавателя.

— Заебал пиздеть не по теме… — шепнул Вадим Светлов, заместитель старосты группы, оборачиваясь к Кате и Алёне. — Где таких «орлов» только берут вообще?

— Вадь, а я, кажется, знаю, из какой голубятни он вылез, — подхватила тему Маша Королёва, высокая брюнетка, явно раздражённая. — Он этот… как, блядь, это называется, забыла…

— Старший преподаватель, доктор юридических наук, доцент кафедры земельного права, — зачитала досье Костенко Катя, проверив информацию на университетском сайте. — Ебать у него регалий… А ведёт себя как последний хам.

— Напоминает моего соседа из соседней парадной, — повернулась к девушкам активистка группы, Юля Копылова. — Бубнила тот ещё. «Бе-бе-бе-бе», придурок такой!

Костенко внезапно оборвал рассказ на полуслове, закашлявшись от собственного противного смеха. Воспользовавшись этой секундной заминкой, студенты высыпали в коридор, как птицы из клетки, чувствуя коллективное облегчение.

Шагая по коридору с Катей и Юлей, Алёна о чём-то задумалась, да так крепко, что выронила пособие по основам конституционного права.

— Ну ёб твою мать… — зашипела она, нагибаясь за книгой. Вдруг книжку ловко подхватила мужская рука и подала её Алёне.

— Извините, это ваше, — произнёс мужчина с интеллигентным лицом и аккуратной, ухоженной бородкой. — Рогов Борис Михайлович. Я из Новосибирска, преподаватель конституционного права в двух его ипостасях.

— А можно конкретнее? — с лёгкой, едва заметной иронией попросила Алёна, принимая из рук преподавателя учебник. — Я так понимаю, основы… А вторая ипостась? Общее? Или как там его?

«В двух ипостасях… Какая высокопарная чушь!» — подумала Романенко, прикрываясь вежливой улыбкой.

— Общая теория конституционного права, да, — кивнул Рогов. Его взгляд был холодным и оценивающим, но не похотливым, а интеллектуально-снобистским. — Мы занимаемся в Новосибирске совсем по другим пособиям. Но и это довольно неплохое, скажем так. Я лично знаком с автором этого пособия, читал его статьи. Чудесный публицист, просто чудесный. А вы, мадам…

— Алёна. Романенко, — чётко разделяя слова, представилась Алёна, внимательно глядя на незнакомого преподавателя, пытаясь понять его истинный мотив.

— Приятно познакомиться. Вы, мадам, я так понимаю, заинтересованы отраслью права? Безусловно, это похвально, но кто возьмёт красивую, но глупенькую девицу в ряды лиц юриспруденции? Я не вижу в ваших глазах хотя бы намёка на интеллект.

Эта фраза ударила Алёну под дых сильнее, чем прямое оскорбление Дмитриева, потому что била прямо по её самооценке и двойной жизни. Слова Рогова впились в неё, как отравленные иглы. Они били в самое больное — в её вечный, подспудный страх перед тем, что её внешность и актёрство перечёркивают её ум и серьёзность. «Вот оно, его оценочное суждение! — подумала она. — Меня воспринимают как пустоголовую актрису или официантку, неспособную к серьёзной работе. Всё, что я делаю — напрасно».

— Ты что, сука, совсем охренел, хамло безмозглое? — услышав Рогова, спросил подходящий к девушкам Сергей Захаров, староста группы Алёны, 320-й, известный своей вспыльчивостью и защитническим инстинктом. — Вроде солидный преподаватель, а такие мерзкие реплики себе позволяет… Давно такой хуйни не было!

— Это, прошу простить, не «хуйня», как вы выразились, а оценочное суждение относительно интеллектуальных способностей данной особы, — высокомерно поправил Захарова Рогов, надменно вскинув бровь.

— Борис Михайлович, не позволяйте себе такие высказывания. Вы же вроде интеллигентный человек. Мы не должны оскорблять студентов, — укоряющим, но каким-то слишком уж приторным тоном произнесла миловидная беловолосая женщина, у которой на кофточке красовался бейджик «Молоткова Е.К.». — Елена Константиновна Молоткова, преподаватель финансового права. Также из Новосибирска, — представилась она, одарив Алёну лучезарной и какой-то неестественно любезной улыбкой. — Не против, если я вмешаюсь?

— Да, конечно, — пробормотала дрожащим от сдерживаемого гнева голосом Романенко.

— Алёна, вы очень красивы, — как бы между прочим произнесла Молоткова. Её улыбка стала ещё шире и менее искренней. — И, наверное, умны, судя по виду. Я не поняла претензии Бориса Михайловича. Однако красота может быть слишком уж привлекательной. В каком ключе, думаю, вы поняли.

Слова Молотковой повисли в воздухе, как сладкий яд. Это было финальное, липкое предупреждение, вернее, даже приговор. Алёна почувствовала, что её не просто оценивают, а предупреждают об опасности, исходящей от неё самой.

— Спасибо, Елена Константиновна, — коротко ответила Алёна и, подхватив подруг под руки, поспешно ушла, чувствуя липкое, неприятное ощущение от этого обмена любезностями, словно её обмазали мёдом и оставили на солнце. На душе было гадко и тревожно, будто она только что прошла через минное поле, где каждая мина была замаскирована под комплимент или «оценочное суждение».

Следующая пара прошла крайне скучно, но быстро. Семинар по основам конституционного права проводил встреченный девчонками Рогов. После его пары Алёна чувствовала себя, как выжатый лимон. Усталость была не физической, а эмоциональной и ментальной. Даже в клуб ехать не хотелось, но долг звал.

Она подошла к Кате, нежно обняла её и сказала:

— Катюш, слушай, я, наверное, на финансовое не пойду. Худо стало после стычек с этой несвятой троицей. И эта Молоткова слишком приторная, аж голова распухла. Если что, скинешь мне конспект того, что у вас там было. Хорошо?

— Конечно, моя дорогая. Отдохни. Я вижу, ты вся горишь, — кивнула Тихонова, понимающе глядя на подругу. — Я Молотковой скажу, что тебе стало плохо.

— Спасибо тебе огромное. Как всегда, выручаешь, радость моя, — кисло улыбнулась Алёна.

Катя нежно улыбнулась в ответ:

— Не за что, солнышко. Помни, я всегда рядом.

Она наклонила голову подруги и нежно шепнула ей на ушко, тепло дыша в него:

— Ты же знаешь, что я тебя очень сильно люблю. Больше всего на свете.

Алёна почувствовала приятное тепло и защиту от этих слов Кати и шепнула в ответ, выбирая слова, которые отражали её истинные чувства к единственному человеку, который принимал её всю:

— А я — тебя, мой зайчик. Ты самая лучшая.

Расчувствовавшись от столь приятного момента, Алёна чмокнула подругу в щёку, задержав губы на секунду дольше, чем обычно и принято у просто подруг. Этот поцелуй, мимолётный и нежный, был её самой чистой формой выражения привязанности, её личной, тайной клятвой верности.

Затем Алёна сладким голосом шепнула:

— Пока, моя хорошая.

Она показала Кате сердечко из пальцев и пошла к лестнице вниз, чувствуя, как на неё накатывает усталость, смешанная с нежностью от прощания с Катей.

Пока Алёна ехала домой на автобусе, она листала ленту ВКонтакте и вздыхала. Вдруг послышался звук уведомления о сообщении. Писала Катя. Её сообщение гласило: «Солнышко, я тоже в итоге не пошла на пару по финансовому. Как услышала, что её эта тошнотворно приторная Молоткова будет вести, так сразу по съёбам дала из универа, сославшись на то, что меня тошнит. Сука, не могу поверить, что в России бывают настолько ебанутые преподы! Ты как там, моя хорошая?».

Алёна ответила голосовым сообщением. Её голос немного дрожал от пережитого:

— Спасибо тебе огромное, моя сладкая, я почти дома. Я сначала хотела тебе предложить вместе свалить, потому что куда ж я без тебя? Ты ведь моё солнышко, я не представляю своей жизни без тебя. Мы с тобой с первого курса вместе, и я с тех пор тебя безумно люблю.

Как только Алёна вышла на своей остановке, она вдруг почувствовала, что ей стало как-то тяжело идти. Дыхание будто внезапно спёрло, и она отчаянно хватала ртом воздух, пытаясь хоть как-то стабилизировать своё сбившееся дыхание. Внезапно её охватило странное, неприятное ощущение тошноты, идущей из глубины живота. Это была паническая атака — знакомое чувство, которое навещало её после особенно жёстких съёмок или случаев, когда она становилась свидетельницей скандалов подвыпившего отца и матери, а также родителей и её сестры Полины, которая была на пять лет старше неё.

Сердце колотилось, как птица в клетке, в висках стучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Звуки города — гул машин, чьи-то шаги — сплелись в один оглушительный гул, и мир поплыл, потеряв чёткие очертания. Ей показалось, что из-за угла за ней наблюдает усатая тень Дмитриева. «Я не могу сломаться. Я не Тунцова. Я должна быть собой. Я не должна…» — мысли путались, как провода под напряжением.

— А-а-а… А-а-а… Ёбаный… свет… — с трудом выдыхала Романенко, еле дошагав до парадной и прислонившись лбом к холодному стеклу двери. Стекло было единственной реальной, твёрдой и прохладной точкой в этом качающемся мире. В голове навязчиво зудело: «Ща затошнит, ща затошнит!». Это была физическая реакция на эмоциональный стресс дня. Но Алёна смогла сдержать подступившие позывы, вызвала лифт и поднялась на свой этаж.

Усевшись за кухонный стол, она принялась за свой поздний обед. Её переполняли самые противоречивые эмоции — гнев, усталость, тревога, и она невольно заговорила сама с собой, пытаясь хоть как-то выплеснуть своё внутреннее напряжение, отработать его, как Марья Тунцова отрабатывает план захвата.

— Пиздец, блядь… — тихо и почти обессиленно произнесла сама себе Алёна. — Полнейший пиздец… Теперь наш универ превратится в неофициальный филиал ада, полигон для издевательств над студентами… Я никогда не встречала столь неотёсанных грубиянов среди преподавателей. Эти первые. Да они, можно сказать, не просто грубияны, а уроды. Форменные.

Вдруг ей отчетливо послышался противный голос Дмитриева:

— Смените эту вульгарную блузку…

— Я тебе сейчас, блядь, ебало твоё тараканье сменю! — крикнула Романенко наваждению, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. — Урод усатый, блядь…

Ей тут же будто бы послышался ещё один противный голос — голос лысоватого Тихонова:

— Не обижаем, а воспитываем.

Следом — голос Рогова с его высокомерной интонацией:

— …В двух ипостасях.

— В каких ещё, на хуй, ипостасях?! — уже начала заводиться Алёна. — Это никакие не ипостаси, а разделы дисциплины, долбоёб безмозглый!

Далее будто раздался голос Костенко, смешанный с чавканьем:

— И вот поэтому, уважаемые студенты, я вам рекомендую…

— Я тебе сейчас твою термокружку в глотку затолкаю, ублюдок! — завопила Алёна, сжимая кулаки.

Конец фразы Костенко был как будто размыт, его перекрыл обрывок фразы Молотковой, словно шёпот:

— …слишком уж привлекательной…

У Алёны внезапно помутилось в глазах. Кухня перед ней будто бы поплыла, теряя свои чёткие очертания. Алёне захотелось сбежать, смыть с себя липкую грязь чужого осуждения, словно она покрылась невидимым, ядовитым налётом. Она встала и поплелась в ванную, схватилась за смеситель и открыла кран, наполняя ванну водой, не забыв заткнуть слив пробкой.

Добавив в воду целый колпачок пены для ванны с запахом морской соли, она пошла за своим полотенцем. Завершив подготовку к приёму ванны, она разделась и залезла в ванну, окунувшись в горячую воду, как в целительный омут. Вода смывала с Алёны не только пот и городскую грязь, но и липкий налёт чужих взглядов, грубых слов и немых угроз.

Мылась Романенко с удовольствием и каким-то непонятным воодушевлением. Это был ритуал очищения от грязи дня. Мытьё сопровождали винтажные песни из её большого плейлиста. Голову она намыливала под Birthday от The Beatles.

— They say it's your birthday! — стала подпевать Романенко, улыбаясь отражению пены. — We're gonna have a good time!

Она закрыла глаза, позволив горячей воде смыть с себя следы чужих взглядов, как стирает дождь грязь с асфальта. На мгновение ей показалось, что она может смыть с себя и саму Марью Тунцову, и усталую официантку, и образ примерной дочери, и остаться просто Алёной.

Но, когда она открыла глаза, в запотевшем зеркале на неё смотрело всё то же собранное, уставшее лицо с тенью Тунцовой в уголках губ. В этот момент она почти поверила, что хорошо провести время ещё возможно.

Отмокнув и обмывшись, Алёна выбралась из ванны, оделась и пошла подбирать одежду на выход. Одевшись в свой самый традиционный, но всегда эффектный наряд, состоящий из облегающего чёрного платья и высоких каблуков, она спустилась на лифте вниз, снова становясь собой. Надевая этот наряд, она, как доспехи, надевала уверенность и неприступность. В клубе она была не Алёной-студенткой, а Алёной-профессионалом, которую невозможно сломить.

Уже на улице Романенко вызвала в приложении такси.

Машина приехала довольно быстро. Молодой таксист оказался приветливым и разговорчивым.

— Привет, красавица. Куда едем? — спросил парень.

— В клуб «Неон», — ответила Романенко. — Меня Алёна зовут.

— Рома, — представился таксист. — У вас очень знакомое лицо. Я вас где-то видел, мне кажется.

— Возможно, вы видели меня в сериале «Следствие ведёт Тунцова». Я там играла Марью Тунцову.

— Точно, там, — кивнул Рома. — Вы Алёна Романенко, я вас помню всё-таки. А я Роман Крюков. Таксую для души, а так — «у-у-у, я бездельник, о-о, мама, мама». Точнее, не совсем бездельник. Я вам о себе как-нибудь ещё расскажу. Давайте телефончиками обменяемся, что ли. Вы мне очень понравились.

— Давайте, — улыбнулась Алёна. После дня, полного хамства, эта простая, незамысловатая симпатия была как глоток свежего воздуха.

Романенко продиктовала свой номер Роме, тот быстро вбил его в телефон и тут же позвонил ей, чтобы убедиться, что номер верный. Телефон Алёны завибрировал, высветив незнакомый номер.

— Всё верно, — улыбнулась она. — Спасибо.

Как только они доехали до клуба, Алёна протянула Роме деньги, кивнула ему и вышла из машины.

— Романенко? — спросил для уточнения охранник Артём Чернов, парень с непроницаемым лицом.

— Да, это я, — подтвердила Алёна, слегка улыбнувшись Артёму.

— Хорошо выглядите, Алёна. Как всегда, — Артём посторонился, пропуская её внутрь. — Сегодня много народу, вечер обещает быть жарким.

Алёна кивнула в ответ и прошла в полумрак клуба. Знакомый гул голосов, приглушённая музыка и мерцание стробоскопов на мгновение отвлекли её от тягостных мыслей. Она прошла мимо танцпола, где уже начинали собираться первые посетители, и направилась в служебное помещение.

Барменша Вика Мартынова встретила Алёну первой.

— Привет, Алён. Как ты? — спросила Вика.

— Неплохо вроде, несмотря на пару нюансов, — ответила Алёна. — Слушай, а где Марина? Ну, танцовщица наша? Без неё вечер неполный, как по мне.

— Марина не придёт, голова болит. За неё Таня, — ответила Вика.

— Поняла, — кивнула Алёна, почувствовав неожиданный, приятный подъём настроения. — Вик, можно сочку? Апельсинового.

— Конечно, сейчас сделаю, — ответила Вика, ловко наливая сок в высокий стакан и добавляя пару кубиков льда. — Держи. Тяжёлый денёк?

Алёна взяла стакан и сделала большой глоток. Прохладная жидкость приятно освежила горло.

— Ещё какой, — вздохнула Алёна. — У нас сегодня в универе были преподы из Новосибирска — это что-то с чем-то. Хамы какие-то несусветные. На аккредитацию, говорили, для обмена опытом. Обосрали жесть как. Одного я на хуй послала, второго избежала, третьего мой староста осадил, а с четвёртой я не стала ни общаться, ни пересекаться.

Допив сок, Алёна прошла в небольшую комнату для персонала, где уже переодевалась Таня Соловьёва, высокая стройная девушка с длинными рыжими волосами. Она была одной из танцовщиц, и её яркий, огненный цвет волос всегда привлекал Алёну.

— Привет, Танюх, — улыбнулась Романенко.

— Привет, Алён. Ты как? — спросила Таня, застёгивая топ.

— Да так себе, Тань. Эти новосибирские преподы весь день мне кровь пили. Ты как вообще? Марина ничего не говорила, что у неё с головой?

Таня усмехнулась, не отрываясь от зеркала:

— Да какое там! Марина просто любит преувеличивать. Немного поныла, чтобы отдохнуть. А я вот тут как штык. Деньги сами себя не заработают. Ты сегодня до скольки?

— До двух, наверное. Как пойдёт, — Алёна присела на стул рядом с туалетным столиком и посмотрела в зеркало. Её отражение выглядело уставшим, несмотря на тщательно нанесённый макияж.

— Ебать я размазня сегодня, пиздец, — засмеялась Алёна, стараясь скрыть усталость за цинизмом. — Как будто не выспалась ни хуя. Ладно, пойдём, женщина моя. Ты мне хоть вечер скрасишь сегодня.

Выражение «женщина моя» Алёна применяла к Тане не только потому, что та её радовала своей поддержкой, но и потому, что осознавала, что её влечёт к Тане сильнее, чем к кому-либо. Это было её маленькое, тайное эмоциональное убежище. Рядом с Таней тревога отступала, уступая место странному, щемящему чувству, которое Алёна боялась назвать вслух. Оно было островком искренности в море вынужденных ролей.

Девушки вышли из служебного помещения и направились в зал. Клуб постепенно заполнялся людьми. Громкость музыки нарастала, а в воздухе витал пьянящий коктейль из ароматов дорогих духов, табачного дыма и дешёвого алкоголя. Алёна заняла свой обычный пост в центре зала, готовая принимать заказы.

— Алён, меню забыли! — к Романенко подошла администраторша Люба Мишина.

— Вот блядь… Стоп, а вот это тогда что? — Алёна указала на стопку меню на стойке.

— А, точно! Замоталась совсем, — Люба хлопнула себя по лбу. — Ну, удачи тебе. Вечер обещает быть насыщенным.

Первые часы работы пролетели довольно быстро. Клуб постепенно наполнился шумной толпой, желающей отдохнуть и развеяться после рабочего дня. Алёна ловко принимала заказы, приносила их клиентам и выписывала счета, стараясь не думать о неприятных встречах в университете. Однако время от времени в голове всплывали усатое лицо Дмитриева, едкие замечания Рогова и липкая сладость Молотковой. Она старалась отгонять эти мысли, концентрируясь на работе и общении с посетителями.

Когда на небольшую сцену возле бара вышла Таня, дурные мысли Алёны будто улетучились. Она с неподдельным, почти гипнотическим интересом засмотрелась на танцовщицу, на мгновение забыв обо всём, что произошло с ней сегодня в университете.

Танин танец был историей о свободе, которую Алёна так отчаянно искала. Каждое движение было вызовом — тем хамам, надменным снобам, требовательной матери. В этом танце не было места страху или неуверенности, только сила и грация. Свет стробоскопов выхватывал из полумрака то изгиб спины Тани, то блеск в её глазах, и заворожённая Алёна замирала, чувствуя, как что-то тёплое и щемящее разливается у неё в груди.

Романенко, глядя на танцующую Таню, чувствовала странное, непонятное влечение. Смотреть было приятно и удивительно одновременно. Она даже улыбнулась Тане, и Таня, словно почувствовав ее взгляд, мимолетно улыбнулась в ответ, и эта улыбка была искренней и тёплой. В этот момент Алёна представила, как они танцуют вместе, чувствуя тепло тела Тани, ее энергию.

В её воображении возникли картины: совместные поездки к морю, долгие ночные разговоры, беззаботный смех — всё то, чего ей не хватало в её марафоне. Это была красивая, несбыточная сказка, но сегодня ей хватало сил только на сказки.

Закончив танец, Таня присела на сцене, тяжело дыша. Алёна подошла к подруге.

— Слушай, ты просто офигенная. Я прям не могла глаз оторвать, засмотрелась на тебя, — улыбнулась Романенко, в голосе которой звучало искреннее восхищение.

— Спасибо, Алёна, — ответила Таня. — Я стараюсь.

— Ты такая классная, — хихикнула Алёна. — Сколько работаем с тобой, а я всё больше в этом убеждаюсь.

Она, влекомая какой-то силой, внезапно обняла Таню, прижимаясь к ней ближе, чем требовала обычная дружба. Тело Тани было горячим и влажным от танца, и Алёна почувствовала, как по её спине пробежала дрожь. Этот контакт был настолько живым и настоящим, таким контрастным на фоне сегодняшних игр в унижении и власти, что на глаза Алёны навернулись слёзы. Она быстро отшатнулась, сделав вид, что поправляет рубашку.

— Тань, у меня сегодня чуть нервный срыв не произошёл, — стала рассказывать Алёна, пользуясь близостью и доверием. — История с незнакомыми преподами из НГУ, короче. Ты слышала, я Вике говорила.

— Ага, слышала. Ты молодец, что не дала себя унижать. Мне бы твою стойкость.

— Просто не люблю, когда доёбываются ни с хрена, — честно ответила Алёна. — Сегодняшние визитёры из НГУ допустили как минимум три случая таких доёбов. Меня так херачило по дороге до дома, что я думала, ща затошнит. Я даже ради успокоения в ванну залезла. И знаешь, так захотела просто оказаться, блядь, где-нибудь, только не в универе, понимая, что эти твари не отвяжутся. Плюс ещё то, что я про забулленного ими студента НГУ читала… Пиздец полный.

Отработав ещё два часа, Алёна почувствовала усталость и тяжесть, теперь уже физическую, смешанную с эмоциональным истощением. Она подошла к Тане.

— Танюш, спасибо за вечер, ты была великолепна. Я прям засмотрелась, — сказала Романенко, обнимая Таню с особой теплотой. — Ты сегодня как-то по-особому красива. Тебе идёт этот наряд.

— Спасибо, Алён. Мне очень приятно, — ответила Таня, слегка покраснев от комплимента. — Ты сегодня тоже отлично выглядишь.

Девушки обнялись на прощание. Алёна направилась к выходу из клуба. На улице уже стемнело, и редкие прохожие спешили по своим делам. Она снова вызвала такси через приложение. На этот раз машина приехала быстрее. За рулём сидел пожилой мужчина с добродушным лицом.

— Куда вас отвезти, девушка? — спросил таксист, глядя на Алёну через зеркало заднего вида.

— Лиговский проспект, 7, — назвала свой адрес Романенко.

— Понял. Поехали, — отозвался водитель и тронулся с места.

Всю дорогу Алёна смотрела в окно, размышляя о прошедшем дне. В голове снова и снова всплывали лица новосибирских преподавателей, их слова и вызывающее поведение. Она чувствовала себя опустошённой и раздражённой. Они были как спрут, запустивший свои щупальца в её жизнь. Они приехали не обмениваться опытом. Они приехали охотиться. На кого? На неё? На студента Смирнова, который сейчас наверняка радуется, потому что эти издеватели не ведут у него пары на время «аккредитации», которая неизвестно сколько продлится? Или на что-то большее? Ледяной комок страха снова сжался у неё в груди.

Подъехав к своему дому, Алёна расплатилась с таксистом и вышла из машины. Поднявшись на свой этаж и открыв дверь квартиры, она почувствовала благословенную тишину. Алёна прошла на кухню, поставила чайник и достала из холодильника остатки гречки. Ужинать совсем не хотелось, но она знала, что нужно поесть, чтобы завтра хватило сил на новый забег.

Пока она ела, в параллель работая над презентацией к паре Сергеева, напряжение немного улеглось. Тему, на которую была презентация, Романенко знала буквально назубок, и работа над ней была единственной отдушиной, напоминавшей ей о её юридической мечте. Слова о свободе человека и законе ложились на слайды с горькой иронией после сегодняшнего дня.

Закончив с презентацией, Алёна почувствовала, как наваливается усталость. Глаза слипались, и тело требовало отдыха. Она засунула тарелку в посудомоечную машину, включила её и побрела в спальню.

Кровать показалась ей райским островом после насыщенного дня. Алёна быстро разделась, забралась под одеяло и закрыла глаза. Несмотря на сильную усталость, сон не приходил. В голове снова и снова прокручивались эпизоды сегодняшнего дня: хамоватый Дмитриев, надменный Рогов, «душный» Костенко, приторная Молоткова… Её бросало то в жар, то в холод. В висках стучало предчувствие.

Она чувствовала себя мышью, за которой пристально следят четыре кошки, играя с ней перед тем, как сделать решающий прыжок. Их тени уже легли на её жизнь, и Алёна знала — это только начало. Они пришли не просто так. Они пришли с проверкой, с охотой, с какой-то тёмной, неясной целью, в центре которой оказалась она сама и тот незнакомый парень из Новосибирска.

Она еле-еле уснула, надеясь, что новый день будет лучше, но чётко предчувствуя, что столкновение с новосибирскими гостями, которые явились словно на охоту за чужим достоинством, только начинается.

Её двадцатилетие стало не началом новой жизни, а линией фронта в войне, которую она не выбирала. И по ту сторону фронта стояли не просто хамы, а люди, обладавшие властью, знаниями и, что самое страшное, полным отсутствием сомнений в своём праве эту власть применять. Они были системой, а система, как знала Алёна, либо ломает, либо поглощает. И она дала себе слово, что не станет ни тем, ни другим. Она найдёт их слабое место. Как Тунцова. Как Романенко.

На следующее утро Алёна в университет не поехала. Её неожиданно, но словно по велению судьбы или благодаря вмешательству высших сил, спасли, позвав на срочные съёмки фильма «Девушка-судьба». Это стало её желанным, критически необходимым спасением от давящей, удушающей университетской атмосферы и потенциальной новой, отвратительной встречи с новосибирцами, которая могла бы окончательно сломать её хрупкое эмоциональное равновесие и загнать Марью Тунцову обратно в клетку. Фильм должен был стать стильной, нео-нуарной адаптацией романа молодой популярной писательницы Алисы Матвеевой из Москвы, уже завоевавшей сердца миллионов читателей своим острым, циничным слогом и нетривиальными сюжетами.

Играла Романенко этакую модерновую «супергероиню» Карину Климову, эффективного менеджера в компании «Голохвостов и сыновья», занимающейся организацией досуга. Представляли героиню Алёны как эпатажную девушку, этакую роковую красотку с дерзким, не терпящим компромиссов характером и сложной, полной предательств судьбой. Эта роль была вызовом, идеальной возможностью выпустить пар, и Алёна с нетерпением ждала возможности в неё вжиться, чтобы на время сбежать от скучной, давящей реальности и вчерашнего унижения в университете, которое липким, грязным пятном осело на её душе.

Утро началось с того, что Алёна, едва открыв глаза, почувствовала тяжёлую, свинцовую тошноту при одной мысли об университете. Она проснулась с ощущением, будто всю ночь бежала от невидимых преследователей. Стены её студии, её убежища, казались тоньше, чем пергамент, и ей чудилось, что за ними уже слышны шаркающие шаги Дмитриева и едкий шёпот Молотковой, обсуждающей её блузку.

Рука сама потянулась к телефону, чтобы написать Кате, сославшись на недомогание и решив отработать в клубе подольше, но тут же зазвонил сам аппарат. На экране горело имя её агента, Олега.

— Алёна, солнце, встала? Срочный вызов! — послышался бодрый, почти спасительный голос. — «Девушка-судьба», Максим Рыбников, помнишь, кастинг проходила? Друг твой! Утвердили тебя! Съёмки сегодня, через два часа, павильон на Петроградской!

Сердце Алёны ёкнуло от облегчения, словно с плеч упал тяжёлый камень. Это был знак. Побег. Она уже представляла, как расскажет об этом Кате, и та одобрительно улыбнётся, сказав:

— Вот и славно, отдохнёшь от этих мразей. Они не стоят того, чтобы показываться им на глаза.

В гримёрке, рассматривая свой костюм, Алёна будто задумалась, погрузилась в мечты о преображении. Ей сразу понравились сексуальное красное платье, туфли на невысоких каблуках и короткий, вызывающий парик. Это был тот образ-манифест, который она так мечтала примерить — символ силы, не нуждающейся в извинениях. Она вспомнила, как в детстве, найдя в мамином театральном гардеробе старое алое платье из плотного бархата, пахнущее пылью и волшебством сцены, она наряжалась перед зеркалом и представляла себя героиней, спасающей мир. Это было больше, чем просто игра; это было обещание самой себе, что она всегда будет сильной.

Шестилетняя Алёна, маленькая, но уже невероятно серьёзная, стоя перед старым, поцарапанным зеркалом, крутилась в мамином платье, которое волочилось по полу. Ткань была слишком велика, но она вообразила себя принцессой-воином, которая должна спасти своё королевство. Она делала вид, что сражается со злым огнедышащим драконом, а потом благородно спасает принца. Её глаза горели чистым, невинным огнём амбиции.

Мама, Вера Васильевна, тихонько стояла в дверях, едва сдерживая горделивую улыбку. Она видела в дочери не просто ребёнка, а будущую звезду.

— Ты будешь великой актрисой, моя девочка, — шептала она, и в её голосе звенели стальные нотки материнской амбиции. — Ты рождена для сцены, а не для рутины. Твой интеллект — лишь инструмент. Твоя страсть — вот твоё оружие.

Эти слова, полные веры и завышенных ожиданий, навсегда запечатлелись в памяти Алёны, став путеводной звездой, к которой она стремилась, несмотря ни на что, и одновременно тяжёлым якорем родительских амбиций, заставлявшим её разрываться между актёрством и юриспруденцией.

— М-м-м… Какой секс, какая власть… — с удовольствием, почти хищно протянула Романенко, изучая костюм и демонстрационное фото модели в нём. В её взгляде загорелся азарт, смешанный с предвкушением свободы. Она тут же стянула футболку и, вздыхая от удовольствия и предвкушения, надела на себя красное платье своей героини. В её голове тут же начали рисоваться яркие картины: она видела себя уверенной и сильной женщиной, способной противостоять любым трудностям, словно героиня любимых комиксов, внезапно обретшая суперспособности. Ей представились кадры динамичных боевых сцен, где она ловко расправляется с врагами, и моменты глубоких эмоциональных переживаний, отражающие внутреннюю драму её персонажа. На мгновение ей даже показалось, что она сама становится этой загадочной и притягательной Кариной Климовой, а Алёна Романенко осталась где-то в душном коридоре юрфака, невидимая и незаметная.

Ткань приятно скользнула по её коже, идеально подчеркнув все изгибы её стройной фигуры. Алёна подошла к большому зеркалу, висевшему на стене гримёрки, и внимательно, с вызовом посмотрела на своё отражение. Платье сидело на ней просто безупречно, словно было сшито специально для неё, и тут же стёрло её вчерашний образ студентки.

— Алёнчик, ты… Ты невероятна, ты богиня… — игриво, но искренне произнесла подошедшая ассистентка Нина Шевелёва, с восхищением разглядывая Алёну. — Такой и должна быть Карина в фильме. Воплощение опасности и секса.

— Так… Паричок… Во, — Алёна ловким движением надела на голову короткий чёрный парик с дерзкой асимметричной стрижкой и несколько раз провела по нему рукой, разглаживая непослушные пряди. — Готовченко! Теперь я действительно чувствую себя Кариной Климовой. И плевать мне на всех ханжей мира, особенно на усатых и лысых.

Драматичный монолог Карины, рефлексирующей о том, что из-за её рабочего окружения у неё возникли проблемы с парнем, Сергеем Денисовым, у окна в квартире-студии снимали динамично и весело.

— Никогда в жизни бы не подумала, что до этого… Блядь! — из-за собственной осторожности в голосе сбилась Романенко в первом же дубле и тут же, не отходя от кассы, взялась играть заново, добавляя в голос не просто эмоции, а чистую, нефильтрованную ярость, которую вчера выплеснула на Дмитриева. Сейчас эта ярость стала куда сильнее, она стала топливом. — Никогда в жизни бы не подумала, что до этого дойдёт. Я обычная девушка, но как будто… какая-то другая. Запятнанная. Непонятая!

Она схватилась за журнальный столик и толкнула его в стену с силой, которой сама от себя не ожидала. Столик отъехал и затормозил у стены с глухим стуком, будто отдача от выстрела.

— Эти ублюдки… — продолжала играть Романенко. Её голос дрожал от ярости, а в глазах блестели слёзы, которые были абсолютно искренними. Это были слёзы от усталости и обиды за себя и новосибирского студента Смирнова, которого обижали её новые неприятели. Она резко повернулась и посмотрела на невидимого собеседника, отчётливо представляя, что перед ней стоит ухмыляющийся Дмитриев. — Они думают, что могут вот так просто всё решить? Что я им позволю?! Да я… Да я им покажу, сука!

— Стоп! Снято! Отлично, Алёна! — раздался довольный голос режиссёра, энергичного двадцативосьмилетнего Максима Рыбникова. — Вот это была настоящая Карина! Чувствуется внутренняя сила и… какая-то обречённость, что ли. Именно то, что нужно.

— Спасибо, Максим! Я старалась, — Алёна улыбнулась, чувствуя приятное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Ей действительно нравилось играть Карину, эту сильную и независимую женщину, которая, несмотря на все трудности, не теряла веры в себя. В чём-то она даже чувствовала с этой женщиной, уставшей быть вежливой, родство.

— Отлично, тогда давайте сразу перейдём к следующей сцене. У нас по плану разговор Карины, касающийся Сергея, с её подругой в кафе. Нина, поправь Алёне грим, пожалуйста, — скомандовал режиссёр, обращаясь к ассистентке.

— Сейчас всё будет, Максим, — отозвалась Нина, уже подбегая к Алёне с косметичкой в руках. Она быстро и ловко поправила ей макияж, слегка подкрасив губы более яркой, агрессивной помадой и добавив немного блеска в глаза, чтобы подчеркнуть её хищность.

— Отлично, — посмотрела на себя Романенко. — Больше секса богине секса!

Съёмочная группа переместилась в специально арендованное для этой сцены небольшое, но очень атмосферное кафе с панорамными окнами, выходящими на тихую улочку Петроградской стороны. За столиком уже ждала актриса, игравшая роль Ольги Шевцовой — миловидная шатенка Кристина Папина.

— Алёна, привет! Рада снова тебя видеть, — улыбнулась Кристина, поднимаясь навстречу Романенко.

— Привет, Крис! Взаимно. Как спалось? — ответила Алёна, обнимая коллегу.

— Да как обычно, знаешь ли, съёмки — это такой режим… — вздохнула Кристина. — Но роль интересная, не поспоришь.

— Это точно. Моя Карина вообще огонь-баба, — подмигнула Алёна, чувствуя, как адреналин снова начинает циркулировать в её крови.

— Мотор! Начали! — скомандовал Максим, занимая своё место за режиссёрским монитором.

Камера плавно скользила по лицам актрис.

— Оль, я просто в бешенстве! — срывающимся голосом начала Алёна, играя Карину. — Этот козёл… Он опять мне звонил!

— Да успокойся ты, Карин. Ну, позвонил и позвонил. Что такого-то? — миролюбиво ответила Кристина, изображая Ольгу, потягивающую кофе из чашки.

— Что такого?! Да он меня преследует! После того, как я его бросила! Он считает, что имеет право вмешиваться в мою жизнь! Да кто он вообще такой?!

Алёна эффектно хлопнула ладонью по столу, от чего стоящие на нём чашки слегка подпрыгнули.

Камера крупным планом брала лицо Алёны. В её глазах бушевала настоящая буря. Она представляла перед собой не абстрактного бывшего Карины, а ухмыляющегося Дмитриева, надменного Рогова, «душного» Костенко и приторную Молоткову. «Вот вам, суки, моё оценочное суждение, моё вульгарное поведение!» — думала она. Эта мысленная подмена придала её игре невероятную правдоподобность. Злость, которую она сдерживала вчера, сегодня выплёскивалась на экран. Она чувствовала, как адреналин бежит по венам, а слова, вместо которых она должна была говорить, что Сергей — «просто форменный мудак, не более того!», вырываются из неё сами, как будто это её личные эмоции и обиды.

— Мудак! — Алёна наотмашь, как дискобол, запустила чашку в стену. Чашка разлетелась на мелкие, сверкающие осколки. — Скотина! — следом полетела вторая чашка, которая разбилась столь же эффектно, как и первая. — СВОЛОЧЬ!

В сопровождении последнего, самого громкого, выкрика в стену с характерным свистом полетела, описав красивую дугу в воздухе, тарелка, на которой лежал кусок чизкейка, оставив на кусочке обоев, в который попал чизкейк, чёткое жирное пятно, словно знак её протеста и разрушения.

Первый оператор, Никита Кошкин, невольно отшатнулся, но не прекратил съёмку, а лишь ещё крупнее взял лицо Алёны, поймав этот взрывной, неконтролируемый момент. «Вот это, блядь, эффект Станиславского! Настоящее кинематографическое буйство!» — пронеслось у него в голове. Второй оператор, Кирилл Булыкин, снимавший Кристину, запечатлел её искреннее, почти испуганное удивление, которое, впрочем, идеально вписалось в образ Ольги. Члены массовки и осветители замерли в оцепенении, глядя на разбитую посуду, а Нина, сначала испугавшаяся, тут же подняла вверх большой палец, выражая немой восторг.

Алёна, резко выдохнув, прислонилась к спинке стула, чувствуя очищающее облегчение.

— Ебать-копать… — прошептала она, не до конца осознавая, что только что произошло. — Я… Я отошла от сценария, но… Это было так эффектно, что я сама себе удивилась! Что это, блядь, было?

— Стоп! Снято! Великолепно, Алёна! Кристина, вы тоже были на высоте! — снова раздался слегка приглушённый, но довольный голос режиссёра. — Вот это накал страстей! Прямо веришь, что Карину довели до ручки. Алёна, у вас сегодня прямо какой-то особенный кураж. Может, что-то случилось? — поинтересовался Максим, не скрывая любопытства.

— Да нет, Максим, всё в порядке. Просто роль такая… эмоциональная, вот и вживаюсь, — Алёна постаралась изобразить непринуждённую улыбку, хотя в глубине души понимала, что вчерашние университетские «гастроли» приезжих новосибирцев внесли свою лепту в её сегодняшнюю экспрессию. Злость на новосибирских хамов всё ещё клокотала внутри, и, видимо, это невольно отразилось на её игре.

— Как говорится, хочешь прожить эмоциональную роль — ори, как сука, — хихикнула Кристина, обнимая Алёну.

— Точно подмечено, Крис! — рассмеялась Алёна, чувствуя, как напряжение после эмоциональной сцены постепенно спадает. — Ладно, пойду-ка я передохну немного. Спасибо за поддержку!

Выйдя на улицу, Алёна сделала селфи в своём боевом образе. Естественно, она отправила его Кате с игривой и заискивающей подписью: «Снимаем мою новую любовь номер один! Как тебе, солнышко моё родное?».

Катя ответила буквально через несколько секунд. Она писала: «Ты просто огонь! Эта роль тебе очень идёт. Красный цвет — твой! Жду с нетерпением выхода фильма! Мне кажется, ты там реально кого-то убьёшь!».

Алёна улыбнулась, прочитав сообщение подруги. Поддержка Кати всегда была для неё очень важна, она была её эмоциональным тылом. Она напечатала короткий ответ: «Спасибо тебе огромное, моя дорогая! Мне безумно приятно. Ты всегда знаешь, что сказать и как поднять мне настроение».

Алёна убрала телефон в карман и вернулась на съёмочную площадку. Следующая сцена была запланирована в той же квартире-студии, но на этот раз Карина должна была эмоционально играть в Mortal Kombat, представляя на месте Шао Кана своего бывшего.

Алёна тут же начала отыгрывать так, будто в ней проснулся дух Angry Video Game Nerd, которого она любила смотреть — гипертрофированный гнев с заковыристым матом, доведённый до абсурда. Камеры снимали то ее лицо, искажённое яростью, то экран телевизора, где шел геймплей.

Алёна выкрикивала разные фразы, пересыпая речь изобретательными матерными выражениями, которые были шокирующе органичны для её героини, словно они были прописаны в сценарии. Она не просто играла, а проживала фантазию о расправе с новосибирскими хамами.

— Ну давай, дерьмодемон херов, иди сюда! Бля! Сучий хер! Говно на палочке! Пидор кривоногий! Я тебе твою дебильную башку в задницу засуну! Уёбище ты, блядь, очкастое! Я тебя, блядь, выебу и забуду, как страшный сон! Ах ты, сука! Ну всё, теперь тебе пиздец! Жополиз тупорылый, мразь! — кричала Алёна, неистово молотя кнопки контроллера, от чего пластик стонал и трещал.

Каждая матерная фраза, каждый удар по кнопке контроллера были освобождением. Это было сладкое, запретное удовольствие, словно Алёна могла сейчас уничтожить всех своих обидчиков безнаказанно. Она чувствовала, как её кажущаяся юридическая сдержанность рушится под напором чистого творческого хаоса. Это было лучше всякой психотерапии. Виртуальный Шао Кан пал, ни разу не нанеся Алёне, игравшей за Лю Кенга, урона.

— Вот так тебе, пидрила! — со смехом победно вскинула руку с контроллером Алёна. — Попадись мне только после своей измены, я тебе такой Сектор Газа устрою, что Юра Хой будет из могилы в Воронеже смеяться! Поедешь в свою ёбаную Москву с голой жопой, потому что тебя Ульяна твоя сраная, как липку, обдерёт до единого рубля, и будешь срать в пакет, как бомж!

Она спокойно подошла к приставке, выключила её и убрала картридж в коробку.

— Ну всё, MK III, теперь ты, как и мои отношения с Денисовым, пройденный этап, — произнесла Алёна с какой-то невероятно облегчённой, лучезарной улыбкой. — С Кариной Климовой не шутят!

— Стоп! Снято! Просто бомба, Алёна! — восторженно закричал Максим, подбегая к ней. — Ты сегодня просто в ударе! Откуда столько ярости? Шао Кан даже пикнуть не успел!

Никита, первый оператор, хлопнул в ладоши:

— Алён, гениально! Этот мат, эта экспрессия… В трейлер засунем!

Кирилл, второй оператор, с уважением покачал головой:

— Это, бля, не игра, а реальная месть! Как будто кого-то в реале караешь! Жесть…

— Ты прям Angry Video Game Nerd в юбке, — хихикнула Нина, подойдя к Алёне и заглядывая ей в глаза. — И мат, и крики, и удары по кнопкам. Откуда такая экспрессия прёт?

— Из души, — ответил за Алёну Максим, понимающе кивнув. — Я это по фразам и игре чувствую.

— Просто прииграться к роли как-то так вышло… — неожиданно сказала Алёна. — Обычно я в роль вхожу не с первого дубля, а тут бах — само как-то. Видимо, накопилось.

— Да, сегодня ты прямо огонь! — согласился Максим, похлопав её по плечу. — Эта сцена с игрой получилась настолько убедительной, что я сам чуть не поверил, что ты сейчас телек разнесёшь. Всё, отдыхай. Завтра выходной, послезавтра… Нинок, а что послезавтра?

— Сейчас, Макс, — отозвалась Нина. — Так… Послезавтра снимаем экшен-сцену. Карина и Оля против Сергея и бывшего начальника Карины. Драться умеешь, Алён?

— Приходилось когда-то кулаками махать. Но это больше для самообороны, — ответила Романенко. — А что там за сцена? Дай-ка угадаю. Бывший Карины и её экс-начальник, Виктор, объединяются и решают поднасрать якобы испортившей им жизнь Карине, но та зовёт на подмогу Олю, и происходит зрелищный мордобой два на два?

— Угадала, — улыбнулась Нина. —Сможешь такое сыграть?

— Раз плюнуть, — кивнула Алёна, в глазах которой мелькнул хищный блеск Карины Климовой и Марьи Тунцовой одновременно. — Всегда мечтала сыграть махач.

— Значит, послезавтра будешь играть махач, — хлопнул Романенко по плечу Максим. — Молодец.

Переодевшись в обычную одежду, Алёна вышла на улицу и написала Роме Крюкову: «Привет, Ром! Это Алёна. Подвезёшь меня домой? Лиговский проспект, 7, если что. Я сегодня на съёмках просто вымоталась».

Рома ответил почти мгновенно: «Привет, Алёна! Конечно, подвезу, без проблем. Как раз недалеко от вас сейчас. Буду минут через десять».

Алёна улыбнулась, прочитав его сообщение. Было приятно, что он так быстро откликнулся. Она немного подождала, наслаждаясь прохладным весенним воздухом и разглядывая прохожих. Действительно, минут через десять подъехала знакомая машина. Рома вышел из-за руля, чтобы открыть ей дверь, как джентльмен.

— Привет, Алёна! Выглядишь уставшей. Съёмки были тяжёлыми? — участливо спросил он, провожая её до машины.

— Привет, Ром! Да, сегодня был очень насыщенный день. Много эмоциональных, взрывных сцен, — Алёна устало опустилась на заднее сиденье.

— Понимаю. Сожгла много нервных клеток, да? А что за фильм, если не секрет? — поинтересовался Рома, заводя машину.

— Называется «Девушка-судьба». Такая… модерновая супергероиня. Я играю главную роль, — Алёна зевнула.

— Ого! Поздравляю! Это круто. Я обязательно посмотрю, когда выйдет, — искренне сказал Рома.

— Спасибо! Надеюсь, тебе понравится, — Алёна снова зевнула.

Всю дорогу до дома они непринуждённо болтали о всяких пустяках. Рома оказался очень приятным собеседником, и Алёна на какое-то время даже забыла о своей усталости и неприятных мыслях, которые преследовали её вчера в университете.

Подъехав к её дому, Рома остановил машину. Алёна протянула ему деньги за проезд.

— Спасибо, Ром. Было очень приятно снова с тобой увидеться.

— Не за что, Алёна. Помнишь, я обещал тебе рассказать, чем я занимаюсь, если таксую я для души?

— Конечно, помню. Расскажешь? — с любопытством спросила Алёна, уже собираясь выйти из машины.

— А ты не испугаешься?

— Не думаю, — ответила Алёна, вспомнив, как смело она вчера послала Дмитриева на три буквы, вместе с тем дерзко показав ему средний палец в дополнение к угрозе затолкать ему в задний проход его дипломат.

— Я работаю вышибалой в клубе. Если хочешь, могу у тебя в «Неоне» всяких мудаков выгонять.

— Спасибо, Ром. Я подумаю над твоим предложением. У нас там иногда такие кадры заходят, что лишняя пара крепких рук точно не помешает. Особенно после вчерашнего… — Алёна, сначала заинтригованно улыбавшаяся, осеклась, не желая вдаваться в подробности своего неприятного дня в университете.

— После вчерашнего? Что-то случилось? — участливо поинтересовался Рома, заметив её секундное замешательство и настаивая на доверии.

— В универ вчера заявились какие-то откровенно придурочные преподаватели из НГУ. На аккредитацию, говорят, приехали. Такие уроды! Обосрали на чём свет стоит! Я одного послала, от второго сбежала, третьего мой староста осадил, четвёртый всю свою пару какие-то охуительные истории рассказывал, а с пятой я вообще даже связываться не стала. В пизду их, короче. Меня прямо блевать от них тянуло! Ром, спасибо ещё раз.

— Добрых снов, Алёна, — улыбнулся Рома. — Далее я с тебя ни рубля за поездки не возьму. Мы же с тобой друзья, считай. Моя помощь — это моя отдушина, как твои съёмки.

Алёна вышла из машины и направилась к парадной. Поднимаясь на лифте, она почувствовала, как усталость наконец-то берёт своё. День был насыщенным и эмоциональным, и сейчас ей хотелось только одного — принять горячий душ и лечь спать.

Она скинула Кате ещё несколько фотографий, сделанных между сценами. На последнем фото она была уже в «домашней» одежде, уютной толстовке.

Катя ответила почти мгновенно: «Алёнка, я вижу, у тебя в глазах какой-то огонёк! Что-то случилось? Ты прямо светишься!».

Алёна отписалась подруге: «Съёмки прошли просто отлично! Роль очень интересная и эмоциональная, я играла с огромным упоением! Сыграла так, как не играла никогда. Выпустила всю вчерашнюю злость».

Катя тут же отправила новое сообщение: «Ну ты даёшь! Я бы точно так не смогла. В универе расскажешь завтра, что и как. Спокойной ночи, солнышко, люблю тебя!».

Уже засыпая, Алёна подумала про себя: «Какие же насыщенные эти дни… Сначала эти придурки из Новосибирска, потом эти съёмки… Карина, конечно, крутая баба, но играть столько ярости подряд — это тоже выматывает. Зато как приятно было почувствовать себя сильной и независимой, хоть и на экране. Надеюсь, Кате понравились мои фотки. Она у меня такая умница, всегда поддержит. И Рома… интересный парень. Что-то мне подсказывает, что эта история ещё не закончилась. Всё только начинается».

С этими мыслями Алёна и заснула.

И приснился Романенко странный, невероятно динамичный сон. Ей снилось, будто она стоит на ринге, освещённом клубными фонарями, в том самом красном, облегающем платье Карины Климовой, а напротив неё — четверо новосибирских преподавателей. Дмитриев ухмылялся, поправляя свои усы, Рогов надменно смотрел сквозь очки, Костенко хихикал, рассказывая какую-то нелепую историю про сервитут, а Молоткова сладко улыбалась, но в её глазах читалась холодная, стальная угроза. Внезапно за спиной Алёны появилась Катя, одетая в костюм её любимой героини из Mortal Kombat — Китаны, с острыми, смертоносными веерами в руках. Раздался гонг, и началась странная, сюрреалистическая битва, в которой Алёна и Катя сражались против своих обидчиков, используя не только кулаки и ноги, но и юридические знания, и актёрское мастерство. Алёна кричала статьи Уголовного кодекса, а Катя отвлекала врагов пафосными монологами.

Проснулась Алёна утром с улыбкой на губах и чувством необъяснимой, заражающей уверенности в своих силах. Она была готова к бою. Её взгляд упал на висящее на стуле красное платье Карины. Оно было уже не просто костюмом, а символом сопротивления. Её ждал университет, а завтра — съёмки драки. Оба этих фронта требовали от неё мужества. И впервые за долгое время Алёна чувствовала, что у неё оно есть.

Утро началось для Алёны не с будильника, а с тяжёлого, липкого предчувствия. Ещё лежа в постели, в полумгле, озаряемой тусклым светом из окна, она прокручивала в голове возможные сценарии дня. «Вернутся ли они? Будут ли продолжать?» — эти вопросы висели в воздухе, как запах грозы. Она представляла себе холодный, оценивающий взгляд Рогова, ухмылку Дмитриева, сладкую улыбку Молотковой. Каждый образ был как игла под кожей. Она ворочалась, и простыни казались ей саваном. В ушах звенела тишина, но внутри был гул — нарастающий гул тревоги.

Она встала и подошла к окну. Питерское утро было серым и влажным, точно отражая её внутреннее состояние. Город за стеклом казался вымытым, блёклым, лишённым красок. Выбирая одежду, она остановилась на строгом тёмно-синем костюме — своего рода доспехах. Это была не просто одежда, это была униформа для битвы. Ткань пиджака была плотной, структурированной, словно кольчуга, а прямые линии брюк напоминали ей о дисциплине, которую она должна была сохранить.

— Сегодня нельзя показывать слабость. Ни на секунду, — прошептала она себе, глядя в зеркало. В её отражении мелькнула тень Марьи Тунцовой, и это придало ей уверенности. Она провела рукой по гладкой ткани, выпрямила плечи. — Я — Романенко. И я не сломаюсь.

Уже в университете Алёна пошла к аудитории, где должна была проходить пара по процессуальному праву. Она внутренне улыбалась, представляя, как встретит свою любимую практикантку с шестого курса Юлю Чернышову. Юля была для многих студентов не просто преподавателем, а скорее старшим товарищем, всегда готовым помочь, зарядить энергией и объяснить сложные моменты, с неформальным, но очень эффективным подходом к обучению. Юлю отличала редкостная человечность и глубокое понимание студенческих проблем. Алёна особенно ценила её за живость ума, чувство юмора и умение донести материал простым и понятным языком.

«Юля, ты всегда умеешь зарядить позитивом. С тобой не бывает скучно, и ты всегда на стороне студентов», — подумала Алёна, вспоминая их прошлую пару. Юля рассказывала о видах судопроизводства с таким энтузиазмом и примерами из реальной практики, что даже самые скучные моменты становились живыми и интересными, разбавляя академическую сухость, а её способность объяснять сложнейшие нормы простым языком вызывала искреннее уважение. В памяти Алёны всплыли образы непринуждённого общения, шуток и живых дискуссий, которые Юля всегда умела организовать. Это было не просто занятие, а настоящий диалог, где каждый студент чувствовал себя важным участником.

Алёна заглянула в аудиторию и замерла на пороге, словно споткнувшись о невидимый барьер. Юли, к сожалению, не было на месте. Вместо неё Алёна увидела… Андрея Матвеевича Тихонова, с которым они на пару с Катей позавчера решили не сталкиваться, когда он пришёл «приседать на уши» Алексею Александровичу Сергееву. Один вид его вальяжной фигуры и самодовольной ухмылки заставил Алёну почувствовать, как её вчерашнее кинематографическое спокойствие мгновенно улетучивается. Это было настолько неожиданно и неприятно, что Алёна почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Её хорошее настроение мгновенно улетучилось, сменившись холодной, нарастающей злостью.

Она тут же написала Юле в Telegram: «Юль, привет! Ты где? У нас сейчас процессуальное право, а вместо тебя этот Тихонов сидит. Тот самый, из Новосибирска… Что происходит?»

Юля ответила голосовым сообщением, в котором слышалось явное, кипящее раздражение, негодование и бессильная ярость, смешанные с обидой:

— Алён, он сам поставил замену. Я пыталась возразить, но он такой: «Как я сказал, так и будет, блядь!». Зачем это вообще? И даже присутствовать запретил. Якобы для чистоты эксперимента. Чтоб ему, суке, все зубы повыбивали! — Голос Юли дрожал от возмущения: ей было обидно, что её вытеснили, и она чувствовала ответственность перед студентами.

Алёна почувствовала, как внутри начинает подниматься волна негодования, жгучая, как кислота, и чистая, как вчерашняя ярость Карины Климовой. «Самостоятельно поставил замену? Запретил Юле присутствовать? Да кто он вообще такой?! С каких это пор преподаватель из другого вуза может вот так просто менять расписание?» — эта мысль раскалённой иглой вонзилась в её сознание. Она окинула взглядом аудиторию. Многие студенты выглядели так же удивлённо и недовольно, как и она. Их перешёптывания и хмурые взгляды говорили сами за себя красноречивее любых слов: никто не был рад этой наглой замене.

Тихонов уже расположился за преподавательским столом, вальяжно развалившись на стуле и рассматривая какие-то бумаги, словно он был здесь полноправным хозяином. Заметив вошедшую Алёну, он окинул её надменным взглядом, в котором читалось скорее пренебрежение, чем уважение.

— Романенко, я полагаю? — высокомерно спросил Тихонов, даже не подняв головы и продолжая листать папку.

— Нет, блин, Сергеева, — низким и полным скрытой угрозы голосом огрызнулась Алёна, подойдя к столу, и почувствовала, как её щёки горят. — Романенко, конечно. Соблюдайте манеры, раз преподавать пришли. «Аккредитация» же.

— Если уж вы преподаёте, так хоть поздоровались бы нормально, — поддержал подошедший староста Серёга Захаров, всегда отличавшийся принципиальностью. — Привет, Алён.

— Привет, Серёж. Тебе Юля ничего не писала? — обняла Захарова Алёна.

— Нет, Алён, насчёт замены ничего не писала. Только спокойной ночи желала и спрашивала кое-что касательно практики, — ответил Серёга. — Юля классная, мне сразу понравилась, как только впервые её увидел.

— Мне она тоже нравится, Серёж, — улыбнулась Алёна. — И как преподаватель, и как человек. Я Сергеевне доверяю, блин, как себе и как нашей Катюхе.

Подтянулось ещё несколько человек с потока, включая студентов из других групп, которые тоже ждали Юлю. Студент 340 группы, Паша Михайлов, по привычке пожал руку Алёне.

— Привет, Паш, — коротко поздоровалась Алёна.

— Привет, Алён, — кивнул Паша. — Как дела?

— Да так, Паш, как обычно. Ты как? — ответила Алёна, стараясь не показывать своего кипящего раздражения присутствием Тихонова.

Паша пожал плечами.

— Да тоже ничего особенного. Странно, что Юли нет. Она же никогда не пропускает.

В этот момент Тихонов откашлялся, привлекая внимание студентов. Он встал, поправил пиджак и начал говорить менторским тоном, который Алёна ненавидела.

— Итак, господа студенты, раз уж ваша любимая Чернышова сегодня, к сожалению, отсутствует, честь провести сегодняшнее занятие выпала мне. Андрей Матвеевич Тихонов, старший преподаватель кафедры процессуального права Новосибирского государственного университета. Надеюсь, мы с вами плодотворно проведём время. Сегодня мы с вами разберём такую тему, как гражданские процессуальные правоотношения.

Тихонов окинул аудиторию самодовольным взглядом, ожидая, видимо, увидеть на лицах студентов благоговейный трепет. Но вместо этого он встретил лишь настороженные и даже враждебные взгляды. Многие переглядывались, тихо переговаривались, а некоторые демонстративно уткнулись в свои телефоны, показывая полное отсутствие интереса. В воздухе запахло тихим студенческим саботажем.

— Итак, начнём, пожалуй, — Тихонов взял в руки какую-то папку и начал листать её, делая вид, что не замечает всеобщего недовольства. — Гражданские процессуальные правоотношения представляют собой…

В игру вступила Алёна, мгновенно прервав его на полуслове и не давая ему договорить, с решимостью в голосе, полном вызова, словно объявляя о начале битвы, и чёткой, поставленной интонацией:

— …урегулированные нормами гражданского процессуального права общественные отношения, которые складываются между судом и другими участниками процессуальной деятельности в ходе осуществления правосудия по гражданским делам.

— Совершенно верно, Романенко, — кивнул Тихонов и тут же удивился, подняв брови. — Стоп, откуда вы это знаете?

— У меня старшая сестра профессиональный юрист. Может, слышали: Полина Романенко. Тоже училась в СПбГУ и вот здесь, в этой же аудитории, получала знания по процессуальному праву сколько-то лет назад. Я это знаю от неё. А не от вас, дорогой гость, — последнюю фразу Алёна прошептала так, чтобы слышала только Катя, но её взгляд говорил о многом.

Алёна на мгновение увидела перед собой образ сестры, строгой, но справедливой Полины, которая всегда говорила ей: «Знание — это оружие. Если ты знаешь ответ, говори его громко и уверенно, чтобы никто не смог заставить тебя замолчать. Никогда не позволяй себя унижать, Алёна. Никогда».

— Полина Романенко? — переспросил Тихонов, нахмурив брови, пытаясь что-то вспомнить. — Фамилия кажется знакомой… Ну да ладно. В любом случае, приятно видеть, что среди вас есть такие осведомленные студенты. Продолжим. Признаки гражданско-процессуальных правоотношений…

И вновь Алёна перехватила инициативу. Она вышла к доске и, схватив мел, словно оружие, чётко и уверенно выписала всё, что знала о признаках, не дав Тихонову вставить ни слова.

— Это всё можно было найти в пособии Яркова по гражданскому процессу. Для тех, кто не знает, В. В. Ярков, «Гражданский процесс», Москва, 2011 год, — провозгласила Алёна, прежде чем торжествующе сесть на место.

Тихонов заметно помрачнел. Он явно не ожидал такого отпора от студентки. Его самодовольная ухмылка мгновенно исчезла с лица, сменившись напряжённым выражением.

— Да, действительно… — протянул он, стараясь сохранить видимость спокойствия, но в его голосе уже чувствовалась едва уловимая нотка раздражения. — Продолжим. Субъектами гражданских правоотношений являются…

Тут в игру уже вступила Катя Тихонова, говорящая чётко и уверенно:

— …физические лица, юридические лица и публичные образования. Все субъекты гражданских правоотношений обладают гражданской правоспособностью и гражданской дееспособностью.

— Ни хуя себе… — обалдела Юля Копылова на соседней парте, впечатлённая синхронностью и глубиной атаки.

— Как раз хуя себе, Юль, — с победоносной улыбкой шепнула Катя, закончив ответ, и её глаза озорно блеснули.

— Совершенно верно, Тихонова, — процедил сквозь зубы Андрей Матвеевич, чьё лицо становилось всё более багровым. — Откуда такие познания? Вы тоже родственница юриста?

— Нет, я просто ответственная студентка, — коротко ответила Тихонова, подчеркнув интонацией, что он, по её мнению, не очень ответственный преподаватель. — Мы с ребятами готовились к сегодняшней паре. Ждали Юлию Сергеевну.

Тихонов побагровел ещё сильнее. Его взгляд мельком скользнул по аудитории, словно он пытался вычислить зачинщиков этого студенческого бунта и найти слабое звено.

— Ответственная студентка, говорите? — с саркастическим надрывом протянул он. — Замечательно. Но позвольте мне всё же вести занятие так, как считаю нужным. Итак… Субъекты гражданских процессуальных правоотношений…

И снова Алёна вступила в игру, опередив его и отчеканивая каждое слово:

— Это суд, лица, участвующие в деле, и лица, содействующие осуществлению правосудия. К последним относятся свидетели, эксперты, специалисты, переводчики и другие.

— Алёна Дмитриевна, если вы знаете больше меня, так почему бы вам не провести занятие? — покраснел Тихонов, не сдержав раздражения.

— Как два пальца, — фыркнула Романенко, встала и вышла к столу. — Учитесь, «Андрей Матвеевич».

При произнесении его имени и отчества она изобразила пальцами издевательские кавычки, подчёркивая своё презрение к его статусу, вызывающе глядя ему в глаза.

— Итак, ребята, рассмотрим подробно каждый из субъектов гражданско-процессуальных правоотношений, или, как я их уже сократила при записи на доске, ГПП. Первым, как уже было сказано, является суд. Что же такое суд?

— Орган государственной власти, осуществляющий правосудие по гражданским, уголовным, административным делам. Поэтому суд — не только обязательный, но и главный субъект гражданских процессуальных правоотношений, — поймал инициативу Лёша Кучин с третьей парты первого ряда.

— Вы… вы меня удивляете… — ошарашенно опустился на стул Тихонов, почувствовав, как земля уходит у него из-под ног.

— Фигня, Андрей Матвеевич. Мы ещё и не так можем! — усмехнулся Максим Черепанов из 321 группы. — У лиц, участвующих в деле, существует ряд прав.

Эта «игра» продолжалась добрых три четверти занятия. Студенты наперебой отвечали, дополняли друг друга, цитировали законодательство и учебники, а Алёна координировала этот блицкриг, изредка вставляя свои комментарии. Тихонов сидел, всё больше вжимаясь в стул. Его лицо стало пунцовым от бессильной злости. Он понял, что полностью потерял контроль над ситуацией и стал посмешищем.

Ровно в этот момент прозвенел таймер на телефоне Алёны.

— А на сегодня занятие окончено, — объявила Алёна с широкой, невинной улыбкой, заставляя Тихонова вздрогнуть. Она быстро напечатала сообщение Юле: «Юль, новость! Тихонов пытался у нас пару вместо тебя провести. Но мы ему быстро показали, кто тут главный! В общем, мы его всем потоком заткнули, и я провела занятие. Ты бы видела его лицо! Это было нечто!».

Юля ответила Алёне практически мгновенно: «Алёна, ты просто героиня! Я сейчас чуть чаем не подавилась, пока твое сообщение читала! Вы там вообще безбашенные! Но, честно говоря, я и не сомневалась, что вы ему покажете, почём фунт лиха. Он мне вчера такого наговорил, этот Тихонов… Я думала, меня удар хватит. Спасибо вам огромное, ребята! Вы мне очень помогли. Позже обязательно всё расскажу».

На уголовное право не пошёл никто, поскольку прошла новость, что занятие по этому предмету будет вести Афанасий Дмитриев. А вот на финансовое с Молотковой пошла одна Алёна ради эксперимента, подговорив остальных не ходить. Она сделала это, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, желанию вывести неприятных людей на чистую воду и, возможно, собрать компромат и отомстить за попытку унижения. Её детективный азарт и жажда справедливости Карины Климовой требовали действия.

Не успела она подойти к аудитории, как услышала из-за двери какие-то приглушённые звуки, подозрительно напоминающие сдавленные стоны и поцелуи. Заглянув в замочную скважину, она увидела, как Молоткова страстно целуется с Костенко.

— Гена, я тебя так люблю… — томно вздыхала Елена Константиновна, нежно гладя Костенко по щеке. — Я за тобой хоть в Питер, хоть в Литву! Только забери меня от этой рутины и этих студентов!

— И я тебя, Леночка… — промурлыкал в ответ Геннадий Савельевич, крепко обнимая Молоткову и запуская руку ей под блузку. — Уедем, как только аккредитация закончится. Будем жить в Европе, там никто не узнает, чем мы здесь занимаемся…

«Ёб твою мать…» — подумала Алёна, и внутри неё вспыхнула новая волна ярости, но теперь смешанная с презрением к лицемерию. Её мысли тут же заполнились воспоминаниями о том, как эти люди высокомерно и пренебрежительно вели себя по отношению к студентам, учили других «приличию» и «нравственности», а на самом деле были обычными лицемерными интриганами, которые занимаются своими грязными делами прямо в университетской аудитории, пока другие тратят время на учёбу. Ей казалось, что они готовы на всё ради своей страсти.

Она резко распахнула дверь и с порога холодно и с издёвкой, а также невозмутимым сарказмом спросила, стараясь придать голосу максимально невинный и деловой тон:

— Елена Константиновна, занятие сегодня будет, нет?

Молоткова и Костенко резко отпрянули друг от друга, как будто их застали за каким-то преступлением. На лицах обоих читалось явное смущение, хотя они и пытались сохранить подобие невозмутимости. Елена Константиновна быстро поправила волосы и одёрнула юбку, а Геннадий Савельевич откашлялся и сделал вид, что внимательно изучает какие-то бумаги на столе, хотя они были перевёрнуты вверх ногами.

— Алёна? А явка какая-то будет? — отдышавшись, с трудом спросила Молоткова, явно надеясь, что Алёна сейчас же уйдёт.

— А есть ли смысл проводить занятие ввиду, так сказать, отсутствия кворума? — вставил Костенко, понимая, что ответа на вопрос коллеги о явке не последует. Его голос звучал неестественно громко и фальшиво.

— Ну… Я вот пришла. Больше никого не видела, — пожала плечами Алёна, наблюдая за смущёнными лицами горе-любовников. — А раз кворума нет, как говорится, и суда нет. Как говорила моя сестра, профессиональный юрист Полина Романенко, на «нет» ни хера нет. Однако я, как человек, знающий тему, которая должна была быть сегодня на семинаре, могу по-быстрому рассказать и, так сказать, отчитаться.

И она, встав перед ними, начала тараторить начало темы «Финансовое право — самостоятельная отрасль в системе российского права». Она бубнила заученный текст, стараясь не смотреть на смущенных преподавателей, и специально говорила так быстро, чтобы они не успевали её остановить. Она знала эту тему на отлично, так как Полина очень много ей зачитывала в своё время. Закончив свой краткий доклад, Алёна замолчала, вопросительно глядя на Молоткову и Костенко.

— Ну вот, Елена Константиновна, я, так сказать, отчиталась. Могу быть свободна? — с деланной вежливостью и скрытым торжеством спросила Алёна, прекрасно понимая, что поставила преподавателей в неловкое, унизительное положение, лишив их оправдания.

— «Пять», — коротко, почти выдохнув от облегчения, сказала Молоткова, округляя глаза и желая лишь одного: чтобы Алёна поскорее ушла. — Свободны, Романенко.

Алёна вышла из аудитории с чувством глубокого морального превосходства и удовлетворения и пошла вниз, к автомату с закусками. Там уже стоял Борис Михайлович Рогов, преподаватель основ конституционного права. Он, как будто специально, не видя её, оттолкнул Алёну локтем с неожиданной силой, и та отлетела на пуф, стоявший у стены.

— Блядь! — прокряхтела Романенко, вставая в один прыжок. В её глазах сверкнула неконтролируемая ярость. — Вы чего толкаетесь?! А ещё преподаватель называется!

— Ах, простите, ради Бога! — прогнусавил Рогов, поворачиваясь и делая вид, что только сейчас заметил Алёну. Его маленькие глазки забегали по её фигуре, задерживаясь на лице с неприятным оценивающим взглядом, полным похоти и высокомерия. — Это вы, Романенко? Не заметил вас. Замечтался, знаете ли… О высоком, о конституционном строе нашей необъятной Родины.

— Скоро будете мечтать о конституционном строе следственного изолятора, — съязвила Алёна, потирая место, куда ей был нанесён удар. — Или о том, как компенсировать мне ущерб от причинения телесных повреждений.

— Ой, какая вы грубая, Романенко, — скривился Рогов, потирая локоть, которым толкнул Алёну, хотя сам не почувствовал удара. — Не пристало молодой девушке так выражаться. Тем более, студентке юридического факультета. У вас сегодня занятие со мной, между прочим.

— Вообще-то у нас сегодня занятие с Евгением Евгеньевичем Евсеевым, — поправила Алёна, скрестив руки на груди.

— Нет, со мной, — настаивал Рогов. — Я уговорил Евгения Евгеньевича, и он согласился.

— Сколько вы ему заплатили? — спросила Алёна прямо в лоб.

Рогов задёргался, и его маленькие глазки забегали ещё быстрее. Он явно смутился.

— Я… Я просто предложил ему подменить его, чтобы студенты не теряли время. Он сам согласился. Не надо тут ничего выдумывать.

— Понятно. А за то, что вы меня толкнули, вам будет стыдно.

Во время пары Рогов то и дело отвлекался от темы занятия. Он нервничал, постоянно поправлял очки и бессвязно перескакивал с одного подраздела на другой. Вдруг ему позвонила жена, и он, не стесняясь студентов, взял трубку и начал говорить нарочито громко, чтобы все слышали, какой он важный.

— Да, Настюш? Что случилось? Да, я на паре… Нет, всё в порядке… Да, конечно, вечером куплю… Хорошо, целую.

Он отключился и, снова напустив на себя важный вид, продолжил занятие:

— Итак, уважаемые студенты, хотелось бы теперь поговорить о такой теме, как конституционные принципы организации и деятельности системы органов публичной власти в России. Но, прежде чем перейти к этой теме, я бы хотел поговорить о результате контрольных работ, которые вы писали на прошлом занятии с Евгением Евгеньевичем. Все справились хорошо, кроме, пожалуй, пары человек.

Рогов окинул аудиторию оценивающим взглядом, и его взгляд преднамеренно, театрально задержался на Алёне. Он явно искал повода для мести.

— Романенко, у вас, кажется, не очень хороший результат. Всего лишь тройка. Как же так? Вы же такая активная студентка, — В его голосе звучало злорадство.

— Какая тройка, Борис Михайлович? Вы пятёрку с тройкой не путайте! — обалдела Романенко, внутренне, тем не менее, понимая, что Рогов нагло лжёт. — Очки хотя бы наденьте, прежде чем смотреть на оценку.

Она посмотрела на листок с контрольной работой, на котором стояла пятёрка, жирно выведенная ручкой чётким почерком Евсеева, и ткнула в пятёрку пальцем, почти проткнув бумагу.

Рогов смущённо закашлялся, быстро надел очки и, прищурившись, посмотрел на листок. Его лицо вытянулось от неожиданности и стыда.

— Ах, да… Прошу прощения, Романенко. Действительно, пятёрка. Просто почерк у Евгения Евгеньевича такой… своеобразный. Показалось, что тройка. Бывает. Ну что ж, продолжим. Итак, конституционные принципы организации системы органов публичной власти различают следующие. Это принцип…

— …реализации полновластия народа, принцип разделения власти… — начал перечислять Евгений Евгеньевич Евсеев, входя в аудиторию с явно недовольным видом. — Борис Михайлович, добрый день. Почему вы ведёте мой предмет без согласования?

— Евгений Евгеньевич, добрый день! — попытался изобразить радушие Рогов, но его голос предательски дрогнул. — Я тут… просто решил подменить вас, чтобы студенты не теряли время. Вы же сами говорили, что немного не успеваете сегодня.

— Но это не значит, что вы можете вести мой предмет, — укоризненно глянул на Рогова Евгений Евгеньевич, который явно не был рад незваному гостю, скрестив руки на груди. — Вы преподаватель из другого города, другого вуза.

Пока происходил этот диалог, время неумолимо тикало. Все тихонько болтали о своём или занимались своими делами. Катя наклонила голову Алёны и зашептала с сияющими от гордости за подругу глазами, словно рассказывая страшный секрет:

— Алёнчик, те фотки, что ты мне вчера кидала… Ты выглядела просто потрясающе! Особенно в этом красном платье. Ты прямо светилась!

— Вся в тебя, Катюш, — ответила Алёна. — Ты ведь у меня такая красавица тоже…

— Да ладно тебе, Алён. Это платье действительно какое-то волшебное. Ты в нём прямо… как будто из другого мира. А как тебе вообще съёмки? Понравилось?

— Ещё как понравилось, Катюш! — с воодушевлением ответила Алёна, и её глаза заблестели. — Ты бы видела, какие там декорации, какие костюмы! Актёры все такие классные, профессионалы своего дела. И режиссёр Максим — вообще огонь! Он так интересно всё объясняет, так поддерживает… Я прямо чувствовала себя настоящей звездой.

— Я так за тебя рада, Алён! Ты у меня такая талантливая. Я всегда знала, что у тебя всё получится. А что за роль ты играешь? Расскажи поподробнее.

— Играю такую… роковую красотку, супергероиню, в общем. Она такая сильная, независимая, но при этом очень эмоциональная. Вчера у нас были очень напряжённые сцены — и с истерикой, и с битьём посуды, и даже в Mortal Kombat играла, представляешь? Выпустила всю злость на этих приезжих хамов через Шао Кана. Завтра драку снимаем.

Пока Катя и Алёна шептались, разговор Рогова и Евсеева закончился, и униженный и подавленный Рогов, понурив голову, ушёл. Евсеев, понимая, что пара сорвана Роговым, который не дал ему провести занятие, провозгласил:

— Ладно, господа студенты, на сегодня всё. Задание на следующий раз вы найдёте в электронной системе университета. Можете быть свободны.

С этими словами Евгений Евгеньевич вышел из аудитории, оставив студентов переваривать произошедшее. Алёна и Катя переглянулись и прыснули от смеха, чувствуя себя героинями.

— Ну ты даёшь, Алён! — сквозь смех проговорила Катя. — И Тихонова заткнула, и Молоткову с Костенко застукала, и Рогову пятёрку в морду ткнула! День просто какой-то феерический!

— Я же твоя героиня, Катюш, — обняла одногруппницу Алёна, и в её глазах была дикая, торжествующая гордость.

В этот момент телефон Алёны издал короткий вибрирующий звук. Она достала его из кармана джинсов и увидела новое сообщение от Юли: «Ребята, вы просто космос! Мне сейчас позвонила наша староста с параллельного потока. Оказывается, Тихонов после вашей пары пошёл к декану жаловаться на вас! Представляете себе эту наглость?!».

— Пусть жалуется, Юль, нам похуй, — записала голосовое сообщение Алёна, добавив в свой тон презрение и уверенность, с нарочито спокойной, небрежной интонацией. — Ирина Петровна его на хер пошлёт с его жалобами. Я уверена, его никто не послушает ни в деканате, ни где-то ещё. Мне кажется, на него все срали даже в Новосибе.

Они с Катей пошли по коридору, собираясь спускаться по лестнице, и увидели, как Афанасий Дмитриев, ведущий пару у пятого курса, будущих магистров, наезжает на одну из студенток. Его голос был громким и полным показной ярости.

— Ксения Сергеевна, я вас в третий раз спрашиваю: как классифицируется состав преступления по описанию его признаков? — кричал Дмитриев, сверля девушку неприязненным взглядом.

— Вам же уже ответили, Афанасий Александрович! — вступилась за бедную Ксению староста, Женя Палкина. — Он разделяется на простой, сложный и альтернативный. Простой состав характеризует…

— Да мне совершенно насрать, что там этот ваш простой состав характеризует! — взвился Дмитриев, чувствуя, как его усы дёргаются от злости. — Я ожидал от вас связного, развёрнутого ответа!

— Блядь, Афанасий Александрович, вы заебали, честно! — не выдержала Ксения, у которой на лице уже горело возмущение, и приподнялась с места. Её лицо было бледным, но решительным. — Я же вам три раза ответила, а вы зудите одно и то же. Как попугай! Просто приняли ответ и заткнули, простите, своё ебало или перешли к следующему вопросу! Что в этом сложного?!

— Ефимова, не смейте повышать на меня голос! — побагровел Дмитриев, сверля студентку гневным взглядом. — Я здесь преподаватель, а вы — студентка! Будете мне тут ещё указывать!

— А я вам три раза ответила правильно! — не унималась Ксения, голос которой дрожал от обиды и возмущения. — Вы просто придираетесь! И вообще, вы вчера на лекции несли какую-то околесицу про взятки и откаты, а когда вам задали вопрос по теме, вы вообще ничего ответить не смогли! Весь поток это видел!

— Ксюш, да бесполезно этому взяточнику что-то говорить, — успокоил Ксюшу Алёнин знакомый, глава театрального кружка Ваня Череватенко. — Он не понимает, хоть семьсот раз ему скажи.

Заметив Алёну и Катю в дверях, Афанасий отвлёкся и повернулся.

— Вот хотя бы третий курс возьмите, они понимают лучше вашего, — заговорил он другой, приторно-показательной и неестественно миролюбивой интонацией, надеясь использовать младших студентов для унижения старших. — Романенко, Тихонова, идите сюда!

Алёна и Катя переглянулись, слегка недоумевая от такого неожиданного обращения. Они не были на паре у Дмитриева и понятия не имели, о чём идёт речь. Тем не менее, не желая упускать возможности подколоть неприятного преподавателя, Алёна с Катей неспешно подошли к дверям аудитории.

— Афанасий Александрович, мы, конечно, можем попробовать блеснуть знаниями, но боюсь, это будет не совсем корректно по отношению к пятому курсу. У них сейчас своя пара, и мы не хотели бы вмешиваться, — вежливо, но с лёгкой иронией ответила Алёна.

— Алёнка, привет! — махнула Романенко рукой Ксюша.

— Привет, Ксюша, — улыбнулась Алёна, после чего вернулась к теме. — Как вам и сказали, состав преступления подразделяется на простой, сложный и альтернативный. Каждый состав характеризуют следующие признаки.

И она взяла маркер и принялась чётко и методично, словно сама вела занятие, расписывать ответ на белой доске с неожиданной юридической точностью, стараясь максимально помочь магистрантам, но при этом дать понять Дмитриеву, что она здесь не для него.

Закончив расписывать, Алёна спросила:

— Кто мне скажет, как характеризуется альтернативный состав преступления?

Андрей Тимофеев, звукорежиссёр в актовом зале и член актива юрфака от своего курса, поднял ручку.

— Это состав, включающий два или более признака, любого из которых достаточно для обоснования ответственности по этому составу. В целом значение состава преступления состоит, прежде всего, в том, чтобы быть основанием уголовной ответственности, в соответствии со статьёй 8 УК РФ.

— Что значит «чтобы быть основанием уголовной ответственности»? — взвился Дмитриев, почувствовав, что контроль снова ускользает, и собственную некомпетентность.

— Это значит, что наличие в деянии всех признаков состава преступления является необходимым и достаточным условием для привлечения лица к уголовной ответственности, — невозмутимо ответил Андрей.

— А можно попроще, как для дебилов? — не унимался Дмитриев, повысив тон в очередной раз.

— Как для кого? — поднял бровь Тимофеев, и его интонация стала твёрже. — Не позволяйте себе такие реплики, Афанасий Александрович. Вы же преподаватель, а не зэк, простите, какой-нибудь. У нас всё-таки не «дебилы» учатся, а будущие юристы.

Андрей сделал паузу, после чего продолжил, подчеркнув каждое слово:

— Это означает, что лицо, в деянии которого содержится состав преступления, подлежит привлечению к уголовной ответственности органами следствия, прокуратуры и суда, а само лицо обязано нести такую ответственность. Короче, если лицо совершило преступление, то оно подпадает под уголовную ответственность. Достаточно «дебильно»?

— А вторая функция состава? — прорычал Дмитриев, стиснув зубы.

— Служить для квалификации преступления, то есть установления соответствия, идентификации, тождества содеянного лицом признакам состава преступления, предусмотренного в диспозиции уголовно-правовой нормы, — поймала инициативу Ксюша, глаза которой горели мстительным огнём. — Ну чё, Афанасий Александрович, отсосали?

— Ефимова, вы сейчас перешли все границы! — взрываясь от злости, взревел Дмитриев, чьё лицо налилось багровой краской, а жилка на лбу запульсировала. — Я… Я пожалуюсь на вас декану! За такое хамство вас нужно исключить из университета!

— На хуй иди, таракан усатый, — съязвила Ксюша, даже не испугавшись. — Тебя первого турнут отсюда.

Она показала Дмитриеву средний палец и вышла из аудитории, подняв голову, под бурные аплодисменты всего потока.

— Вот именно! — поддержала Ксению Женя Палкина. — А ещё преподаватель называется! Только и умеет орать да студентов запугивать.

Большинство студентов пятого курса одобрительно загудело, поддерживая Ксению и Женю. Дмитриев стоял, багровея от ярости, и, казалось, был готов лопнуть от злости.

— Вы… Вы все у меня ещё попляшете! — прошипел он, переводя взгляд на Алёну и Катю. — Вы тоже хороши! Вместо того чтобы учиться на своём курсе, ходите тут и смуту наводите!

— Афанасий Александрович, мы всего лишь показали, что студенты нашего университета обладают знаниями. В отличие от некоторых преподавателей, которые не могут ответить на элементарные вопросы по своему предмету, — парировала Алёна с невозмутимым видом.

— Да и вообще, вы сами нас позвали! — добавила Катя, ехидно улыбаясь. — Нечего теперь на зеркало пенять, коли рожа крива.

— А что не так с рожей? Вроде нормальная рожа, — внезапно сменил интонацию Дмитриев, сбитый с толку поговоркой, пытаясь уйти от поражения.

Алёна и Катя переглянулись, с трудом сдерживая смех от такой внезапной смены настроения преподавателя.

— Да мы не про вашу, Афанасий Александрович. Поговорка такая есть, — миролюбиво ответила Алёна, стараясь не смотреть на покрасневшего от злости Дмитриева.

— А почему сегодня с вашего потока, Романенко, никто не явился на занятие?

— А почему вы не контролируете то, чем занимаются ваши коллеги вместо подготовки к проведению занятий? — парировала Алёна, возвращая удар в оппонента и намекая на Костенко и Молоткову.

Дмитриев на мгновение замялся, и его лицо слегка покраснело.

— Это… это не ваше дело, Романенко. Я спрашиваю про ваш поток.

— Потому что наше занятие ведёт Алексей Александрович Сергеев, а не вы.

— Ну и что? — огрызнулся Дмитриев. — Мало ли кто у вас там ведёт. Я вот решил провести.

— А нас никто об этом не предупреждал, — спокойно ответила Катя. — У нас в расписании стоит Сергеев. Мы готовились к его паре.

— Ну и что? Я тоже преподаватель, имею право, — набычился Дмитриев.

— Право пойти на хуй? Это да, безусловно, — засмеялась Катя. — Пошли, Алёнчик, пусть этот любитель общества потребления дальше позорится.

— Пойдём, солнышко.

Подруги взяли друг друга под руку и ушли, оставив Дмитриева кипеть в одиночестве.

Алёне написала Ирина Петровна Свиридова, декан юридического факультета: «Алёна, я слышала, как вы сегодня провели занятие по процессуальному праву вместо Андрея Матвеевича Тихонова. Почему на вас возложили такую инициативу?».

Алёна усмехнулась, прочитав сообщение декана, и тут же набрала ответ, подробно излагая ситуацию: «Ирина Петровна, здравствуйте! Это не моя инициатива. Андрей Матвеевич самовольно заменил нашу преподавательницу Юлию Сергеевну Чернышову. Студенты были недовольны, и он не смог провести занятие. Поскольку я хорошо знаю предмет, ребята попросили меня помочь. Никто его не просил ставить замену Юлии Сергеевне, и он не имел на это права. Более того, он в грубой форме запретил Юлии Сергеевне присутствовать на нашем занятии».

Ирина Петровна ответила довольно быстро: «Спасибо, Алёна, за оперативный ответ. Я разберусь с этой ситуацией. Андрей Матвеевич уже вызвал у меня некоторые вопросы своим поведением. Юлия Сергеевна — ценный сотрудник, и такие самовольства недопустимы. Можете быть спокойны, я поговорю и с ним, и с Юлией Сергеевной. Хорошего вам дня».

Алёна и Катя пошли дальше, чувствуя, как напряжение дня начинает сказываться. Вдруг они увидели Тихонова, спешно идущего по коридору, а за ним — четверокурсницу Надю Степанову, которая пыталась его обогнать и оторваться. Лицо Нади было искажено отвращением.

— Надежда, куда же вы? Я думал, мы с вами в нормальных отношениях! — настойчиво кричал Тихонов, пытаясь схватить Степанову за руку.

— В нормальных отношениях преподаватель не лапает студента, — резко ответила Надя, стараясь ускорить шаг.

— Разве я вас лапал? — сделал невинное лицо Тихонов, пытаясь изобразить недоумение. Его глаза метались, словно он искал пути к отступлению.

— А кто сегодня после пары к моей груди руки тянул, когда мы вдвоём остались в кабинете, чтобы якобы позаниматься дополнительно? Кто говорил грязные вещи? Кто намекал мне вчера на секс?

Как только Алёна увидела эту сцену, её будто током ударило. Перед её глазами всплыло воспоминание двухлетней давности. Она, робкая первокурсница, стояла в этом же коридоре, и не знала, где получить зачётную книжку и студенческий билет. К ней подошла улыбчивая, энергичная девушка явно со второго курса с короткими каштановыми волосами и умными, добрыми глазами.

— Ты новенькая? Я Надя Степанова, куратор вашей 120-й, — сказала она тогда. — Тебе зачётку и студень получить? Это вон туда.

Надя не только показала Алёне дорогу, но и провела небольшую экскурсию, а также общалась с ней с такой любовью и юмором, что Алёна сразу же прониклась к ней симпатией. Позже, сидя в столовой за чашкой чая, Надя давала Романенко советы, как выжить на юрфаке, и Алёна чувствовала, что нашла не просто куратора, а старшую подругу. Они полюбили друг друга с первых минут общения — Надя оценила прямоту, инициативность и острый ум Алёны, а Алёна — теплоту и неуёмную энергию Нади. Даже когда Надя передала кураторство своей подруге Юле Чернышовой, их дружба не ослабла. Алёна всегда восхищалась Надей за её силу и принципиальность.

И сейчас, когда Алёна видела, как Тихонов преследует её подругу, её охватила бешеная ярость.

— Надежда, ну что вы такое говорите? Я всего лишь хотел помочь вам лучше усвоить материал. Вы же сами знаете, как я отношусь к своим студентам.

— Когда хотят помочь усвоить материал, не намекают на то, что хотят трахнуть, — отрезала Надя полным отвращения тоном.

Тихонов заметил Алёну и Катю, и его взгляд, полный похоти и расчёта, переместился на Алёну, словно она была его трофеем. Он решил, что лучшая защита — это нападение и отвлечение внимания.

— Вы мне не интересны в этом плане. Интереснее будет… Вон, Романенко. Алёна, вы сегодня очаровательны. Ваши глаза... В них огонь!

— На хуй иди, — отрезала Алёна, глядя на Тихонова с неприкрытым отвращением.

— Алёна…

— На хуй, сказала, иди, лысый извращенец.

Тихонов не сдавался:

— Алёна, что вы делаете сегодня вечером?

— Работаю, блядь.

— Алёна… Вы такая… неприступная. Но это даже… заводит, — Тихонов облизнул губы, не сводя с Алёны похотливого взгляда. Это была последняя капля.

— А я тебе не дам никогда, извращенец. Ты же вроде женат, тем более. Так что обломись, — презрительно глянула на него Алёна, чувствуя, как вчерашняя Карина Климова окончательно взяла верх.

— Если вы сходите со мной на свидание, я вам поставлю автомат.

— Хоть пулемёт, — усмехнулась Алёна. — Я тебе не проститутка, чтобы спать с кем попало ради оценок. Ни ты, ни кто-либо из твоих шавок мне оценки не поставит. И Надю не трогай, понял?! Иначе я тебе такой пиар устрою, что из своего Новосибирска в тундру сбежишь!

Тихонов застыл, и его похотливая ухмылка сменилась злобной гримасой. Алёна и Катя, не говоря больше ни слова, прошли мимо него и направились к выходу из университета, чувствуя тяжесть и отвращение от этой сцены.

* * *

Вечер в «Неоне» прошел относительно спокойно, став контрастом к напряжённому дню. Поправившаяся танцовщица Марина Васина присоединилась к Тане на сцене, и они вдвоем зажигательно танцевали под ритмы клубной музыки. Алёна пыталась сосредоточиться на работе, но образы дня преследовали её. Она ловила себя на том, что её руки слегка дрожат, когда она ставит тарелки и стаканы на поднос.

Воспользовавшись паузой Тани, Алёна подошла к ней.

— Привет, женщина моя. Как ты? — спросила Алёна.

— Да вот, стараюсь, работаю. Марина вернулась, теперь хоть не так скучно одной на сцене. Ты как? Как съёмки? Рассказывай!

— Да всё отлично, Тань. Съёмки прошли просто замечательно. Роль очень интересная, эмоциональная. Завтра у нас вообще драка будет. Представляешь, я буду драться! — с воодушевлением поделилась Алёна, чувствуя прилив энергии от одной лишь мысли об этом.

— Ого! Ты прямо как настоящая кинозвезда! — восхищённо воскликнула Таня. — Я всегда знала, что у тебя талант. А с кем драться будешь? С каким-нибудь красавчиком-актёром?

— Ага, размечталась, — усмехнулась Алёна. — С бывшим моей героини и её бывшим начальником. Такие себе противники, если честно. Но всё равно интересно. И фильм — экранизация романа моей любимой Алисы Матвеевой.

— О, Алиса Матвеева! Я её обожаю! У неё такие захватывающие книги! — воскликнула Таня. — «Девушка-судьба» — одна из моих самых любимых. Я даже не знала, что по ней фильм снимают. И ты играешь главную роль? Вот это круто! Обязательно посмотрю, как только выйдет.

— Спасибо, Тань. Надеюсь, тебе понравится. Я стараюсь, — Алёна улыбнулась, чувствуя приятную усталость после насыщенного дня.

В этот момент к ним подошёл Рома Крюков, который, как и обещал, заглянул в «Неон» после работы.

— Привет, девчонки! Алёна, привет! Как ты тут? Не скучаешь?

— Привет, Ром! Всё отлично. Тань, это Рома, он меня вчера подвозил. Рома, это Таня, моя коллега.

— Очень приятно, Таня. Алёна рассказывала, что у вас тут весело, — улыбнулся Рома, пожимая Тане руку. — Я уволился из своего клуба и хочу быть вышибалой в «Неоне». С кем можно это обсудить?

— К Любе подойди, она вон там.

Алёна кивнула на Любу, которая стояла у барной стойки и что-то оживлённо обсуждала с одним из посетителей.

Рома направился к барной стойке, а Алёна и Таня ещё немного поболтали о всяких мелочах. Вскоре Тане снова нужно было выходить на сцену, и Алёна вернулась к своей работе.

Вечер прошёл спокойно, без каких-либо происшествий. Где-то в десять уставшая, но довольная, Алёна отправилась домой. Она вызвала такси и, пока ждала машину, прокручивала в голове события сегодняшнего насыщенного дня. Унизительная наглость Тихонова, забавный инцидент с Молотковой и Костенко, высокомерный Рогов, бессильная ярость Дмитриева и, самое главное, солидарность и поддержка студентов пятого курса — всё это смешалось в странный, тяжелый коктейль эмоций. Она чувствовала удовлетворение от того, что смогла дать отпор, но подспудное напряжение никуда не делось.

Подъехав к своему дому, Алёна расплатилась с водителем и поднялась на свой этаж. Едва переступив порог квартиры, она почувствовала, как позавчерашнее ощущение тошноты снова вернулось. Алёну прихватило, и она снова стала слышать в голове голоса новосибирских преподавателей, повторяющие обрывки услышанных сегодня фраз, словно пластинка, заевшая на самых неприятных моментах, будто они преследовали её.

— Романенко, я полагаю? — надменно прозвучал в её голове голос Тихонова.

— Если уж вы преподаёте, так хоть поздоровались бы нормально, — вторило ему уже голосом старосты Серёги.

— Гена, я тебя так люблю… Я за тобой хоть в Питер, хоть в Литву! — сладко пропела Молоткова.

— А есть ли смысл проводить занятие ввиду, так сказать, отсутствия кворума? — поддакнул ей противным голосом Костенко.

— Ах, простите, ради бога! Не заметил вас. Замечтался, знаете ли… О высоком, о конституционном строе нашей необъятной Родины, — елейно прогнусавил Рогов.

— Романенко, у вас, кажется, не очень хороший результат. Всего лишь тройка. Как же так? Вы же такая активная студентка, — с издевкой произнёс тот же голос.

— Да завались ты уже, ёбаное наваждение! — заревела Алёна, сжимая виски и закрывая уши ладонями. Она ощущала, как грань между реальностью и ролью, между Алёной и Кариной, снова истончается. Это было ещё хуже, чем позавчера. Голоса были громче, настойчивее, они звучали как приговор.

Она, как позавчера, открыла смеситель ванной, заткнула слив пробкой и добавила в воду целый колпачок пены, отчаянно желая смыть с себя этот день и навязчивые голоса. Горячая вода должна была смыть не только грязь, но и всю негативную энергию этого дня, всю грязь приезжих, их взгляды, их слова.

Наскоро искупавшись, Алёна завернулась в полотенце и, сделав селфи в зеркало, отправила его Кате. На фото она стояла, наклонив голову, уперев руку в бок и выпятив губы, как для поцелуя, демонстрируя свою внешнюю браваду. Фото сопровождала нежная подпись: «Сладких снов, солнышко. Сегодня был очень странный день, но ты всегда делаешь его лучше. Люблю тебя!».

Катя ответила почти сразу: «Алёнчик, ты, как всегда, прекрасна! Добрых снов, моя дорогая, я тебя тоже люблю!».

В голове Алёны всё ещё звучали обрывки фраз и голосов, но теперь к ним примешивалось предвкушение чего-то нового и, возможно, даже освобождающего. Она чувствовала, как внутри неё постепенно утихает буря, сменяясь решимостью. «Завтра будет новый день, и я обязательно со всем этим разберусь. Завтра — драка. Это именно то, что мне сейчас нужно. Это будет моя лучшая терапия», — подумала Алёна, медленно проваливаясь в сон, где она была не жертвой, а грозной Кариной Климовой, готовой к бою.

Утро для Алёны началось не с привычного, раздражающего звонка будильника на учёбу, а с лихорадочного предвкушения съёмок. Она лежала в постели, и сквозь тонкую завесу сна до неё долетали обрывки вчерашнего кошмара: усатая тень Дмитриева, нависающая над ней, сладкий, приторный голос Молотковой, шепчущий что-то о её «вульгарной блузке» и о «слишком привлекательной красоте». Она проснулась с одним чётким ощущением — сегодня она не выдержит ещё одного дня в стенах университета, где её поджидают эти люди.

Она приняла твёрдое решение пропустить пары, так как приоритетом для неё были съёмки, продолжение позавчерашних, прерванных внезапно сцен. Не без волнения она написала в чат своей группы, что её не будет на занятиях, кратко и холодно сославшись на то, что у неё не то настроение, а Кате отправила личное сообщение, в котором поделилась своим нарастающим беспокойством и гневом. Она знала, что Катя поймёт её без лишних слов, ведь она была чуть ли не единственным человеком, который видел её настоящей, без прикрас и масок, и разделял её глубокое, почти инстинктивное презрение к приезжим «аккредитаторам».

«Катюш, я не могу. Сегодня я не вынесу их лиц. У меня всё внутри сжимается, когда я думаю об универе. Еду на съёмки. Это мой единственный шанс не сойти с ума!» — писала Алёна.

«Я понимаю, родная. Держись. Ты сильнее их всех вместе взятых», — почти мгновенно пришёл ответ от Кати.

«Я должна сделать всё идеально. Не подвести Максима и всю команду. Доказать, что я не какая-то там слабачка, которую можно унижать и ломать», — думала Алёна, пока такси мчалось по утреннему городу к съёмочной площадке. В её голове крутились недавние события: унижение от приезжих преподавателей, собственная ярость и, самое главное, слова Максима о том, что нужно быть героиней, а не играть её. Она чувствовала, что сегодняшний день станет решающим, своеобразной проверкой её внутренней силы и способности противостоять миру, который пытался её сломить, загнать в рамки и стереть в порошок.

Алёна закрыла глаза, и перед внутренним взором возникли картины последних дней, словно кадры из трейлера к её личному фильму ужасов и триумфа, который она отказывалась принимать. Она увидела себя, нагло огрызающуюся на Тихонова с багровым от бессильной злости лицом, который, сжимая в руке указку, пытался вести пару Юли Чернышовой. «Его здесь вообще быть не должно! Он вторгся! Вторгся в наше личное пространство!» — шипела внутренняя Алёна, чувствуя, как горячий, обжигающий гнев подступает к горлу, а слова вылетают, словно свинцовые пули. Она вспомнила его ошарашенное, а затем мгновенно озлобленное лицо. Слова сестры Полины о юридической грамотности стали для неё щитом в тот момент. Надменность Тихонова была для Алёны как красная тряпка для быка.

Затем возникла она, с ехидной, торжествующей улыбкой застукавшая Молоткову и Костенко за неуклюжими, похотливыми поцелуями в пустой аудитории, которые только благодаря стечению обстоятельств не перешли в поспешный, животный секс. «Лицемеры. Все они лицемеры. Учат нас морали, а сами что?» — презрение свернулось в тугой комок в её животе. Их фальшь и лицемерие воняли, как застарелая плесень.

Вот Рогов с его недовольным прищуром над её контрольной, с какой-то мелкой мстительностью пытающийся занизить ей оценку, которую поставил Евсеев, а потом, смущённо, словно пойманный за руку уличный воришка, признающий свою ошибку, когда она ткнула пальцем в его ложь. «Они думали, что я промолчу? Что я не замечу? Ха! Не на ту напали! Сосать! Всем сосать!» — усмехнулась про себя Алёна.

И наконец Дмитриев, багровый, как свёкла, срывавший злость на бедных студентах пятого курса, а затем ошарашенный её внезапным, молниеносным отпором и унижением, а также средним пальцем и посылом на три буквы от Ксюши. Её слова, острые, как бритва, вонзились в его самолюбие. Бессильная ярость усатого преподавателя была сладка, как победа.

Она чувствовала себя одновременно победителем и жертвой. Ей удалось дать приезжим новосибирцам мощный, сокрушительный отпор, но их действия оставили глубокие, ноющие, невидимые царапины на её душе. Они вторглись в её жизнь, в её личное пространство, как жирные тараканы, и это было непростительно. Её кровь закипала от ярости, и она понимала, что эта ярость — не просто эмоция, а мощный, разрушительный двигатель, ракетное топливо, которое может помочь ей добиться цели.

«Они ещё не знают, кто такая Алёна Романенко. Они ещё увидят моё истинное, тёмное лицо. Они пожалеют, что влезли в мою жизнь. Я бомба замедленного действия, и они только что выдернули чеку», — прошептала она про себя, открывая глаза.

Приехав, Алёна сразу почувствовала царящую в воздухе атмосферу напряжённого ожидания и суеты, которая, как ни странно, перекликалась с её внутренним состоянием. Съёмочная группа суетилась, устанавливая сложное осветительное оборудование, свет которого пронзал полумрак павильона, и расставляя декорации для будущей сцены драки.

Нина, как всегда, подбежала к Романенко с чашкой горячего кофе и свежей порцией сплетен, которые, чего не могла ожидать Алёна, стали причиной ещё большего напряжения и внезапной, испепеляющей вспышки неуправляемой ярости, превосходящей вчерашнюю, которая выплеснулась в противостояние Тихонову.

— Алёнчик, привет! Как спалось? Кофе будешь? Ты, наверное, не выспалась! Тут такое вчера вечером было, пока ты отдыхала! Жуть была! — затараторила Нина, протягивая Алёне дымящуюся чашку.

— Привет, Нинуль. Спалось так себе, если честно. Что там у вас вчера случилось? Не тяни кота за хлеб ветеринара! — Алёна с благодарностью взяла кофе, чувствуя, как его тепло приятно согревает её изнутри, но внутри уже закипал лёд.

— Припёрся какой-то усатый в малиновой рубашке. Представился Афанасием Дмитриевым. С ним ещё четыре человека было. Прямо целая делегация! Все тебя спрашивали, такого про тебя наговорили, ужас! Как будто ты преступница какая, а не кинозвезда будущая!

— А как выглядели? — спросила Алёна, почувствовав, как её сердце начинает биться чаще, колотиться, как отбойный молоток, в тревожном ритме. Она явно предчувствовала самое худшее. — Опиши мне их максимально точно!

— Дмитриев в малиновой рубашке, второй лысоватый в пиджаке, третий с бородкой, в чёрной водолазке и очках, четвёртый в кофте с капюшоном, пятая — блондинка в зелёном. Все, кроме Дмитриева, представились как какие-то… Только фамилии запомнила: Тихонов, Рогов, Костенко, Молоткова, — произнесла Нина, не подозревая, какую бурю, близкую к ядерному взрыву, она сейчас вызвала в душе Алёны.

— Дмитриев, Тихонов, Рогов, Костенко, Молоткова… — медленно, словно смертный приговор, с нарастающей, как крещендо в оркестровой композиции, угрожающей яростью повторила Алёна, хмуря брови. В её голове тут же сложился пазл: это была вся новосибирская бригада, устроившая на неё охоту. — Блядь, Нина, это были преподы из НГУ, про которых я рассказывала! Они у меня в универе на аккредитации! Они меня преследуют!

В голове Романенко промелькнула череда лиц, словно кадры советского диафильма: надменное, потное лицо Тихонова, ехидная, скользкая улыбка Рогова, смущённые, виноватые взгляды Молотковой и Костенко и, наконец, багровое от злости, сжатое лицо Дмитриева. Все эти лица были покрыты одной отвратительной слизью лжи. Она почувствовала, как её гнев, который, казалось, утих, вспыхнул с новой силой, словно спичка, брошенная в бочку с порохом.

— Точно, они! — с ужасом подтвердила Нина, округлив глаза и прикрыв рот рукой. — Вели себя так странно, как будто ты какое-то преступление совершила. Особенно этот лысоватый, Тихонов, кажется. Он всё пытался выяснить, когда ты закончишь сниматься и куда потом поедешь. Адрес твой выяснить хотел! Как ФСБшник какой!

— Надеюсь, ты ему ответила, что для него никогда не закончу? Что я буду сниматься, пока не стану кинозвездой, чтобы он сдох от зависти? А то он меня вчера на свидание хотел пригласить, а я его на хуй послала. Он ещё к моей подруге с четвёртого курса лез после пары. Лапал её, на секс намекал, — начала перечислять Алёна, словно зачитывала показания перед судом. Каждое её слово было пропитано ядом и омерзением.

— Пиздец… — услышав рассказ, выругался стоящий рядом Максим, поражённый наглостью приезжих. — Какой извращенец! Это же уголовщина! Преследование!

— Макс, вопрос ребром: какого хуя им вообще тут понадобилось? — глянула Алёна на режиссёра. Её глаза горели каким-то непонятным, диким, животным огнём, как у Карины Климовой перед казнью. — Это же переходит все границы! Абсолютно все, блядь!

— Видимо, они хотели узнать, чем ты занимаешься, чтобы опорочить тебя в университете. Но разве влезать в личную жизнь не запрещено уставом университета? Их вообще, я считаю, не должно ебать, чем ты зарабатываешь! — заключил Максим, возмущённый поведением визитёров не меньше Алёны.

— Абсолютно верно, Макс. Это прямое нарушение всех возможных этических норм и университетского устава! Это, сука, преследование! Я обязательно подниму этот вопрос перед Ириной Петровной в деканате, — Алёна была вне себя от ярости. — Какого хрена они вообще себе позволяют?! Вот будь моя воля, я бы их всех на хуй поубивала! И мне в рот ебать, что села бы лет на десять, зато мир от говна очистила бы! Никогда никого не убивала, а этих бы умертвила, блядь, с удовольствием! За это лицемерие, за эту гниль!

Романенко громко зарычала, словно загнанный зверь, затопала туфлями, как разъярённая фурия. Ярость переполняла её, ища выход, словно раскалённая лава, готовящаяся вырваться из жерла вулкана, который проснулся после долгой спячки.

— УРОДЫ, БЛЯДЬ! — истерически завопила Алёна, срывая голос. — НЕНАВИЖУ ИХ! НЕНАВИЖУ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ УНИВЕРСИТЕТ! ЛУЧШЕ БЫ Я ОТЧИСЛИЛАСЬ К ХУЯМ СОБАЧЬИМ ЕЩЁ НА ВТОРОМ КУРСЕ! ЭТИ СРАНЫЕ «АККРЕДИТАТОРЫ» МНЕ И УЧЁБУ, И РАБОТУ ИСПОРТЯТ! СУКА-А-А-А!

Она схватила тяжёлую металлическую пепельницу, стоявшую на столике, и запустила её в стену с такой силой, что та срикошетила и с оглушительным грохотом влетела в урну для мусора.

— Я убью их… Я принесу в универ автомат и расстреляю их… — трясясь, как в лихорадке, залепетала Алёна с дикими глазами. Её сознание, казалось, помутилось от бессильной злобы, которую она не могла контролировать. — Я устрою геноцид этих ублюдков прямо в универе…

Подошли Вадим Быстров и Алексей Васильев, партнёры Алёны по фильму, игравшие в этой сцене Сергея, бывшего парня Карины, и Виктора, её бывшего начальника. Они с тревогой, смешанной с шоком, смотрели на Алёну, не понимая, где заканчивается игра и начинается реальность.

— Вадим, Алексей, это Алёна, наша Карина, — произнёс Максим, пытаясь скрыть своё волнение за профессиональной маской и восстановить изначальную атмосферу.

— Макс, а где Кристина? Мы же вроде с ней эту сцену играем, — всё ещё трясясь от ярости, но пытаясь взять себя в руки, сжать свой внутренний комок, спросила Алёна. — Драка-то два на два. Забыл, что ли?

Максим виновато развёл руками, словно оправдываясь. Его лицо выражало сожаление

— Прости, Алён. У Кристины вчера вечером резко поднялась температура, она вызвала врача, и ей настоятельно рекомендовали остаться дома. Мы пытались найти ей замену, но, к сожалению, не успели. Никто не согласился в такой короткий срок. Сцена пропадает…

— Блядь… — выдохнула Алёна, чувствуя, как новая волна раздражения поднимается в ней, угрожая захлестнуть полностью. — И что теперь делать? У нас же вся сцена построена на взаимодействии четырёх человек. На хуй это всё вообще, если мы сценарию не следуем?! Ебануться…

Но вместо того, чтобы сдаться, она, словно по щелчку, мгновенно вошла в образ и начала играть сцену прямо на ходу, повинуясь внезапному, разрушительному, но творческому порыву. Её внутренняя Алёна слилась с мстительной Кариной.

— Никита, мотор, блядь! — коротко, приказным, стальным тоном бросила она оператору Никите Кошкину.

— Алён, ты чего? Кристины же нет… — пролепетал Никита.

— Похуй, снимай! Всё равно терять нечего! Всё равно всё по пизде уже пошло! Снимай, блядь, не еби мозги! — махнула рукой Алёна.

Подойдя к Вадиму, игравшему Сергея, она выпалила, импровизируя, но вкладывая в каждое слово всю свою ярость и боль, адресованную уже не только Сергею, но и всем новосибирским «аккредитаторам»:

— Ну что, козёл ты эдакий, припёрся? Думал, я тебя тут с распростёртыми объятиями встречу после всего, что ты натворил? Да я тебя, сука, собственными руками задушу! Из-за тебя у меня жизнь по пизде пошла, из-за твоей измены с этой грёбаной Ульяной!

Вадим, игравший Сергея, слегка опешил от такого напора и отхода от сценария, но быстро сориентировался, вспомнив общее описание сцены. Он попытался схватить Алёну за руки, но она резко отшатнулась и нанесла ему серию быстрых, хлёстких ударов, демонстрируя неожиданную силу.

— Не трогай меня, мразь! Ты мне всю жизнь сломал! Из-за тебя я теперь никто! Я — призрак!

Алёна с такой ненавистью посмотрела на Вадима, что тот невольно отступил на шаг. В её глазах действительно читалась неприкрытая, животная ярость, подогреваемая разговором с Ниной о визите преподавателей.

— Карина, послушай… Я не хотел… Ты несёшь чушь! — начал было оправдываться Вадим, следуя общему замыслу сцены.

— Не хотел?! Да ты просто трус и подонок! Ты бросил меня в самый трудный момент! Ты думал только о себе! Да вы все, мрази, одинаковые!

Тут в разговор вмешался Алексей, игравший Виктора, бывшего начальника Карины.

— Карина, успокойся. Сергей уже заплатил за свои ошибки. Сейчас не время для выяснения отношений. У нас есть дела поважнее. Давай решим всё мирно!

— Да пошли вы оба на хуй со своими делами! — крикнула Алёна, голос которой дрожал от гнева. — Вы оба меня предали! Вы оба сломали мою жизнь! Вы — часть этого лживого мира!

Она резко развернулась и с такой силой ударила кулаком по стоявшему рядом старому деревянному столу, что тот с громким треском развалился на несколько частей. Затем Алёна схватила Вадима за шкирку и с нечеловеческой силой швырнула в стену. С Алексеем она проделала то же самое. Её движения были молниеносными и точными. Съёмочная группа замерла в изумлении от её силы и ярости, поняв, что это совсем не игра или, что ещё больше пугало, не совсем игра.

— Вот так вам всем! — прорычала Алёна, тяжело дыша, от чего её грудь вздымалась. — Никто не смеет выёбываться на Карину Вячеславовну Климову, суки! И на Алёну Романенко тоже!

Она тут же осеклась, выйдя из образа, затем посмотрела смущёнными глазами прямо в камеру, за которой сидел Никита.

— Даш, — обратилась она к монтажёру Даше Воробьёвой, — когда будешь монтировать, последнюю фразу можешь вырезать, я из образа вышла. Думала, сгорю щас.

Максим, наблюдавший за этой импровизацией с широко открытыми глазами, долго отходил, поражённый мощью, искренностью и разрушительной энергией Алёны.

— Снято! — наконец неуверенно произнёс он, словно боясь нарушить повисшую в воздухе тишину, звенящим от какого-то странного восторга голосом.

— Ни хуя себе… — только и смог сказать Никита, отрываясь от камеры. — Алён, ну ты пиздец… Сумасшедшая! Но это круто! Наверное, так и оставим!

Алёна тяжело дышала, чувствуя, как по телу разливается неприятная дрожь. Ярость, на мгновение захлестнувшая её, начала отступать, оставляя после себя лишь опустошение и горький, металлический привкус во рту. Она опустила взгляд на свои трясущиеся руки, сжатые в кулаки, и почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Алён, ты… ты в порядке? — осторожно спросил Максим, медленно подходя к ней. В его глазах читалось явное беспокойство, смешанное с нескрываемым удивлением и восхищением.

Алёна молча кивнула, стараясь взять себя в руки. Она чувствовала на себе десятки взглядов членов съёмочной группы. Кто-то перешёптывался, кто-то просто молча наблюдал, но во всех их глазах читалось одно и то же: шок. Шёпот и тишина были густыми, как туман.

— Это было… сильно, Алён. Очень сильно, — неуверенно произнёс Вадим, осторожно поднимаясь с пола и потирая ушибленную спину. — Даже чересчур, наверное. Ты нас чуть не убила!

Алексей, которому тоже досталось от Алёниного гнева, молча кивнул в знак согласия, всё ещё находясь в некотором оцепенении.

— Мне жаль, ребята… Простите, я… Я не знаю, что на меня нашло… — пробормотала Алёна, чувствуя, как к глазам подступают слёзы вины и опустошения.

Она вошла в гримёрную и сорвала с плечиков костюм Карины, в котором та в основном была весь фильм: то самое красное платье и парик с тёмными волосами.

Вернувшись к Максиму, она спросила:

— Макс, а можно… я оставлю платье и парик себе? Мне нужен этот образ. Я чувствую с ним эмоциональную близость.

— Конечно, Алён, без проблем. Карина в фильме всё равно чуть ли не трижды преображается. Считай это боевым трофеем.

— Спасибо, Макс. Ты лучший, — слабо улыбнулась Алёна, чувствуя благодарность за понимание. — Передайте Кристине, что мне без неё тяжело работать. И извините меня за этот пиздец.

Алёна поспешно переоделась в свою обычную одежду, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале. Ей казалось, что в её глазах до сих пор пылает тот гнев, который едва не разрушил декорации. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, но в то же время какое-то странное, мазохистское удовлетворение поселилось глубоко внутри.

Выйдя из гримёрной, Алёна увидела, что съёмочная группа всё ещё переговаривается, обсуждая произошедшее. Она тут же начала записывать Кате Тихоновой голосовое сообщение, в котором слышались остатки нервного напряжения и едва сдерживаемого триумфа:

— Катюш, привет. Ты представляешь, что было на съёмках? Эти уроды из НГУ вчера приезжали на площадку! Нина рассказала, что они меня тут вынюхивали, расспрашивали про меня всякую хрень, как сраные эсэсовцы. Я как это услышала, меня просто трясти начало, как в лихорадке. Потом ещё эта драка… У Кристины температура поднялась, и мне пришлось одной отдуваться за двоих. Я там такого наворотила на импровизации, Макс потом сказал, что это было очень сильно. Мне кажется, я чуть всю площадку не разнесла. Пепельницу швырнула, стол разъебала, каскадёрам пизды дала такой, что у них, наверное, рёбра болят. В общем, полный пиздец. Я сейчас еду домой, мне нужно срочно прийти в себя. Позвоню тебе, как доберусь. Люблю тебя.

Алёна простилась со съёмочной группой, закинула платье и парик в пакет и вызвала в приложении такси.

Машина приехала довольно быстро. Алёна села на заднее сиденье и откинулась на спинку, закрыв глаза. В её голове всё ещё пульсировали обрывки утреннего разговора с Ниной и её же гневные выкрики на съёмочной площадке. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и взвинченной.

Всю дорогу до дома Алёна смотрела в окно, но ничего не видела. Перед глазами стояли лица этих ненавистных преподавателей, их надменные взгляды и едкие слова. Она чувствовала, как внутри неё нарастает ком обиды и злости, который она не успела полностью выплеснуть.

Доехав до дома, Алёна расплатилась с водителем и быстро поднялась на свой этаж. Едва открыв дверь квартиры, она почувствовала, как её снова начинает трясти. Она бросила пакет с костюмом на пол в прихожей и прошла в кухню, где дрожащими руками стала пытаться налить себе воды. Руки её не слушались и тряслись, как у пожилой женщины с болезнью Паркинсона, из-за чего половина воды ожидаемо пролилась на столешницу.

— Да ёб твою мать! — в отчаянии выкрикнула Алёна, с силой ударяя кулаком по столешнице. Дрожащими руками она всё же смогла донести стакан до губ и сделать несколько больших глотков, но это мало помогло успокоить её бешено колотящееся сердце.

Раздался звук сообщения ВКонтакте. Это был ответ от Кати. Она писала: «Алёна, это пиздец… Слов нет… Я не думала, что вроде бы солидные преподаватели могут заниматься такой хуйнёй! Это… я не знаю, на что это похоже… Это ужас! Это настоящее преследование! Держись, солнышко!».

Алёна перечитала сообщение Кати и отправила ей скриншот страницы Дмитриева ВКонтакте. В графе «Семейное положение» у него значилось «Встречается с Ксенией Зайцевой», а дата рождения Афанасия была символичной — 8 марта 1994 года.

«Он, блядь, в отношениях, а позволяет себе грязно хамить девушкам! — приписала к скрину Алёна. — К этой Зайцевой у меня нет претензий, она художница, была моделью. Нормальная дама, я думаю, судя по фото на странице. Это кавалер у неё говно! Сраный лицемер!».

Еле успокоившись, она отнесла сумку с платьем и париком в свою комнату. Поставив её на пол, Алёна села на кровать и закрыла лицо руками. Слёзы полились сами собой, и всхлипы и рёв перемежались фразами:

— Была б моя воля… Я бы… Просто всех их… поубивала!

Алёна долго сидела на кровати, закрыв лицо руками, и беззвучно плакала. Её тело сотрясалось от рыданий. К горлу подступала тошнота, а в голове снова начали мелькать обрывки фраз ненавистных преподавателей. Она чувствовала себя загнанной в угол, беспомощной перед лицом этой несправедливости, этого преследования.

В этот момент, желая, чтобы с ней кто-то разделил её боль, она зашла в переписку ВКонтакте с Игорем Радаевым, 22-летним кареглазым сибирским брюнетом-композитором, жившим в Новосибирске, с которым они активно переписывались после того, как Максим расхвалил его творчество. Игорь попал в проект, потому что Максиму понравилась его музыка, а также немузыкальный контент на YouTube, в частности, шоу «Русский Видеоигровой Задрот» в стиле любимого Алёной AVGN. Алёна мечтала познакомиться с Игорем лично, и он отвечал ей взаимностью. Максим активно пиарил ему Алёну как «питерскую богиню» и заявлял, что они обязательно должны познакомиться, пообщаться и подружиться, поскольку у них одинаковый, оригинальный, нетривиальный взгляд на творчество и мир.

Алёна быстро сделала селфи, на котором её глаза были красными от слёз, а нижняя губа дрожала, и отправила Игорю с подписью: «Игорь, я реву… Они меня достали… Моим съёмкам мешают… Что делать?!».

Почти сразу пришло голосовое сообщение от Игоря, голос которого звучал встревоженно, но решительно, с характерными нотками сибирской суровости:

— Алёна, мать твою за ногу! Что за херня?! Кто тебя обидел?! Ну-ка не реви, на хуй! Приеду в Питер, по попе дам! Прямо по твоей упругой, аппетитной попе! Я не знаю, кто именно и как тебе мешает, но по тому, как ты пишешь, понимаю, что с этим надо бороться, и бороться жёстко! Ты ж сильная что пиздец! Ты богиня, а не плачущая девчонка!

— Но как бороться? Драться? Судиться? Я их из автомата расстрелять хочу! — хриплым от слёз голосом спросила Алёна в ответном голосовом сообщении.

Игорь тут же ответил в голосовом сообщении более спокойно, но с хищной, знающей интонацией:

— В этой борьбе, которая у тебя там разворачивается стопудово, подойдёт любое оружие. И холодное, и, сука, горячее. Смотря ещё, что эффективнее. Выбирай своё оружие, как дуэлянт, который собирается стреляться.

Алёна вдруг оживилась, даже усмехнулась сквозь слёзы. Любопытство пересилило боль.

— Что ты имеешь в виду под «горячим оружием»? — с любопытством, уже почти без слёз, спросила она в следующем голосовом сообщении.

— А какое может быть горячее оружие у, скажем так, секс-символа независимого питерского кино? — соблазнительно, с бархатными нотками, промурлыкал Игорь в ответном голосовом сообщении. — Ты ведь берёшь явно не грудью и задницей, а своей внутренней энергией, которую ты умеешь подчинять себе и выдавать зрителям! Вот и используй это. Помедитируй, разденься… Потанцуй, в конце концов, сними напряжение! Выпусти пар! Это и будет твоим способом ответить, твоим «искусством войны», о котором Сунь Цзы никогда бы не написал!

Спустя пару минут Игорь, словно что-то вспомнив, прислал следующее голосовое сообщение:

— Бля-я-я… Алён, я щас знаешь какую хуйню вспомнил? У меня вот подружка танцует, Настя Семёнова, стрип-пластикой владеет. Это такой топ, я те отвечаю! Вот посмотри, это, конечно, не то, что щас дамочки в стрипушниках танцуют, это другой уровень! И в лэп-дэнс она умеет, и раздеваться может, в общем, по-всякому. Посмотри на её грацию! Это, блин, смертельное оружие, но без Мэла Гибсона!

Он прислал видео, на стоп-кадре которого соблазнительная брюнетка делала какие-то танцевальные движения, а сразу за ним ещё одно голосовое сообщение:

— Кстати, Макс тебе не говорил, что я музыку писал так, что её можно и в отрыве от видеоряда слушать? Вот включи музыку и, скажем, занимайся своими делами. Главное — ритм! Дай себе волю!

Алёна, просмотрев видео, на котором подруга Игоря грациозно танцевала, делая движение из стрип-пластики, вдруг ещё сильнее оживилась. Её глаза загорелись, но уже не яростью, а чистым, пьянящим азартом и холодным расчётом. Игорь, похоже, дал ей ключ.

— Нет, суки! Я не дам вам со мной играть! — тут же взвилась она, поднимая голову и вытирая слёзы, словно стряхивая с себя слабость. — Я вам такое устрою, что вы в начале-середине мая уедете в свой сраный Новосибирск и не сунетесь сюда больше! Вы будете играть по моим правилам! Или я, блядь, не Алёна Романенко!

Ей вспомнились слова режиссёра перед съёмками первых сцен фильма: «Не надо ИГРАТЬ супергероиню. Надо БЫТЬ супергероиней». Она была к этому готова.

Она тут же включила на телефоне тему, под которую её героиня в начале фильма одевается и идёт на работу. Она звучала весьма динамично для стилизации под современную клубную музыку, называлась «Walk of Lady in Red» и была написана Игорем.

Алёна стояла перед зеркалом, раздеваясь и наблюдая, как её обычная, повседневная одежда падает на пол, словно ненужная оболочка, обнажая хрупкое, но сильное тело. В её голове пульсировали слова Игоря о «горячем оружии» и «питерской богине», и она почувствовала, как её гнев трансформируется в чистую, концентрированную сексуальную энергию, которую она должна была направить. Она представила, как каждый из её обидчиков смотрит на неё сейчас, и это было топливом для её движений.

Под музыку она двигалась плавно, будто в танце, но это был танец-ритуал, танец-освобождение. Её руки скользнули по телу, снимая остатки дневного напряжения вместе с одеждой, лаская кожу и возвращая себе контроль и чувственность. Раздевание было медленным, кинематографичным, она не просто снимала ткань — она высвобождала дикого зверя. Она чувствовала, как её тело, на которое покушался Тихонов, становится её оружием, её щитом и мечом. С каждым снятым предметом одежды росла её уверенность, а слёзы сменялись холодной, хищной улыбкой. Когда она осталась в нижнем белье, в её глазах уже горел огонь, а в мыслях пронеслось: «Вы хотели меня унизить? Вы хотели моей слабости? Получите мою силу, мою ярость, моё горячее оружие».

В её движениях не было никакой спешки, только кинематографичная грация. Она чувствовала, как каждый нерв, каждая мышца расслабляются под звуки музыки, а боль и ярость постепенно трансформируются в холодную решимость. Она надела своё выходное чёрное платье, плотно облегающее фигуру, поправила волосы, нанесла яркий, но не вызывающий макияж, подчёркивая глаза, в которых горел огонь, и послала самой себе в зеркале воздушный поцелуй, как новому человеку, готовому к бою.

— О да, детка… — прошептала она, вздыхая. — Настало твоё время…

Затем Алёна подхватила пакет с красным платьем и париком, вызвала в приложении такси до клуба и уверенно, с новой силой и опасной, почти звериной грацией вышла из квартиры, не забыв её запереть.

Всю дорогу до клуба Алёна смотрела в окно, но её взгляд был острым, сфокусированным, как у охотника. В голове продолжала звучать «Walk of Lady in Red», подстёгивая её нарастающее чувство решимости. Она чувствовала, как гнев постепенно трансформируется в холодную ярость, направленную на тех, кто посмел вторгнуться в её жизнь и попытаться её контролировать.

Ни Тани, ни Марины на месте не оказалось. Алёна подошла к Вике. Барменша приветливо посмотрела на неё.

— Викуль, привет. А где Марина и Таня? — спросила Алёна.

— Таня на две недели в отпуск ушла, Марина опять болеет. У нас форс-мажор. Некому танцевать.

— А кто танцевать-то будет? — спросила Алёна.

— А давай ты, Алён, — улыбнулась Вика. — Ты сегодня просто горишь вся. Такая энергетика от тебя идёт. Клиенты будут в восторге. Сцена сегодня твоя.

Алёна задумалась. Внутри неё всё ещё клокотала ярость, смешанная с обидой и желанием отомстить, но уже не с помощью убийства, а триумфом. Предложение Вики показалось ей неожиданным, но в то же время своевременным. Это мог быть её шанс выплеснуть накопившиеся эмоции, направить свою энергию в другое русло, как направила её сегодня на площадке при съёмке сцены с дракой без Кристины, которую она умело сымпровизировала, а также последовать рекомендациям Игоря.

— А кто меня в зале заменит? — спросила она. — Разве только Настя, что ли…

— Да, Настя сегодня одна, но народу не так много. Ты же знаешь, она справится. Лиза Малинина сейчас с переездом разбирается. А ты… ты сегодня просто обязана выйти на сцену. Ты сейчас такая… огненная! — Вика многозначительно посмотрела на Алёну, словно видя её новую, опасную сущность. — Это будет бомба.

— Хорошо, женщина, — хохотнула Алёна, чувствуя, как внутри неё зарождается странное, пьянящее предвкушение и азарт. Она взяла свой пакет с костюмом и направилась в комнату для переодевания.

Там её уже ждала Настя Лапина, вторая официантка с более тёмными волосами.

— Настюш, ты как? Готова побегать? — спросила Алёна.

— Да я-то всегда готова, Алён. Ты как сама? Что-то ты сегодня не очень выглядишь, если честно. Что-то случилось? — обеспокоенно спросила Настя, заметив напряжённое выражение лица Алёны.

— Да так, Настюш, мелочи. Просто день выдался… насыщенным, скажем так. Но сейчас я в порядке. Готова зажечь эту ночь! Зажечь клуб! Зажечь Питер! — Алёна постаралась улыбнуться, чтобы скрыть своё внутреннее волнение.

Настя поправила форменную рубашку, затем вышла и закрыла дверь. Алёна тут же начала раздеваться. Её руки дрожали, когда она снимала платье. В зеркале напротив отражалось её тело, и она на мгновение застыла, рассматривая себя. Это была она — та самая Алёна Романенко, студентка, официантка, актриса, но в её глазах не было прежней неуверенности. В них горел огонь, выжигающий сомнения, словно в камине.

Она взяла из пакета красное платье, ткань которого была прохладной и приятной на ощупь. Оно скользнуло по её коже, облегая каждую линию тела, словно вторая кожа. Она ощущала себя сильной, желанной, опасной. Затем она надела парик — тёмные, как ночь, волосы упали на плечи, создавая совершенно новый образ. Она нанесла яркий макияж, подчёркивая глаза, в которых теперь читалась не столько ярость, сколько холодная решимость. Она была больше не Алёной, а Леди Икс. Несмотря на то что она была похожа на Аду Вонг из Resident Evil, этот образ Алёне начал нравиться всё больше, даже в такой неожиданной ипостаси.

Она включила на телефоне «Walk of Lady in Red» и, закрыв глаза, представила, как её героиня идёт по улице, а все вокруг оборачиваются ей вслед. Она почувствовала, как музыка проникает в каждую клеточку её тела, наполняя её силой и уверенностью. Она была готова к своему дебюту.

Алёна уверенно вышла на сцену.

— Перед вами… Леди Икс! — на ходу с нескрываемым восторгом выпалила Вика, пригнувшись к микрофону на барной стойке.

Алёна пошла по сцене, начиная танец с дефиле. Красное платье облегало её фигуру, словно вторая кожа, а чёрные волосы парика развевались за спиной. В её глазах горел холодный огонь, а на губах играла едва заметная, хищная улыбка. Она не просто танцевала — она проживала роль своей героини, сильной и независимой Карины Климовой, а сейчас Леди Икс, мстящей за обиженную Алёну Романенко.

Музыка перешла в следующий трек, «Lady in Red on Fire», который должен был стать саундтреком к финальной драке в фильме. Закончив проход по сцене, Алёна начала танец. Каждое её движение было наполнено невысказанной злостью и обидой. Она не просто повторяла будто заученные па, она словно выплескивала на зрителей всю ту бурю эмоций, которая клокотала у неё внутри с самого утра, трансформируя боль в искусство.

Танец перешёл в нечто вроде стрип-пластики. Алёна начала кружиться вокруг шеста и совершать различные движения из стриптиза. На неё уставились все, даже Настя, которая остановилась на полпути, неся очередной заказ, поражённая её трансформацией.

Алёна двигалась так, словно рассказывала танцем какую-то историю унижения и триумфа. Она повторяла движения Насти Семёновой из присланного Игорем видео, но добавляла в танец что-то своё, яростное и чисто питерское, с вызовом.

«Вроде ж не танцевала никогда такое, а тут хуяк… Вот это настоящее «горячее оружие», мать вашу! Спасибо, Игорь!» — пронеслось в её голове.

Танец становился всё более откровенным и эмоциональным. Алёна сбросила туфли на высоких каблуках, оставшись босиком на прохладном паркете сцены. Она двигалась с какой-то первобытной страстью, её тело извивалось, словно змея, то плавно скользя по шесту, то резко взмывая вверх. В её движениях читались и гнев, и обида, и какая-то неукротимая внутренняя сила, направленная на пятёрку её обидчиков.

Закончив свой импровизированный номер, Алёна замерла посреди сцены, тяжело дыша и чувствуя, как по её телу струится пот. В зале воцарилась тишина, которую спустя несколько мгновений разорвали оглушительные аплодисменты и восторженные крики. Клиенты клуба были в полном восторге от её неожиданного и невероятно эмоционального выступления.

Вика подбежала к ней с полотенцем и бутылкой воды.

— Алёнка, ты просто невероятна! Это было… это было что-то за гранью! — воскликнула Вика, протягивая Алёне полотенце. — Я никогда не видела ничего подобного. Ты сегодня просто огонь! Клиенты в шоке, в самом лучшем смысле этого слова.

Алёна молча взяла полотенце и вытерла выступивший на лбу пот. Она чувствовала себя абсолютно вымотанной, но в то же время внутри неё царило какое-то странное, почти болезненное удовлетворение.

— Спасибо, дорогая, — ответила Алёна, делая несколько больших глотков воды из протянутой бутылки.

Она притянула Вику к себе и нежно поцеловала в щёку.

— Ты сегодня меня просто спасла, Викуль. Спасибо тебе огромное.

— Да брось ты, Алён. Ты сама себя спасла. Это было… как будто ты всю свою боль и ярость выплеснула на сцену. И знаешь что? Это было невероятно.

Вика лучезарно улыбнулась Алёне, и та почувствовала, как её собственное напряжение немного спадает. Аплодисменты в зале всё ещё не стихали, и некоторые посетители начали скандировать её имя.

Алёна сделала несколько реверансов. К её ногам тут же полетели аккуратные пачки денег. Она положила их на стойку.

— Это всё что, мне? — удивлённо спросила Алёна Вику. — В смысле, деньги эти.

— Конечно, Алён. Это тебе сегодня такая щедрая публика попалась. Ты их просто покорила, — Вика подмигнула ей. — Бери, ты это заслужила.

Алёна собрала деньги и пошла в комнату для переодевания. Настя, вошедшая к ней, услужливо подала ей её обычную одежду и сумку.

— Насть, я психичка? — спросила Романенко. — Я вроде не умею в стрип-пластику и танцы в целом, а тут бах, и выдала…

— Какая же ты психичка? Ты обалденная официантка, а теперь ещё и танцовщица, оказывается, — ответила Настя.

— Не знаю, Насть. Наверное, это был какой-то спонтанный порыв. Вряд ли я смогу повторить это снова, — Алёна пожала плечами, чувствуя, как усталость наконец-то начинает брать своё. Эмоциональное напряжение последних дней и сегодняшний день вымотали её до предела.

Переодевшись, Алёна забрала свою сумку и попрощалась с Настей. Вика уже ждала её у выхода из комнаты для переодевания.

— Алён, ты сегодня просто звезда! — с восхищением сказала Вика, обнимая её на прощание. — Клиенты спрашивали, когда ты будешь танцевать в следующий раз. Я сказала, что ты подумаешь.

— Спасибо, Викуль. Ты меня сегодня очень поддержала, — Алёна искренне улыбнулась барменше. — Я позвоню тебе завтра. И подумаю насчёт танцев.

Она вышла из клуба и снова вызвала такси.

Всю дорогу Алёна молчала, уставившись в окно. Городские огни мелькали мимо, но она их не замечала. В голове всё ещё звучала музыка Игоря, под которую она танцевала, и отголоски восторженных криков из клуба. Она чувствовала себя странно опустошённой, но в то же время какой-то неведомый огонёк продолжал гореть внутри неё.

Приехав домой, Алёна первым делом написала Кате: «Катюш, я тут такое выкинула в клубе… Ты бы видела! В общем, завтра всё расскажу. Спокойной ночи, солнышко. Я нашла своё «горячее оружие», детка!».

Катя ответила почти мгновенно: «Алёнчик, ты меня заинтриговала! Спокойной ночи, моя дорогая. Жду завтрашнего рассказа!».

Затем Алёна записала голосовое сообщение Игорю:

— Слушай, Игорёк, я тебе невероятно благодарна! Ты гений! Я такое выкинула в клубе! Включила твою музыку, надела костюм Карины и… начала танцевать! Я не знала, что могу бахнуть стрип-пластику! Это было так… невероятно! Я выплеснула всю свою ярость, и мне стало так легко, что петь хочется! Спасибо тебе! Ты меня офигеть как спас!

Игорь ответил ей через пару минут, и его голос в ответном голосовом сообщении был довольным и гордым:

— Ну, что я тебе сказал про «горячее оружие»? Вот давно бы так! Ты же питерская богиня! А фирма по производству питерских богинь явно веников не вяжет, так что считай, что ты прошла производственное испытание и боевое крещение. Всё, добрых снов. Нагни там всех своих уродов! Теперь ты Леди Икс, на хуй!

Алёна приняла душ, выпила чашку успокоительного чая и легла спать. Но заснуть долго не могла. В голове снова и снова всплывали лица ненавистных преподавателей, их наглые слова и поступки. Ярость, которую она выплеснула на сцене, немного утихла, но глубоко внутри всё ещё тлело желание отомстить. Она знала, что этот танец был лишь началом. Она нашла своё оружие, и теперь настало время применить его в настоящей войне. Грань между Алёной Романенко и Леди Икс стала призрачной, и в этой размытости таилась её новая, пугающая сила.

Проснулась Алёна от ярких, золотистых, почти осязаемых лучей весеннего солнца, пробивающихся сквозь неплотно задвинутые шторы, из-за чего спальня окрашивалась в триумфальные, кроваво-красные и золотые цвета её вчерашней победы. Эти лучи, казалось, не просто освещали комнату, а прожигали тьму последних дней её жизни — дней унижения, подавленного гнева и ощущения несправедливости. Они сияли, как медали на груди победителя, словно объявляя всему миру: «Она вернулась. Другая. Победившая. Леди Икс, рождённая из пепла».

Её тело, обычно напряжённое и чужое, сжатое страхом и обидой, отзывалось сейчас приятной, почти сладострастной истомой. Это была не просто усталость, а последствие сброшенного с души тяжёлого, грязного, липкого груза вины и бессилия. Её мышцы, задействованные в диком, спонтанном танце, ставшем актом экзорцизма, ныли с победной нежностью, словно напоминая о жестоком, но ошеломительно победном бое, который она дала сама себе.

Обычно её будил назойливый, словно сверло дрели соседа сверху, вонзающееся прямо в мозг, трезвон будильника на телефоне, но сегодня она проснулась сама, за секунду до того, как должен был зазвонить будильник, и это показалось ей странным, почти мистическим, но долгожданным знаком — как будто мир наконец настроился на её новый, соблазнительный, победный ритм, признав её возрождение. Впервые она почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а их неумолимым, всемогущим архитектором.

Она медленно и сладко потянулась, чувствуя каждой клеткой вибрирующую, приятную расслабленность во всём теле, словно после хорошей тренировки или изнурительного, но ошеломительно победного боя. Внутренний голос, долго молчавший под гнётом страха и социальной маски, заговорил с ней властно и холодно: «Ты сделала это. Ты освободилась от своих цепей. Теперь они заплатят. Ты — огонь, и они сгорят».

В памяти тут же всплыли резкие, как вспышки молнии, обрывки вчерашнего вечера: ревущие неоновые огни клуба, пульсирующая басами до боли в груди громкая музыка, написанная Игорем Радаевым, удивлённые, благоговейные, полные трепета лица посетителей и, самое главное, подавляющее, всепоглощающее ощущение внутренней свободы и необузданной женской силы, которое она испытала во время своего неожиданного, неистового, освобождающего танца-протеста.

Алёна, тяжело и судорожно дыша от мощного, очищающего выброса адреналина, стояла посреди сцены. Её тело, разгорячённое до предела, мокрое от пота и сияющее в клубном свете, который подчёркивал каждую каплю влаги на её ключицах, горело огнём выпущенной женской ярости и сексуальности. В зале стояла оглушительная, давящая, благоговейная тишина, нарушаемая лишь её собственным тяжёлым, судорожным, почти звериным дыханием, которое она не могла унять. Она слышала стук своего сердца, звучавший в этой тишине, как победный барабан, возвещающий о новой эре. Каждая клеточка тела Алёны кричала о триумфе, о свершившемся восстании, о том, что она наконец вырвалась из цепей, сковывавших её душу и талант.

Её мысли метались с бешеной скоростью, обращаясь к невидимым врагам: «Это не просто танец. Это казнь. Казнь моей старой, слабой, вечно уступающей версии. И обещание возмездия всем, кто посмел меня сломать. Дмитриев, Рогов, Тихонов, Молоткова, Костенко, вся эта гнилая, насквозь протухшая система… Вы видели это? Вы чувствовали, какую силу вы пытались подавить и обратить в прах? Вы просчитались. Вы проиграли. Я — бомба, которую вы пытались обезвредить, но лишь активировали».

Она подняла глаза и увидела десятки пар глаз, устремлённых на неё. В них не было обыденной похоти или пошлости, присущей ночным заведениям, лишь искренний, неподдельный шок и трепетное восхищение, будто они увидели нечто сверхъестественное, стихийное, явившееся из другого, более яростного мира. Алёна увидела в этих глазах отражение своей новой, грозной, сексуально-хищной сущности.

Вика, выйдя из-за барной стойки, подбежала к ней, пробираясь сквозь ошеломлённую толпу и протягивая полотенце и воду. «Алёнка, ты просто невероятна!» — её слова звучали как эхо в опустевшей голове Алёны, как подтверждение приговора. Это был её настоящий, жестокий триумф. Не на съёмочной площадке, не перед камерой, а здесь, на маленькой клубной сцене, где она была не актрисой, а самой собой — яростной, свободной и непокорной, обнажённой до предела эмоций и желаний.

Именно в тот момент, на этом небольшом пятачке света, окружённая темнотой зала, она почувствовала, что её ярость боль и обида — не слабость, а невероятный, неисчерпаемый источник силы, который она может контролировать и использовать в качестве оружия, щита, пламени и самой откровенной, роковой приманки. Её танец был исповедью и криком души, протестом против всех, кто пытался её сломить. Она не просто танцевала. Она судила и казнила обидчиков в каждом резком движении бедра, в каждом шаге голыми ногами по полу сцены. Она извивалась, изгибалась, и каждое движение было вызовом, обещанием и жестокой насмешкой. Она боролась, и сейчас, после боя, чувствовала себя победительницей, воскресшей богиней отмщения, имя которой — Леди Икс — дала ситуация. Она будто родилась заново, и её первым именем было «Свобода».

Она лениво перевернулась на живот, уткнувшись лицом в мягкую подушку. Вместо привычной давящей, колющей головной боли в висках пульсировала тёплая, приятная усталость. В комнате пахло весной, чистотой и её любимым цветочным гелем для душа, запах которого смешивался с едва уловимым ароматом мужского одеколона, принесённого с собой из клуба, что было ещё одним трофеем с поля боя.

Алёна взяла телефон и первым делом проверила сообщения. Несколько скучных, бесполезных уведомлений из университетского чата, пара лайков под её вчерашним постом в Инстаграме и долгожданное, наполненное жизнью, тревожной нежностью и любопытством сообщение от Кати: «Доброе утро, моя сладкая! Ну, рассказывай, что там вчера такое было? Я всю ночь не спала! Ты же не натворила чего-нибудь совсем уж безумного? Я чувствую, что родилась новая звезда или скорее новый демон!».

Алёна улыбнулась, представив нетерпеливое, любопытное, чуть напуганное и бесконечно любящее лицо Кати. Она быстро напечатала ответ: «Доброе утро, солнышко! Сейчас всё расскажу, сядь крепче, а то упадёшь и сломаешь себе что-нибудь! Это было просто нечто! Рождение чего-то нового, сильного и очень злого, что готово к войне!».

Затем она нажала на микрофон и начала запись длинного, эмоционального голосового сообщения с театральными паузами и драматическими интонациями:

— В общем, приехала я в клуб, а на сцене для танцев ни Тани, ни Марины нет. Вика говорит, Таня в отпуске, Марина заболела. А танцевать-то некому. И тут Вика мне так невзначай предлагает: «А давай ты, Алён?». А я никогда в жизни вот так, на сцене, перед сотней незнакомых глаз, не танцевала. Меня чуть не разнесло, но что-то внутри горело, требовало выхода. Волнительно было, как перед прыжком в бездну, где либо разобьёшься, либо полетишь! Но знаешь, у меня внутри такая злость кипела, такая обида на этих козлов из Новосиба, на их наглость, лживые глаза и безобразное поведение, что я вдруг подумала: «А почему бы и нет? Что я теряю? Затрахало прятаться, быть удобной или слабой!». В общем, я надела это красное платье своей героини, словно боевые доспехи, парик, накрасилась поярче, как для финальной битвы, включила трек из фильма, «Walk of Lady in Red» который, и вышла на сцену. Вика ещё так эффектно, как комментатор в реслинге перед выходом чемпиона, объявила: «Перед вами — Леди Икс!». Кать, ты бы видела эти глаза! Ни одна душа не моргала, воздух сгустился от шока! Все просто опешили. А потом заиграла «Lady in Red on Fire» — ну, трек из фильма ещё один, он будет на финальной драке играть. И тут меня понесло… Я почувствовала, что моё тело — это не я, а сосуд для этой ярости. Я начала танцевать, но это был не просто танец, это был какой-то выплеск всего, что у меня внутри накопилось за эти дни. Вся моя злость на этих преподов, вся обида за меня, Надюху, Ксюху и остальных сломленных студентов, всё это вылилось в какую-то дикую, необузданную, сексуально-агрессивную энергию. Я там такое вытворяла… Это была и стрип-пластика, вдохновлённая видео с танцами подруги моего композитора, хотя я никогда в жизни этого не делала, и какие-то просто безумные, яростные, спонтанные движения, словно я сражалась с невидимым врагом. Я даже туфли скинула и босиком танцевала, чтобы чувствовать пол, чтобы заземлить свою ярость, чтобы быть ближе к земле! Я чувствовала себя свободной, как никогда! Я была громом, молнией и ураганом в одном лице!

Алёна сделала небольшую паузу, тяжело переводя дыхание от нахлынувших воспоминаний о вчерашнем, словно снова переживая этот экстаз, и продолжила более взволнованным, победным, почти торжествующим, дрожащим от гордости голосом:

— В общем, когда музыка закончилась, в зале стояла гробовая, давящая тишина. А потом как взорвались аплодисменты! Люди кричали, хлопали, деньги на сцену бросали, словно жертву богине. Вика потом сказала, что они в шоке были, в самом лучшем смысле этого слова. А я… Я чувствовала себя такой… опустошённой, словно после очистительного пожара, но в то же время какой-то невероятно сильной. Как будто я всю свою боль и злость оставила там, на сцене, а вместо них получила силу, которой можно соблазнять и убивать. Это было первое моё настоящее сражение, и я победила! Я больше не дам им себя сломать!

Через три минуты пришёл ответ от Кати. Она тоже записала долгое, восторженное, задыхающееся от эмоций голосовое сообщение. Её голос был на грани срыва.

— Алёнчик, ты просто сумасшедшая! В самом лучшем смысле этого слова, конечно! Ты богиня, чёрт возьми! — говорила Катя, и в её голосе слышалось неподдельное, оглушительное восхищение, смешанное с лёгким шоком и гордостью за подругу. — Я сижу тут и просто не могу поверить своим ушам! Ты, никогда в жизни не танцевавшая на сцене, вдруг выдала такое! Да ещё и стрип-пластика! Это ж просто огонь! Ты меня просто убила наповал! Это же надо было так себя выпустить! Я сейчас сижу и плачу от гордости за тебя! Я всегда знала, что в тебе скрывается какая-то невероятная, вулканическая сила, но чтобы вот так… Ты просто взяла, бросила вызов всем своим демонам и победила их! Алён, ты просто героиня! Или скорее Леди Икс в действии, во плоти! Не просто в кино каком-нибудь, а в жизни, прямо сейчас!

— Да уж, Катюш, я сама до сих пор в шоке, если честно! — проговорила Алёна, улыбаясь своему отражению в потолке. Она почувствовала, как тёплая, целительная волна гордости разливается по её телу от слов поддержки лучшей подруги. — Но знаешь, мне действительно стало легче. Как будто я скинула с себя какой-то тяжёлый, грязный, смердящий груз, словно кожу старой, больной змеи. Я готова к продолжению боя. И теперь я знаю, как нужно драться, чтобы победить. Это будет война на их территории, но по моим правилам, с моей новой силой.

Она покрепче взялась за телефон, с удовлетворением осознавая свою новую власть, и принялась просматривать вчерашние фотографии и видео, которые успели появиться в ВК. Кто-то из посетителей клуба всё-таки заснял фрагменты её выступления. Алёна с удивлением отметила, с какой страстью, дикой, неприкрытой энергией и сексуальностью, граничащей с яростью, она двигалась. На экране телефона была не та замученная и уставшая, бледная, напуганная Алёна Романенко, которую она привыкла видеть в зеркале. Там была Леди Икс — уверенная в себе, сильная и даже немного опасная, с хищным, манящим блеском в глазах. Она была опасной красотой, воплощённой местью. Воительницей, вышедшей на тропу войны.

Ссылку на одно из видео она торжественно скинула Кате, как доказательство своего перерождения.

— Вот это да! — тут же пришло голосовое сообщение от Кати. Её голос звучал, как у фанатки на концерте. — О Боже! Алён, ты просто огонь! Пламя, что сжигает всё на своём пути! Я посмотрела это видео несколько раз, и каждый раз у меня мурашки по коже бегут. Ты выглядишь как богиня, спустившаяся с Олимпа для отмщения! Это была не ты! Вернее, это была ты, но какая-то совершенно другая. Такая… опасная, уверенная, такая сильная. Эта Леди Икс прямо ожила, и она голодна! Мне кажется, тебе стоит почаще выпускать её на свободу. Она тебе идёт! Она тебе офигеть как необходима!

Алёна улыбнулась.

— Сама удивляюсь, Катюш, как я вдруг на это решилась, — проговорила Алёна вслух, задумчиво глядя на экран телефона. Слова подруги отозвались в ней приятным, обнадёживающим, почти исцеляющим теплом. — Может, ты и права… Может, иногда и стоит выпускать эту Леди Икс наружу. Особенно в не самые лучшие дни, когда чувствуешь, что тебя хотят сломать. Она мой щит, моё оружие и моя маска, Катюш! Так… Я приду в универ, и ты увидишь меня другой. Абсолютно новой, не терпящей несправедливости и готовой дать сдачи. В роковой вечер погибла серая мышь, родилась девушка-воин. И её война начинается сегодня. Целую, сладкая моя!

Алёна отложила телефон и решительно встала. На её лице застыло выражение холодной, расчётливой решимости и хищного предвкушения. Она подошла к шкафу, открыла его и долго стояла, критически, как художник, смотрящий на холст, или полководец, выбирающий оружие для боя, глядя на свои вещи. Обычно она выбирала что-то простое и удобное, чтобы не привлекать лишнего внимания, чтобы слиться с толпой, стать невидимкой и не стать мишенью. Но сегодня всё было по-другому, этот период жизни словно бы закончился, кокон словно бы был сброшен, разорван. Сегодня она хотела быть замеченной, быть настоящим, соблазнительным, смертоносным оружием. Сегодня она хотела быть Леди Икс, которая не прячется, а ослепляет и уничтожает, используя свою красоту, как приманку.

Она достала из шкафа облегающую, как вторая кожа, чёрную, плотную футболку с принтом Depeche Mode, намекающую на некоторую мрачность, бунтарство, скрытую глубину и сложный внутренний мир, и дерзкую, опасно короткую, красную, под цвет ярости, крови, страсти и возмездия, мини-юбку. Её руки, ещё недавно дрожащие от гнева, двигались плавно и уверенно, когда она снимала с себя домашнюю футболку и штаны. Романенко чувствовала, как её обычная, повседневная одежда падает на пол, словно ненужный, сгнивший кокон, из которого выпорхнула бабочка-хищница, обнажая её хрупкое, но невероятно сексуальное, подтянутое и сильное тело, полностью готовое к бою и охоте.

Под музыку, звучащую в голове, словно саундтрек к её личному, роковому фильму, третьекурсница двигалась плавно, будто в танце. Её руки скользнули по телу, снимая остатки дневного напряжения вместе с одеждой. Она надела футболку с принтом Depeche Mode, которая плотно облегала её грудь, подчёркивая её красивые формы, затем натянула красную мини-юбку, которая игриво и дерзко заканчивалась там, где начиналось самое интересное, и подчёркивала длинные, бесконечно стройные, сильные ноги, созданные для шага победительницы. Она нанесла лёгкий, но чёткий макияж, сделав акцент на глазах, в которых теперь горел огонь холодной, расчётливой решимости и хищного блеска, и подкрасила губы красной, матовой помадой, цветом своего нового, опасного образа. Выглядела она настолько соблазнительно и уверенно, что ей хотелось поцеловать саму себя, новую и победоносную, в отражении.

— Женщина, ты охуенна, — объявила Романенко своему отражению в зеркале, и в её глазах не было и тени прежней неуверенности. Она чувствовала себя хищницей, вышедшей на охоту, идущей мстить, используя всю свою обретённую женскую силу, как главное оружие, как невидимый кинжал.

Она закинула платье и парик в рюкзак, сложив их в пакет, надела свои любимые дерзкие ботинки, будто созданные для твёрдого шага по головам врагов, и ветровку и уверенно, с высоко поднятой головой, вышла из квартиры. Её походка изменилась — она стала более пружинистой, уверенной, почти кошачьей, как у охотницы. Сделав селфи в новом, боевом виде, словно посылая вызов всему миру, она скинула его Сергею Захарову, старосте её группы. Подпись к фото гласила: «Серёг, зацени! Я готова к бою и не намерена отступать! Ждите Леди Икс!».

Серёга ответил почти мгновенно: «Еба… Алёна, мать твою за ногу! Ты что, совсем с ума сошла? Это кто вообще? Ты так выглядишь… Вау! Это точно ты? Тебя подменили?! Я в шоке, на хуй!». Алёна удовлетворённо усмехнулась, ощущая прилив силы от его ошеломлённой реакции и предвкушая реакцию одногруппников. Она знала, что сегодня в университете произведёт фурор, заставит всех говорить только о себе, и это было частью её плана — использовать своё преображение как первый психологический удар по системе и её представителям, как шоковую терапию.

Доехав до университета на автобусе и подойдя к зданию, Алёна почувствовала, как её охватывает странное, пьянящее волнение, смешанное с предвкушением охоты, как сжимается внутренняя пружина. Обычно она заходила сюда с мыслями о предстоящих скучных, выматывающих лекциях и семинарах, но сегодня всё было по-другому. Сегодня она шла сюда не как Алёна Романенко, уставшая студентка, подрабатывающая на съёмках, которую можно обидеть, а как Леди Икс, готовая дать отпор любому, кто посмеет её обидеть или попытается контролировать её жизнь и талант.

* * *

Алёна, идя по коридору, увидела висящее на стене расписание. Она быстро пробежала глазами по нему и заметила, что сегодня у 521-й группы, будущих магистров, стоит пара по процессуалке, которую ведёт Рогов. Улыбка, как оскал хищника, скользнула по её губам. Она знала, что у неё есть подруга на пятом курсе, Люда Казакова, которая не далее как вчера жаловалась на этого преподавателя, на его садистские наклонности и любовь к публичному унижению студентов. Это был шанс не только собрать информацию, но и найти надёжного, верного союзника, сестру по оружию среди друзей в вузе.

Алёна направилась в ту сторону, где обычно собирались пятикурсники, и вскоре увидела Люду. Та в своём строгом, но элегантном костюме казалась хрупкой и уставшей, как птица, попавшая в бурю, а её глаза выдавали бессонную ночь. Но в её глазах Алёна всегда видела скрытую силу, которую хотела пробудить, защитить и разделить, превратив её в боевую ярость.

— Привет, Людок! Как дела? Ты прямо светишься! Или это я? — бодро, с нескрываемой энергией и какой-то особенной, почти интимной, заговорщицкой, боевой интонацией поздоровалась Алёна, подойдя ближе, чем обычно, и слегка задержав взгляд на губах Люды, подкрашенных розовой помадой, словно нежный, ранимый бутон розы, который Алёна была готова защитить от шипов.

Люда, увидев Алёну в её новом, дерзком, откровенно сексуальном и властном образе, словно воительницу в боевом раскрасе, широко распахнула глаза, не веря увиденному. В её глазах читался не просто шок, а ошеломляющее, почти ревностное восхищение и гордость. Она видела, что в Алёне что-то сломалось, и на свет вышло нечто совершенно новое, опасное и прекрасное, хищное и свободное.

— Алён, привет, дорогая! Обалдеть, это ты? Ты такая… крутая! Невероятно дерзкая! Твоя энергетика просто сбивает с ног! Эта твоя мини-юбка — просто преступление против университетских правил! Мне очень нравится! Просто секси! А у меня дела, если честно, не очень, просто ад, Рогов меня доконает! — ответила она, не в силах оторвать взгляд от подруги, оценивая каждую деталь её «боевого наряда».

— Почему? Что случилось? Рассказывай! Я слушаю тебя, моя дорогая, и хочу помочь! — участливо, но с нотками хищной решимости потребовала Алёна.

— Да вот, Рогов сегодня ведёт, у нас процессуалка. Ну, ты его знаешь. Он просто издевается над нами, как грёбаный король Топсед Седьмой из Королевства кривых зеркал! Высмеивает нас! Все эти его мерзкие намёки, унижения… Говорит, что мы ничего не знаем, ничего не понимаем, что мы говно, а не юристы, и никому не светит работать в этой сфере. И вот этот его мерзкий, скрипучий, злорадный смешок, когда он кого-то подкалывает… Я уже не могу, если честно, заебал, козёл. Я готова его убить! Сегодня еле заставила себя прийти на пару. Я боюсь этого урода! А у вас как с ним?

— У нас он вроде бы ведёт, но не так часто бывает, — ответила Алёна. — Так-то у нас, помимо Юли Чернышовой, процессуалку ведёт Александр Петрович Алексеенко. Ну, ты знаешь, наш, хороший. Но с нашими баранами из НГУ мне уже всё ясно. Они — одна гнилая система. Они позавчера на съёмочную площадку ко мне приезжали, представляешь? Искали меня, расспрашивали про меня всякую хрень, как гестаповцы сраные. Просто пиздец. Устраивают, суки, слежку, преследование! Им больше заняться нечем?!

— Да ладно?! Не может быть! Офигеть! Это же полный криминал! — ахнула Люда, прикрыв рот рукой. — Они там совсем уже оборзели, берега попутали, что ли? Это же полное нарушение всех этических норм! Преследование! Чистой воды травля, блядь, за которую можно спокойно подать в суд!

— Вот именно! — Алёна подмигнула Люде, и её глаза озорно и хищно сверкнули блеском её вчерашней Леди Икс. — В общем, у меня есть план, как с ними разобраться. Кардинально, изящно и публично! И он тебе точно понравится. Я знаю, что Рогов тоже от этого Дмитриева зависим, потому что все они приехали по одному договору аккредитации. Они одна цепь, и я собираюсь сломать её с первого звена! И я вот думаю, они заодно, как шайка, как ОПГ или мафия, приехавшая, чтобы установить здесь свои правила!

Люда с внезапно вспыхнувшим большим, лихорадочным интересом посмотрела на Алёну. Впервые за последние дни почувствовала не просто надежду, а жажду отмщения.

— План? Какой? Расскажи! Я очень хочу услышать! Я готова помочь! Чем угодно! Я буду твоим солдатом, моя дорогая, твоим оруженосцем!

— Сначала мы разберёмся с Дмитриевым. С врагом, сука, номер один, самым мерзким и наглым! Поставим его на место, а заодно унизим, макнём его в его же дерьмо, публично и красиво. А потом… А потом заставим Рогова пожалеть о том, что он вообще когда-либо что-то делал в этом универе, да и вообще родился на свет, козёл вонючий! — Алёна заговорщицки улыбнулась, и её улыбка несла в себе угрозу, словно лезвие ножа. — Но это уже после того, как он пройдёт мою «проверку». Он будет умолять о пощаде. И с остальными то же самое будет. Мы устроим им всем второй Освенцим — лагерь перевоспитания для моральных уродов! Мы их сломаем, как спички! Насмехаться над нами ни одна сука не будет!

Люда, заинтригованная, словно ребёнок перед фокусником, крепко обняла Алёну.

— Алён, я тебе верю. Я знаю, ты можешь всё. Ты — моя сила, моя героиня, явившаяся спасти нас всех! — прошептала она, уткнувшись лицом в её мягкую, пахнущую весной шею. — Говори, что делать. Я с тобой до конца. Клянусь тебе!

Они немного пошептались, обсуждая детали, кивая и обмениваясь многозначительными взглядами, словно заговорщики, планирующие государственный переворот, а затем Алёна снова крепко обняла подругу на прощание.

— Всё, мне пора. Держись, Людок. Скоро всё изменится, и мы будем смеяться последними, громко и торжественно, — прошептала Алёна, всё ещё нежно обнимая Люду. Она поцеловала её в щеку, задержавшись на мгновение, передавая ей свою уверенность и непоколебимую силу. — Всё, давай, люблю-целую-обнимаю. До вечера.

Люда, тронутая такой нежностью и силой, исходящей от Алёны, ответила:

— И я тебя, дорогая! Ты моя героиня навсегда! Иду за тобой, куда прикажешь!

Алёна, сияя от предвкушения своей игры, поспешила дальше.

Поднявшись на свой этаж и дав пять всем однокурсникам с потока в коридоре, чего никогда раньше не делала, демонстрируя свою новую открытость и уверенность, Алёна зашла в туалет и снова осмотрела себя. Она была идеальна для этой миссии, словно оружие, выкованное для единственного удара, поэтому просто не могла на себя наглядеться.

— Женщина, ты охуенна! — повторила она себе.

Выйдя из туалета, Романенко вернулась к однокурсникам.

— Серёж, как тебе? — подойдя к Захарову, спросила она.

— Еба… — «уронил челюсть» Серёга. — Ты фотку кидала, а я не поверил сначала, что это ты, Алён. Охуенно выглядишь. Прямо как с обложки журнала, как настоящая звезда!

— Да ладно тебе, Серёг, я просто решила немного сменить имидж. Надоело быть серой мышкой, пора стать красной молнией, которая может въебать так, что мало не покажется, — Алёна подмигнула старосте. — Так, какая там пара первая, Серёж?

— Уголовка у Дмитриева. Семинар. Этот усатый снова якобы заменяет Сергеева, хотя Алексей Саныч никакого разрешения на это не давал, — ответил Захаров, с ненавистью глядя на электронные часы над дверью крыла, отведённого для них и более старших курсов.

Как только Серёга произнёс имя Дмитриева, вся клубная эйфория, которую чувствовала Алёна вчера, мгновенно схлынула, оставив после себя лишь холодную, кристаллическую ярость. Алёна почувствовала, как её кровь становится льдом, а сердце превращается в кусок твёрдого, бьющегося гранита.

«Дмитриев, сука… — подумала она. — Вот первая причина того, что я пряталась, что боялась, что считала себя сломленной… Он — символ их гнилой власти, которую они используют для подавления, для травли. А ещё он — грязный, мерзкий ублюдок, который пристаёт к девочкам и лезет в мою личную жизнь. Он посмел приехать на мою съёмочную площадку, мой единственный островок свободы, и ебать мозги людям, которые меня любят и уважают. Он перешёл черту. И за это он заплатит!». Её взгляд стал твёрдым, как сталь, а улыбка исчезла, уступив место хищному оскалу.

— Он охренел совсем, что ли? Какого хуя он опять пары, которые должен вести Алексей Александрович, оккупирует?! — чуть ли не завелась Алёна, но тут же взяла себя в руки, сжимая кулаки. — Я его убью на хер! Он и его подпёздыши позавчера в мой выходной от съёмок на площадку съёмочную приходили и ебали мозги всей съёмочной группе, спрашивали про меня! Что им, блядь, надо, Серёж?! Я же не преступница, не какая-нибудь алкашка или маргинальное быдло! Я буду его смертью!

— Да хуй его знает, Алён. Но вели себя они реально как мудаки. Как будто ты спиздила что-нибудь или убила кого-то! Вчера вообще весь универ гудел, что эти ушлёпки из НГУ на съёмочную площадку к тебе ездили. Все в шоке были. А этот Дмитриев ещё вчера на перемене к нашим девочкам приставал, всякую хуйню говорил, отпуская мерзкие, сальные намёки, которые доводили их до слёз, — с возмущением ответил Серёга.

— Ах он сука… Убью на хер! Он будет первым в моём списке трупов! — прошипела Алёна от нескрываемой, клокочущей злости. Внутри неё снова начала подниматься та самая волна гнева, которую она вчера вечером выплеснула на сцене клуба. Но теперь это была не слепая ярость, а холодная, расчётливая, хирургически точная злость, которую Романенко намеревалась направить на реализацию своего безумного плана. — Ну ничего, у меня для этого усатого козла сегодня найдётся пара ласковых, которые этот пидорас до смерти не забудет, блядь. И очень яркая приманка, которая сведёт его с ума, заставит его потерять контроль, а потом с позором сбросит с трона. Пошли, Серёж. Посмотрим, как он «обрадуется» меня видеть.

Алёна решительно направилась к аудитории, где должна была проходить пара по уголовному праву. Её шаги были твёрдыми и уверенными, как марш воительницы. Серёга, удивлённый её внезапной сменой настроения и её новым, устрашающим образом, словно она превратилась в совершенно другого человека, поспешил за ней. По дороге они встретили ещё несколько одногруппников, которые с изумлением и восхищением смотрели на Алёну, словно на топ-модель с обложки какого-нибудь Vogue, спустившуюся с подиума в университетский коридор.

— Алёна, это ты?! — воскликнула Оля Пахомова, обычно тихая и незаметная девушка с их потока, которая особо не разговаривала. — Ты так круто выглядишь! Прямо огонь! Я влюбилась!

— Спасибо, Оль. Просто решила немного измениться, перестать прятаться, быть собой, — с улыбкой, в которой сквозила уверенность, ответила Алёна, чувствуя, как её сила растёт с каждой секундой, подпитываясь восхищением и завистью.

Подоспела Катя. Она была шокирована, буквально ошеломлена образом Алёны, увидев его вживую.

— Привет, солнышко моё, — кокетливо, с хитринкой улыбнулась Алёна. — Что, образ понравился? Это мой боевой режим. Режим Леди Икс.

— Девочка моя… Ты… Ты просто… бомба! Богиня! — выдохнула Катя, буквально застыв на месте и не отрывая взгляда от Алёны. Её глаза расширились от изумления и восхищения, а на щеках заиграл румянец. — Я знала, что ты можешь быть крутой, но вот чтобы настолько… Алён, ты выглядишь потрясающе! Этот образ тебе невероятно идёт. Это… это просто… У меня нет слов! Это абсолютная победа!

— Спасибо, дорогая. Ты тоже, как всегда, великолепна, — игриво улыбнулась Алёна.

Подруги дошли до аудитории и зашли в неё. Никого ещё не было, но аудитория была распахнута.

— Катюш, хочешь на кое-что посмотреть сегодня? — хитро, с лукавым прищуром улыбнулась Романенко. — Это будет нечто удивительное. Я такое придумала… Это будет смесь трагедии с комедией. Я буду укрощать наших новосибирских мучителей. Начнём с нашего таракана. Точнее, не просто укрощать, а…

Она прошептала Кате на ухо слово, от которого у той загорелись глаза, а щёки покраснели от шока и восторга.

— Алён, ты… Ты серьёзно? Ты точно Леди Икс, настоящая дьяволица! — прошептала Катя в ответ, с трудом сдерживая смех, который так и рвался наружу. — Это же… Это будет просто эпично! Я даже представить себе не могу его лицо!

— Вот увидишь, моя хорошая, — Алёна подмигнула подруге. — Сегодня он запомнит эту пару на всю свою оставшуюся жизнь. И не только он. Это ещё только начало! Он эту войну начал, а я закончу. На условиях полной, блядь, и безоговорочной капитуляции его самого и его сектантов.

Она вышла в коридор и встала у двери в выжидающей, грациозной, нарочито демонстративной позе, опершись на дверной косяк, как стриптизёрша, опирающаяся на шест, демонстрируя свой новый образ. Мимо прошёл сам Афанасий Дмитриев со своим бессменным дипломатом, как скучный, серый чиновник, не готовый к такому удару.

— Здравствуйте, Афанасий Александрович, — улыбнулась она, и её улыбка была яркой, как её красная помада, но абсолютно холодной, как сталь, и опасной, как оскал пантеры.

— Алёна Дмитриевна? — растерянно, с явным внутренним сбоем переспросил Афанасий, явно не узнавая уставшую, бледную, вечно прячущуюся студентку в этой соблазнительной, властной и уверенной в себе девушке. Его взгляд скользнул по её красной мини-юбке и высоким ботинкам, задержался на линии бедер, на изгибе стройных ног, и только потом поднялся к яркому макияжу и красной помаде. В его глазах читалось непонимание, смешанное с лёгким испугом, а также проснувшимся неприкрытым, животным интересом и желанием, которое он тщетно пытался скрыть.

— Да, это я, Афанасий Александрович. Не ожидали меня увидеть такой? Я решила, что пора немного преобразиться, сбросить, так сказать, старую кожу, чтобы вы могли увидеть мою новую, настоящую сущность, — с лучезарной, но в то же время немного зловещей улыбкой ответила Алёна. Её поза была нарочито расслабленной, но в каждом её движении чувствовалась скрытая, опасная, взведённая пружина.

— Вовсе нет. Вы выглядите… весьма эффектно. Необычно. Даже… слишком взрывоопасно для стен этого учебного заведения.

— Благодарю, Афанасий Александрович. Я решила, что пора внести немного красок в серые университетские будни, раз уж серые мыши вам не интересны. Кстати…

Алёна сделала шаг ближе, сокращая расстояние до интимного минимума и, излучая тонкий, дразнящий, гипнотический аромат дорогих духов, прильнула к уху Дмитриева, снизив голос до интимного, почти ласкового шёпота, от которого у него по спине пробежал холодок возбуждения и страха:

— С вами желает познакомиться одна яркая, потрясающая девушка. Она будет для вас… откровением, которое вы запомните навсегда. Она перевернёт ваше представление о женщинах, праве и жизни в целом.

Дмитриев явно напрягся. Его мозг лихорадочно искал подвох, а взгляд быстро забегал по коридору, словно он искал подвох или свидетелей этого интимного момента, пытаясь отстраниться, но не в силах оторваться от манящего запаха и опасной близости Алёны.

— Какая девушка, Алёна Дмитриевна? Я не понимаю… — пробормотал он, пытаясь сохранить видимость спокойствия, но его голос слегка дрожал от волнения, интриги и предвкушения.

— Моя давняя любимая подруга из Москвы. Очень влиятельная. Настоящая леди, но с дьявольским огоньком в глазах. Зовут её Лариса… Баринова. Она имеет связь с образовательной сферой, притом довольно тесную, а сама работает в развлекательной. Она девушка-загадка, этакий феномен для сферы высшего образования.

— Лариса… Баринова? — переспросил Дмитриев, брови которого слегка сдвинулись от напряжения. Он явно пытался вспомнить, встречал ли он когда-нибудь в своей жизни женщину с таким именем, связанную с образованием и развлечениями одновременно. Интрига возросла, захлёстывая его с головой.

— Да, Лариса Баринова. Автор ряда научных работ по юриспруденции, философии, психологии и ещё ряду дисциплин. И это в её-то двадцать шесть! Вы с ней почти ровесники. Она настоящий самородок! Кандидат юридических наук, который может вскрыть все ваши тайны, как консервную банку!

— Ого! — невольно вырвалось у Дмитриева. — В двадцать шесть лет такой багаж знаний? Весьма впечатляет. Я люблю умных женщин. И какое отношение она имеет ко мне?

— Лариса видела ваш видеоблог, где вы говорили о преподавании и его подводных, а также, простите за каламбур, надводных камнях. Она понимает вас, как никто. Ваши трудности, вашу миссию. Она видит в вас потенциал, который вы сами не замечаете. И в отрасли права, именуемой «уголовное право», она разбирается, как в одежде или личных отношениях. Я вам гарантирую, общение с Ларисой вам понравится. Она хотела бы провести с вами время в приватной, доверительной обстановке. Очень доверительной. С глазу на глаз.

— А конкретнее? Что значит «доверительной»? — спросил Дмитриев. Его усы дёрнулись от любопытства, а глаза горели алчным огнём.

— В более уединённой, располагающей к общению, к серьёзной, но приятной и продуктивной беседе, которая может решить ваше будущее. Она очень любит элитные заведения, потому что сама девушка, снова простите за каламбур, «элитная». Думаю, вы поймёте, почему так. Она вращается в высшем обществе, ценит свой комфорт и может оценить ваш статус. Она может быть очень полезна.

— Понимаю… — протянул Дмитриев, задумчиво поглаживая свои усы. В его глазах мелькнул нескрываемый интерес, смешанный с лёгкой тревогой, страхом того, что Алёна может узнать о его девушке Ксении Зайцевой. Но жажда карьерного роста и соблазн оказались сильнее. — И когда же эта… Лариса хотела бы встретиться? Мне не терпится с ней пообщаться, обсудить процессуальные вопросы!

Алёна отчеканила, разделяя слова, словно рубя воздух клинком, не давая усачу опомниться:

— Сегодня. Вечером. Насчёт места ещё подумает. Вы готовы? К такому-то… кардинальному, судьбоносному повороту событий, который может изменить вашу жизнь?

— Если так подумать, то для пополнения багажа знаний в разных сферах жизни… И, собственно, обмена опытом… Всегда готов. Это будет честью.

— Отлично, Афанасий Александрович. Тогда ждите от меня сообщения ближе к вечеру. Уверена, Лариса будет рада такому быстрому согласию. А теперь, прошу прощения, пора на пару, — Алёна грациозно посторонилась, пропуская слегка опешившего, погружённого в мысли о «Ларисе» Дмитриева в аудиторию. Сама же она задержалась на пороге, бросив мимолётный взгляд на Катю, которая прятала улыбку за рукой, чуть ли не давясь смехом от восторга.

Спустя пару секунд Алёна зашла в аудиторию и приземлилась рядом с Катей.

— Что ты ему наговорила, Алён? Что бы там ни было, ты просто гений! — шепнула Катя с сияющими глазами. — Я не знаю, что ты там придумала, но это просто… волшебно! Он весь дрожит, как осиновый лист!

— Прямо как и ты, моя маленькая милая принцесса, — кокетливо улыбнулась Алёна. — Он купился. Попался на крючок, как огромный сом, клюнувший на блестящую приманку. Теперь ему не отвертеться. Он пойдёт туда, куда я скажу.

Пара прошла как обычно, лениво, словно на автопилоте. Не спасал даже тот факт, что Дмитриев старался сохранять динамику. Его мысли явно витали вокруг Ларисы Бариновой, её научной степени, молодости и загадочности. Но Алёна была полна решимости воплотить свой план в жизнь. Она внимательно наблюдала за Дмитриевым, который, казалось, был немного рассеянным и несколько раз сбивался, рассказывая о нюансах квалификации кражи, путая всё, о чём рассказывал. Его голова была забита мыслями о Ларисе. Алёна не стеснялась его поправлять и дополнять, демонстрируя не только свою привлекательность, но и превосходство в знаниях, тем самым окончательно ломая его как преподавателя.

Выходя из аудитории после окончания пары, Алёна с деланной, ледяной вежливостью сказала Дмитриеву, встретившись с ним глазами:

— Спасибо вам большое за сегодняшнюю дискуссию, Афанасий Александрович. И, пожалуйста, не забудьте, что сегодня вечером у вас запланирована очень важная встреча с моей подругой Ларисой. Она не любит, когда её заставляют ждать. Будьте готовы.

«Первый крючок заброшен. Рыба клюнула. Операция «Освенцим для козлов» началась, и я её неумолимый исполнитель, — торжествующе подумала Алёна, выходя из аудитории, чувствуя пьянящий вкус власти и предвкушения мести. — Пусть готовится к худшему. Леди Икс не прощает тех, кто посмел обижать Алёну Романенко».

Алёна, дождавшись Катю, спустилась в столовую, и каждый её шаг по широкой мраморной лестнице, казалось, сопровождался невидимыми, торжествующими фанфарами, выдувающими триумфальный марш, отдаваясь эхом в пространстве вестибюля. Она шла не просто по ступеням, а по подиуму, проложенному её усиленной, новой волей.

Алёна чувствовала себя центром небольшой, но ослепительной вселенной, созданной её собственной, усилившейся, накалённой до предела волей, и полностью подконтрольной ей. Ей казалось, что её аура увеличилась в объёме, став плотным, вибрирующим щитом, сотканным из чистого, концентрированного намерения, который отталкивал всё серое, беспомощное и несущественное — скучные пары, наглые взгляды, бытовые мелочи — и магнетически притягивал восхищение, зависть и невольное уважение. Воздух вокруг них ещё был наполнен шепотком, удивлёнными вздохами и восторженными, почти благоговейными взглядами, которые Алёна ловила на себе с самого утра. Это создавало атмосферу закулисной, заслуженной славы, даровавшей ей неоспоримое право чувствовать себя избранной и непобедимой. Это было похоже на то, как если бы занавес поднялся, а она вышла на сцену в ослепительном свете софитов, полностью и безвозвратно готовая к самой главной, определяющей роли своей жизни: роли вершительницы правосудия.

Эта новая, открытая, хищная и абсолютно уверенная в себе Алёна была для всех в новинку, завораживающей и пугающей одновременно. Её Леди Икс, её альтер эго, уже не пряталась в глубине сознания, не была тайным, сдерживаемым резервом, а ослепляла, словно внезапная и неизбежная вспышка молнии, предвещающая не просто грозу, а кардинальное, необратимое изменение климата в стенах этого тихого университетского болота. Она чувствовала себя так, словно сбросила старую, тесную, серую кожу беспомощной, затравленной студентки и наконец-то дышит полной, свободной грудью, полной конкретных, детализированных, совершенно хладнокровных планов мести. Свобода пьянила её, дарила всепоглощающее ощущение всемогущества и святого права на возмездие, очищающее и справедливое, как удар стихии.

Одногруппницы взяли по тарелке гречки, два круассана и чай. Напитки и еда казались лишь фоном для главного — исповеди, генеральной репетиции перед главным действием, для рассказа или боевого донесения Алёны.

— Так вот… — рассказывала Алёна историю, которую не дорассказала из-за того, что началась пара. Она отхлебнула горячий, крепкий чай, и её глаза загорелись, возвращая её мысленно к вчерашним событиям на съёмочной площадке. — Мы, значит, хотели снимать сцену драки, а Кристины, как назло, не было. Температура поднялась, Макс говорит. Я как узнала от Нины, что эти уроды новосибирские насчёт меня в мой выходной приходили на съёмочную площадку, вынюхивали мои данные, пытались что-то скомпрометировать, так завелась! — Алёна резко поставила чашку, от чего ложечка звякнула. — Орала, материлась, рычала, плакала. Это, блядь, не просто игра была, это был настоящий животный гнев. Ярость, сука, которую невозможно было сымитировать. Казалось, я щас взорвусь к херам от гнева и несправедливости. Даже в порыве сыграла сцену без сценария. Хрен знает, войдёт ли то, что получилось, в фильм, но я просто этим показала, что без Кристины работать не могу. У нас же по сценарию драка два на два была, а без Кристины играть эту сцену — это фарс.

Алёна, почувствовав на губах металлический привкус ярости, вспомнила, как вчера тяжело, рвано дышала, глядя на своё отражение в зеркале гримёрки. Она смахивала с лица пот, смешанный с сажей, и едва сдерживаемые, жгучие слёзы бессилия, в ту же секунду прямо на глазах превращающегося в холодную, как сталь, силу. Ярость, которая выплеснулась на Вадима и Алексея, актёров-каскадёров, оставила после себя опустошение и очищение, но вместе с ним — этакий катарсис и кристально ясное понимание: она больше не жертва. Она чувствовала, что это было не просто исполнение роли, а нечто большее — это был выплеск всей её боли и гнева на этих «аккредитаторов», на всю несправедливость системы, на весь лицемерный мир, что пытался её сломить. Она решила, что не позволит им испортить свою жизнь, и начала продумывать план мести, словно шахматную партию, где каждая фигура имела свою цену и свой маневр. Её взгляд упал на костюм героини — то самое красное платье, парик, и в её голове родилась абсолютная, гениальная идея.

Алёна улыбнулась своему отражению, и это была уже не улыбка Алёны Романенко, а хищный, предвкушающий оскал Леди Икс. Она почувствовала, что её новая личность — это не маска, а её истинное, заблокированное «я», которое наконец вырвалось на свободу. Она была готова мстить. У неё была сила соблазнения, тонкий, изощрённый интеллект и абсолютная решимость для ведения тонкой, многоуровневой войны. Теперь она была охотницей, а не добычей, и её целью была не просто победа, а полное, тотальное унижение врага.

В этот момент к их столику подошла Надя Степанова, та самая четверокурсница, к которой приставал Тихонов. Она держала в руках лишь стакан воды, словно пришедшая не есть, а искать утешения и защиты.

— Привет, девчонки! Алён, ты сегодня просто огонь! Ослепительная! Будто из кино вышла прямо в столовую! Такой образ крутой, такой взгляд властный, пронизывающий! — с искренним, неподдельным и нескрываемым восхищением, смешанным с робкой, но пронзительной надеждой, сказала Надя, с интересом разглядывая Алёну, оценивая не только её яркий, дерзкий, безупречный макияж, но и свободную, бесстрашную, царственную и почти доминантную манеру держаться. Для Нади Алёна была живым, осязаемым символом сопротивления.

— Привет, Надюш! Спасибо большое, моя хорошая! — Алёна мгновенно смягчилась. Её хищный взгляд стал ласковым. Она чувствовала искренность и уязвимость Нади, и эта уязвимость рождала в ней новый, защитный, сестринский инстинкт. Она тут же встала, подошла ближе и крепко, по-сестрински обняла её. — Я сегодня решила немного взбодриться и начать «переаккредитацию» нашего вуза, чтобы такие, как ты, больше не боялись сюда приходить.

Надя в ответ на объятие прижалась к Алёне с нежностью и благодарностью, которые она едва могла выразить словами. Это было объятие-спасение, объятие-вера. Её щёки вспыхнули, и по всему телу прошла тёплая, приятная волна, отгоняя остатки страха.

— Кстати, послезавтра я опять на съёмки. Драматические сцены снимать будем. Это так, на заметку. Надь, а этот лысый ублюдок тебя сегодня не трогал?

Надя вздохнула, заметно опустив плечи, и присела на свободный стул рядом с их столиком. В её глазах всё ещё читался затаённый, липкий страх, но он был приглушён тёплым светом надежды и новой, обнадёживающей уверенностью, исходящей от Алёны.

— Да нет, сегодня пока не видела его. Но вчера он меня так напугал… После пары подошёл, стал что-то про свидание говорить, хотя прекрасно знает, что у меня есть парень. Потом руку на плечо положил, пытался погладить... — Вспоминая это, Надя невольно поёжилась от отвращения. — Мне так мерзко, противно стало, жуть просто! Я еле вырвалась и убежала. Весь вечер потом трясло, как осиновый лист, и я думала, что брошу учёбу. Мне кажется, я даже спать не могла нормально! Спасибо тебе, Алён, что ты позавчера за меня заступилась. Если бы не ты, даже не знаю, что бы он себе позволил и как бы я это пережила.

— Блядь… Я бы ему в пах шпилькой туфли пизданула, чтоб не размножался! Ну ничего, и до этого доберёмся! Леди Икс, точнее, Лариса Баринова ему мозги на место поставит, причём с хирургической, беспощадной точностью. Этот гондон пожалеет, что вообще был высран на этот свет, что осмелился тронуть невинного человека! Но «первым делом, первым делом самолёты», — пропела Алёна, сжимая кулак, и в её глазах вспыхнул холодный, расчётливый стратегический огонь. — То бишь, Дмитриев. И Лариса сегодня будет его окручивать. По полной программе. И он, и Рогов, и Тихонов, и Костенко, и все остальные им подобные моральные уроды — они все моя законная, беззащитная добыча. Молоткова тоже. Я заберу их силу, их репутацию, их страх, их души, как грёбаный кровожадный вампир, который годами ждал этого пиршества. И наслажусь каждым унизительным для них моментом их падения, каждой крупицей их унижения.

— Что ты придумала, Алён? Что-то грандиозное, я чувствую! — спросила Катя дрожащим от предвкушения голосом. Она знала, что подруга способна на самые дерзкие и изощрённые выдумки, но масштаб происходящего её пугал и восхищал одновременно. В её голосе появилась едва различимая, острая нотка тревоги.

— Это, так скажем, сценарий… идеального преступления, акта высшей, неизбежной справедливости. Но это даже не совсем преступление. Так, игра. Небольшая, но сложная и многоуровневая, — хищно улыбнулась Алёна, словно предвкушая вкус победы. — Это многоходовой, беспроигрышный план. Как партия в покер, где я вижу все карты противника, а мои скрыты. Моя вендетта, написанная в виде докторской диссертации, которую я все эти дни собираюсь защищать перед судом истории.

Она достала ноутбук и начала демонстрировать Кате и Наде свои заметки в Word. Экран светился, и на нём были расписаны чёткие, логичные пункты и подпункты, словно это был не план мести, а научная диссертация уровня какой-нибудь кандидатской, посвящённая теме ликвидации моральных уродов в университете, под рабочим названием «Особенности применения эмпирического метода воздействия в условиях академической среды и последующей ликвидации источников угрозы».

— Значится, так, — начала Алёна. — Лара ссыт в уши Дмитриеву о своих теоретических и практических знаниях, о работе, о себе. Они жрут и пьют, она его соблазняет, возможно, начинает стрип-шоу, и он как бы раскалывается, чувствуя себя избранным, а не просто преподом. Ещё я знаю, он борется с Костенко за внимание Молотковой и, кажется, у него это получается. Не знаю, кого больше любит Молоткова, но, если она окажется в том месте, где будет происходить действие, она решит, что Дмитриев её променял на «абсолютно незнакомую, сногсшибательную даму», и офигеет от ревности и восхищения. Западёт на неё даже больше него, потому что Лариса — это зеркало её скрытых желаний. Ну, «Лара» и её соблазнит. Она ведь у нас ещё и бисексуалка по легенде, то есть, универсальный ключ ко всем дверям. Ну, и скажет, что одной студентке нужен автомат по финансовому за её красивые глаза и формы, чтобы дать Дмитриеву конкретную, измеримую цель для капитуляции. Рогова на себя возьмёт… Люда Казакова с пятого курса. Тоже в каком-нибудь эпатажном, доминирующем образе. Я с Людой уже это обсудила. Ну, и Костенко… «Лара» и его охомутает. Тихонова тоже, но это отдельная, очень сладкая глава.

Алёна откинулась на спинку стула, довольно, почти животно улыбаясь, словно кошка, наевшаяся сметаны или поймавшая целую стаю жирных мышей. Катя и Надя смотрели на неё с безумным восхищением и лёгким, но захватывающим ужасом.

— Алён, ты просто гений зла! Богиня возмездия! Леди Макиавелли! — воскликнула Катя, нервно теребя край салфетки. — Это же просто идеальный, многослойный, хитросплетённый план! Но ты уверена, что всё получится? Это же очень рискованно, слишком много переменных, как в теории вероятности! Прикинь, неверный шаг, и всё, конструкция полетит, как домик из домино, а ты окажешься под завалами!

— Риск — благородное дело, Катюш, но я учла каждую грань этого домика. К тому же, у меня есть не просто план, а план с резервными путями отхода, с подстраховкой на каждом этапе. У меня есть помощники. Вика в клубе поможет с организацией, Люда Казакова тоже в деле. Она Леди Зет, моя вторая скрипка, играющая на струнах тщеславия этих тварей. Она сегодня придёт в клуб в таком образе, что Рогов точно забудет, как его зовут и зачем он вообще в клуб пришёл. А насчёт Тихонова… У меня есть одна идея, но пока не буду её озвучивать. Это будет мой маленький, личный сюрприз для этого лысого извращенца. Он получит такой урок, который будет помнить до конца своих дней. Урок, написанный рукой самой Леди Икс и подписанный кровью его репутации, несмываемое пятно позора. Получается, сегодня мы убиваем сразу двух зайцев. И Дмитриева, и Рогова. Ну, что скажете?

Катя и Надя лишь раскрыли рты от тотального, концентрированного удивления.

— Жесть! Настоящая, концентрированная, но такая справедливая жесть! — воскликнула Надя, в глазах которой зажёгся яркий огонёк надежды и предвкушения справедливости.

— Именно, солнышко моё! — с победной улыбкой подтвердила Алёна, наклоняясь к Наде и крепко обнимая её. Надя снова ощутила то тёплое, обволакивающее чувство защиты, которое дарила ей Алёна. — Без неё, родимой, никак. Рогов стопроцентно пойдёт в тот же клуб. И вот там уже Леди Зет, помощница Леди Икс, его и подловит. Она уже ему написала. Так что будет типа «двойное научное свидание» или, как я это называю, «двухфазный эксперимент».

— Ни хуя себе… — выдохнула поражённая Катя. — А как будут звать Леди Зет? И какой у неё бэкграунд.

— Кира, — коротко ответила Алёна, снова откидываясь на стуле. — Кира Орлюк. Образ Люда уже создала. Эксперт в юриспруденции тоже, ну, и эт самая… Строгая «бизнес-леди» с лёгким, но отчётливым доминантным флёром. Этот козлобород, говорят, любит строгих дам, несмотря на то что женат. Но я слышала, что его Настя хочет с ним разводиться, а значит, он психологически уязвим, одинок и готов к «спасению». Так что, думаю, Кира быстро найдёт к нему подход. Тем более, у неё есть свои рычаги давления. Она ему кое-что вчера вечером написала… Интригующее, многообещающее и слегка угрожающее — идеальный баланс и коктейль для его больной фантазии.

— Что именно? — сгорала от любопытства Катя, не в силах оторваться от этой шпионской интриги. Надя тоже с интересом и затаённым дыханием ждала продолжения.

— Ой, это уже детали, мои дорогие. Скажем так, Люда умеет убеждать в рамках правового поля, но с намёком на неформальное, весьма личное разбирательство. У неё есть свои методы. Рогов у нас парень простой, как три копейки, с огромным, но хрупким эго. Увидит эффектную даму, да ещё и с намёком на продолжение вечера, сразу поплывёт, как кусок масла в кипятке. А Кира его уже зацепила. Она ему написала что-то про лекции и предложила обсудить их в неформальной, приватной обстановке. Он, естественно, клюнул. Самолюбие и тщеславие у него, знаете ли, ещё то. А потом, когда он увидит Ларису… Думаю, его жаба задушит. Решит, что упустил свой главный шанс, самый лакомый кусочек, самый дорогой, недоступный «бриллиант». А тут как раз Кира рядом, утешит, похвалит его интеллект. Ну, и заодно обработает по полной программе, чтоб он почувствовал себя одновременно виноватым в измене за мысли о «Ларисе» и избранным этой строгой, умной дамой за её внимание.

Алёна отпила чай и довольно, победоносно улыбнулась.

— Главное, чтобы всё прошло по плану. Вика в клубе уже в курсе. Она забронировала для Ларисы и Дмитриева самый укромный, почти тайный столик, словно ложе для интимной исповеди. И Настю предупредила, чтобы та была наготове, если вдруг понадобится какая-то помощь. Люда сегодня вечером придёт в клуб в образе роковой, доминирующей и безупречно строгой женщины. Рогов точно не устоит.

Она выключила и закрыла ноутбук и убрала его в рюкзак.

— Как-то так. Встреча с Дмитриевым состоится вечером. В шесть. Я домой, будет время подготовиться.

Алёна встала из-за стола, взяла свой рюкзак и, дав пять Кате, наклонилась к Наде для прощального объятия и поцелуя в щёку.

Именно в этот момент произошло то, что заставило Катю нахмуриться и вцепиться в свой стакан, едва сдерживая внезапный, острый укол ревности.

Алёна не просто чмокнула Надю в щёку, а притянула её к себе крепко-крепко, почти прижимаясь всем телом, и, кокетливо заглянув ей прямо в глаза, жарким шёпотом, который был предназначен только для Нади, но который Катя уловила как смутный, интимный звук, произнесла:

— Держись, котёнок. Завтра лысый ублюдок забудет твою фамилию. А пока, я буду думать о твоей улыбке, когда буду мстить. Ты — моё вдохновение, моё самое дорогое сокровище.

Надя вспыхнула, как спичка, её глаза расширились от нежности и смущения. Она непроизвольно сжала руку Алёны, её нежная реакция на этот интимный, собственнический шёпот была почти трепетом.

— Алёна… ты… ты невероятная, — прошептала Надя в ответ немного хриплым от волнения голосом, чуть отстраняясь, но тут же игриво прикусывая губу, демонстрируя, что она приняла этот флирт, эту нежность.

Катя, наблюдая за этой напряжённой, чувственной сценой, почувствовала, как холодный узел затягивается в её животе. Она вдруг осознала, что то, что связывает Алёну и Надю — это не просто дружба и защита, а нечто гораздо более глубокое, тёплое и искреннее, чем то, что Алёна дарила ей самой. «Может, я для неё просто подруга, а Надя… Надя — это её миссия, её слабость, её тайна?» — мрачно подумала Катя, но тут же заставила себя улыбнуться.

— Ну всё, иди, мстительница! Ждём отчёт о триумфе! — резко, слишком громко сказала Катя, чтобы отвлечься и нарушить эту невыносимую для неё интимность.

Алёна, довольно усмехнувшись, словно заметив и насладившись ревностью подруги, подмигнула обеим и направилась к выходу из столовой, полная решимости и предвкушения предстоящего вечера. Она знала, что скоро начнётся её собственная игра, в которой она обязательно выйдет победительницей, а её враги будут лежать у её ног, признавая её правоту и свою ничтожность.

* * *

Вечером, ровно в шесть часов, в полумраке клуба «Неон» эффектно появились две эпатажные, ослепительные дамы, вызывая моментальный, немой восторг у редких посетителей, еще не успевших заполнить зал. Свет неоновых ламп, словно влюблённый в их совершенные образы, играл на ткани их нарядов, превращая их появление в медленное, завораживающее шоу доминирования и соблазна. Первая, высокая и стройная, излучала концентрированную, опасную уверенность, абсолютную власть и хищную грацию. На ней было облегающее красное платье в пол с глубоким декольте, выгодно подчеркивающее её точёную фигуру, силуэт, созданный для покорения, почти как смертельное оружие. Волосы парика, уложенные в замысловатую, дорогую прическу, блестели в приглушённом свете, а яркий макияж с акцентом на алые, манящие губы делал её похожей на роковую соблазнительницу, вышедшую из нуарного фильма, которой невозможно отказать. Это была Алёна, воплотившая образ своей альтер эго — таинственной и обольстительной «Ларисы Бариновой», кандидата юридических наук МГУ, Леди Икс в боевом обличье.

Вторая девушка, не менее яркая, но в совершенно ином, строгом, почти доминирующем стиле, шла чуть позади. На ней был строгий, идеально сидящий тёмно-синий брючный костюм из тонкой шерсти, сшитый на заказ, под которым виднелась белоснежная шёлковая блуза, застёгнутая на все пуговицы, но от этого ещё более сексуальная. Волосы, собранные в высокий гладкий хвост, открывали её волевое, безупречно красивое лицо с пронзительным, сканирующим, оценивающим взглядом. Завершали образ дорогие часы, издающие тихий, уверенный стук, и элегантная сумочка-клатч. Это была Люда Казакова, сегодня игравшая роль строгой и деловой «Киры Орлюк», доктора юридических наук МГУ, Леди Зет, олицетворяющей холодный расчёт.

Они шли за руку, неторопливо и изящно лавируя между столиками, нежно прижимаясь друг к другу боками и бёдрами. Через лёгкий, постоянный контакт проходил электрический ток взаимного влечения, тайного сговора и актёрского азарта, создавая впечатление увлечённого, интимного разговора двух опытных, но раскрепощённых преподавателей юридического факультета, в котором академическая лексика смешивалась с пикантными, сексуальными и романтическими намёками, рассчитанными на посторонние уши. Алёна, чувствуя твёрдое, уверенное тепло Люды, невольно прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь моментом их идеально срежиссированной игры и ощущением тотального контроля.

— …именно поэтому, Кирочка, я считаю, что многоуровневая защита финансовых активов требует не только глубокого понимания финансового права, но и чистейшей психологии риска и соблазна, —говорила Алёна томным, низким голосом, слегка прижимаясь к Люде боком так, чтобы чувствовать её бедро. — Вы видели последнюю лекцию Анны Славиной из курса «Секс-право»? Ну, ту, где она разбирала кейс об оффшорах? Меня поражает её способность обнажать суть… и не только её. А в целом…

Алёна наклонила голову к уху Люды так, чтобы её горячее дыхание коснулось мочки, посылая невербальный сигнал о желании и вызывая мурашки:

— …Я бы внесла поправку о необходимости «открытия» себя партнёру для максимальной прозрачности сделки, где активом выступает наше тело, если говорить о взаимодействии вокруг этих самых активов.

— Видела, Лариса Вадимовна, и не раз. Анна Славина — чистый бриллиант, умеющий блеснуть не только умом, но и абсолютно всем остальным, — ответила Люда с лёгкой, соблазнительной улыбкой глубоким и уверенным голосом. Её тон был успокаивающим и доминирующим. — Её способность подавать сложные вещи, раздеваясь до белья, чтобы показать чистую анатомию закона и сбить с толку мужское восприятие… Я считаю, это настоящее эмпирическое искусство. Невероятный ход. Она заслуживает всех наших комплиментов, как и вы, моя дорогая. В этом красном платье вы — квинтэссенция силы, искушения и почти состав преступления, за которое я бы с радостью понесла самое суровое наказание. Плюс… Я бы приговорила вас к пожизненному заключению в моих объятиях и строго следила за соблюдением всех «статей» нашего внутреннего устава, в которых, я уверена, есть пункт о ночных коллоквиумах. Без права на апелляцию.

— Ой, перестань, Кирочка, не своди меня с ума своими юридическими терминами, наполненными таким соблазном! — Алёна нежно коснулась её руки, проводя пальцами по тыльной стороне ладони в явно интимном жесте. — Ты в своём костюме, как вершина правовой системы: неприступная, но манящая, как запретный плод. Строгая, но невероятно манящая. У меня просто... мурашки по всей спине. Я бы с тобой с удовольствием обсудила те самые «подводные камни»… Ну, и те, что у нас с тобой под одеждой… В более неформальной обстановке, конечно, где никто бы нам не помешал провести независимую экспертизу. Где были бы только ты и я, без ненужных свидетелей.

Они остановились у колонны, словно замерли в танце перед следующим, решительным па. Люда провела рукой по отвороту своего пиджака и, прищурившись, шепнула с едва уловимой хрипотцой:

— Мне стало невероятно жарко, Лариса Вадимовна. Позвольте, я немного расстегнусь… — И она медленно расстегнула несколько пуговиц на блузке, открывая чуть больше нежной шелковистой кожи груди и обещая головокружительный вид. Её глаза, пронзительные и властные, не отрывались от глаз Алёны, и это было приглашением, понятным только им двоим, приглашением к доминированию и подчинению.

— Я тоже расстегнусь, Кирочка. Мне необходима свобода передвижения для ведения нашего коллоквиума, да и не только, — Алёна с эротичной, почти кошачьей грацией слегка повернулась и чуть-чуть ослабила шнуровку на спине платья, открывая соблазнительную линию нежной кожи спины и заставляя любого наблюдателя задержать дыхание.

Люда нежно обняла Алёну сзади, прижимаясь к ней и вдыхая аромат её дорогих, тяжёлых, дурманяющих духов, смешанный с запахом кожи и скрытого возбуждения.

— Лариса, ты не представляешь, как сильно я сейчас хочу тебя… Хочу нарушить все статьи Уголовного кодекса прямо здесь и сейчас… Ты — моё самое желанное приобретение... — прошептала Люда хриплым от избытка чувств голосом, почти касаясь губами кожи на шее Алёны. — Наши научные интересы… они так совпадают… Особенно те, которые за гранью обычной, скучной науки… На грани эротики и криминалистики.

— И я тебя, Кирочка. Ты — мой любимый феномен юриспруденции, мой самый интересный казус, который я готова изучать всю жизнь максимально подробно… — горячо прошептала Алёна в ответ, поворачивая голову, чтобы их лица оказались в опасной, манящей близости. Их губы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось в единый чувственный порыв, поставивший точку в их перформансе.

Алёна тут же звонко хихикнула, нарушая магию момента, но сохраняя интригу и элемент игры:

— Ладно, Кирочка, романтику отложим на потом, если ты захочешь, после успешной защиты диссертации. У нас с тобой в программе два приватных коллоквиума одновременно. Я, конечно, тебя очень хочу, но… наша сегодняшняя «научная конференция» должна пройти по плану. Иначе никаких тебе оффшоров, моя сладкая, никаких тебе десертов.

— Ты права, моя доминанта. Переменные должны быть под контролем, — Люда страстно поцеловала Алёну в щёку, словно ставя печать, при этом затягивая поцелуй дольше, чем нужно, и отстранилась. Её глаза горели огнём предвкушения, смешанного с безумным азартом и едва сдерживаемым желанием.

Вика, заметив их появление и этот провокационный танец, тут же подошла с приветливой и профессиональной улыбкой.

— Девочки, вы, как всегда, вовремя! Ваш столик готов. Афанасий уже ждёт. А, и ещё один господин присоединился чуть позже.

Алёна бросила на Вику вопросительный, напряжённый, моментально по-боевому собранный взгляд, не терпящий неожиданностей.

— Это, кажется, Рогов. Он сказал, что у него назначена встреча, — пояснила Вика, многозначительно подмигнув Алёне. — Двойной сюрприз, да?

— Отлично, Вика, спасибо! Судьба нам благоволит! — с обворожительной улыбкой, не теряющей ни грамма властности, ответила Алёна, кивнув Люде. — Вечер обещает быть весьма интересным. Двойная добыча, притом одним выстрелом. Идеально.

Грациозно ступая на высоких каблуках, Алёна в образе Ларисы первой подошла к укромному столику в глубине зала, где в полумраке уже сидел заметно нервничающий, явно ожидающий чуда и готовый к чему угодно Афанасий Дмитриев. Заметив её, он тут же вскочил, слегка поклонившись, словно вассал перед королевой или студент перед деканом.

— Афанасий Александрович, добрый вечер! — томным, манящим голосом, который обещал искупление и падение, произнесла Алёна, протягивая ему свою изящную, безупречную, тонкую руку. — Рада наконец-то с вами познакомиться лично. Баринова Лариса Вадимовна. А вон там моя спутница и коллега, Кира Олеговна Орлюк.

— Лариса Вадимовна, очень приятно. Афанасий Александрович Дмитриев. Со мной — Борис Михайлович Рогов.

— Борис Михайлович, очень приятно познакомиться, — Люда сдержанно, почти надменно кивнула Рогову, окинув его оценивающим, проницательным взглядом, словно сканером, считывающим все его слабости. Рогов, слегка покраснев, неуклюже поднялся и протянул ей руку, чувствуя себя попавшим под строгий, но желанный надзор.

— Взаимно, Кира Олеговна. Очень рад, — пробормотал он, не отрывая взгляда от её строгого, но невероятно элегантного и манящего образа.

— Афанасий Александрович, мне так приятно наконец-то встретиться с вами лично. Ваши размышления о современном образовании в вашем видеоблоге произвели на меня огромное, неизгладимое впечатление, — начала Алёна, очаровательно, но расчётливо улыбаясь Дмитриеву. — Вы так тонко подмечаете все нюансы и проблемы нашей сферы. Такой честный, прямой взгляд! Мне казалось, что вы говорите прямо от моего сердца.

— О, благодарю вас, Лариса Вадимовна. Мне очень приятно слышать такую высокую оценку, — Дмитриев заметно расслабился, польщённый её вниманием до глубины души, как будто распуская хвост и чувствуя себя наконец-то понятым. — Я стараюсь быть максимально честным и открытым со своей аудиторией.

— Это очень ценно в наше время. Кира Олеговна, вы ведь тоже разделяете моё мнение? — Алёна обратилась к Люде, вовлекая её в разговор и игру.

— Безусловно, Лариса Вадимовна. Открытость и честность — это основа любых здоровых отношений, будь то в образовании, в бизнесе или, скажем, в брачном договоре между мужчиной и женщиной, — «Кира» бросила на Рогова многозначительный, пробирающий до костей взгляд, и тот невольно выпрямился на стуле, стараясь выглядеть более представительно и интеллектуально, как образец порядочности.

— Борис Михайлович, а что вы думаете по этому поводу? — поинтересовалась Алёна, переключая внимание на Рогова, словно это был нежелательный, но необходимый фон.

— Ну… да, согласен. Открытость — это хорошо, особенно в научном сообществе, — неуверенно, с явным напряжением ответил Рогов, всё ещё находясь под опьяняющим впечатлением от строгой красоты «Киры».

Подошла Настя и принесла несколько блюд. Вика поднесла напитки.

— Благодарю, — кивнул Дмитриев Насте, когда та поставила перед ним тарелку с мясной нарезкой. Рогову досталась порция сырной тарелки. Вика разлила по бокалам красное вино, а для Люды принесла бокал сухого белого. Алёна предпочла бокал игристого, лёгкий и пьянящий, как сама месть.

— Афанасий Александрович, вы знаете, я ведь не только преподаватель, но и немного занимаюсь… скажем так, консалтингом в сфере развлечений и ночной жизни, с очень неформальным подходом, — небрежно, словно вскользь обронила Алёна, делая небольшой глоток вина и наблюдая за реакцией, как за лабораторным экспериментом. — У меня много знакомых среди владельцев клубов, артистов… Очень интересные и влиятельные люди.

— О, это весьма любопытно, Лариса Вадимовна, — заинтересовался Дмитриев, откладывая вилку и подаваясь вперёд. Его взгляд внезапно стал жадным и оценивающим. — Каким именно консалтингом вы занимаетесь?

— Ну, помогаю с организацией мероприятий, с подбором персонала… Иногда даже сама выступаю, — Алёна бросила на Дмитриева многозначительный взгляд с двойным смыслом, обещая нечто большее, чем просто разговор. — Вчера, например, мне пришлось неожиданно заменить одну танцовщицу в одном весьма известном заведении. Импровизация — это моё всё. Публика была в восторге. А я почувствовала такую свободу…

— Неужели? — удивился Рогов, впервые проявляя живой, нескрываемый и почти неприличный интерес к разговору. — И что же вы танцевали?

— О, это был очень эмоциональный, импровизированный номер, почти танец-исповедь, — уклончиво, но с явным намёком ответила Алёна, снова посмотрев на Дмитриева. — Посвящённый… скажем так, борьбе за справедливость. Под очень энергичную, почти агрессивную музыку. Я выплеснула всю свою ярость и боль...

— Звучит интригующе, — пробормотал Дмитриев, искоса поглядывая на Алёну. В его глазах мелькнуло непристойное, животное любопытство, а фантазия явно заработала на полную мощность.

— А вы, Борис Михайлович, как проводите своё свободное время? — мягко поинтересовалась Люда, перетягивая внимание на Рогова.

— Да как обычно… Книги читаю, иногда в кино хожу. Лекции вот веду… — немного смущённо, пытаясь выглядеть интеллектуально, ответил Рогов, не отрывая взгляда от элегантной Люды.

— Вы преподаёте? Какой предмет, если не секрет? — с показным, изучающим интересом спросила Люда.

— Конституционное право. Я мог бы рассказать об этом очень много… Это моя страсть.

Пока Рогов, наконец-то почувствовавший себя нужным, говорил, Алёна наклонила голову Люды к себе и что-то ей прошептала ошеломляюще быстро, словно кодовое слово. Люда внимательно выслушала Алёну, её брови приподнялись в лёгком удивлении, но в глазах тут же появился хитрый, понимающий огонёк. Она кивнула, давая понять, что всё поняла, и была готова к следующему этапу.

— Афанасий Александрович, пройдёмте в VIP-зону. Там будет немного потише, и мы сможем продолжить нашу интересную беседу в более приватной, интимной обстановке, где никто нам не помешает говорить по душам. Кира Олеговна и Борис Михайлович, вы не против, если мы на некоторое время вас покинем? — с обворожительной, но совершенно расчётливой улыбкой, не допускающей возражений, обратилась Алёна к оставшейся паре.

— Конечно, Лариса Вадимовна. Мы с Борисом Михайловичем прекрасно пообщаемся и без вас. Нам нужно обсудить тонкости законотворчества, — сдержанно, с явным намёком на продолжение улыбнулась Люда, бросив на Рогова многообещающий, почти приказывающий и гипнотический взгляд.

Рогов, словно зачарованный, в состоянии лёгкого опьянения, кивнул, не отрывая взгляда от элегантной «Киры». В его голове уже рисовались планы на ближайший час.

Алёна грациозно встала и, взяв под руку заметно занервничавшего, но невероятно довольного и польщённого Дмитриева, повела его в сторону укромно расположенной VIP-зоны клуба, словно ведя овцу на заклание. Проходя мимо барной стойки, она незаметно кивнула Вике, которая тут же поняла её безмолвную просьбу, словно команду.

В VIP-зоне светил приглушённый, искушающий свет, создавая интимную, почти исповедальную атмосферу. Алёна усадила Дмитриева на мягкий кожаный диванчик и расположилась рядом с ним, в опасной близости, не сводя с него своего пронзительного, изучающего взгляда.

— Афанасий Александрович, вы знаете, меня действительно очень заинтересовали ваши рассуждения о проблемах современной высшей школы. Особенно те моменты, где вы говорили о… скажем так, не совсем этичном, а иногда и откровенно криминальном поведении некоторых преподавателей, злоупотребляющих своим положением, — Алёна сделала многозначительную паузу, внимательно наблюдая за реакцией Дмитриева. Она видела, как он начинает таять, как лёд на солнце.

Тот заметно заёрзал на диване, его лицо слегка покраснело, дыхание сбилось, а руки предательски задрожали. Дмитриев почувствовал, что Алёна видит его насквозь.

— Э… да, конечно. К сожалению, такие случаи иногда встречаются. Но, уверяю вас, это скорее исключение из правил. Большинство наших преподавателей — высококвалифицированные и порядочные люди, — соврал он, глядя в сторону. — Я в том числе!

— Безусловно. Но, как говорится, в семье не без урода. И, знаете, мне почему-то кажется, что вы могли бы рассказать мне гораздо больше интересных подробностей на эту тему. Возможно, даже поделиться какими-то личными наблюдениями или историями, которые вы скрываете, не для протокола? — Алёна наклонилась к Дмитриеву ближе, и её голос стал мягким и соблазнительным, обволакивающим, как яд. — Секреты всегда сближают, не правда ли, Афанасий Александрович?

Дмитриев сглотнул и нервно поправил свой галстук, который ему тут же захотелось ослабить.

— Ну… я не знаю, Лариса Вадимовна. Боюсь, что мои личные наблюдения не будут представлять для вас особого интереса. Они слишком скучны.

— С чего вы взяли? Я в своих работах всегда опираюсь на личный эмпирический опыт, который находится за пределами официальных документов. Мне стало известно, что вы и ваши коллеги интересовались одной студенткой, которая сейчас активно снимается в кино. Вы даже пытались выяснить её личные данные и планы на будущее. Разве это входит в ваши обязанности в рамках аккредитации? Или это было личное, нездоровое любопытство? Любопытство мужчины, который увидел что-то, что ему недоступно?

Дмитриев совсем сник и опустил голову. Его прежняя уверенность испарилась. Было видно, что он чувствует себя загнанным в угол, как крыса в западне. Он понял, что пришёл не на свидание, а на допрос.

— Лариса Вадимовна, поймите правильно… Мы просто хотели убедиться, что эта студентка… что её участие в съёмках не мешает её учёбе. Мы беспокоимся об успеваемости наших студентов, — пробормотал он жалким, дрожащим голосом.

— Беспокоитесь? Очень трогательно. Но я не верю в сказки. Насколько мне известно, эта студентка учится очень хорошо и успешно совмещает учёбу со своей работой. И её отсутствие на нескольких занятиях было согласовано с деканатом. Так что, думаю, ваши опасения совершенно беспочвенны. Или всё дело не только в учёбе? Может быть, дело в том, что она не поддалась на ваши намёки? Может, вы просто не смогли устоять перед её молодостью и красотой, и вам захотелось её приручить? — Алёна снова многозначительно, с укором улыбнулась.

В этот момент к их столику подошла Вика и незаметно положила на столик небольшую, но тяжёлую, как приговор, папку, внешне похожую на обычное меню. Алёна краем глаза заметила её и благодарно, с оттенком властности кивнула барменше.

— Афанасий Александрович, мне тут передали кое-какие документы. Возможно, они помогут нам лучше понять ситуацию, — Алёна взяла папку и открыла её. На столе появились несколько фотографий, на которых были запечатлены Дмитриев и Тихонов, активно и грязно пристающие к студенткам в университете. На одной фотографии Тихонов фамильярно обнимал Надю Степанову. Его лицо было неприятно близко к её. На другой был снят сам Дмитриев, пытающийся что-то сказать девушке, которая явно чувствовала себя некомфортно, испуганно униженно.

Дмитриев побледнел, увидев фотографии. Его лицо вдруг приобрело землистый цвет, как старая стена. Его глаза забегали по сторонам в поисках спасения, и свет в них потух. Его окружал только полумрак и пронзительный взгляд «Ларисы».

— Это… это всё подделка! Провокация! Нас подставили! — пробормотал он дрожащим, срывающимся голосом, надеясь на чудо.

— Подделка? Вы уверены? Ваши коллеги тоже так думают? У меня есть и другие материалы, Афанасий Александрович. Видеозаписи, показания свидетелей… Полный пакет документов, на худой конец. Думаю, если эти материалы, которые я могу опубликовать в любой момент, попадут в нужные руки, например, в Министерство образования Новосибирской области, или, что ещё хуже, в Интернет, у вас и ваших коллег могут возникнуть серьёзные проблемы. Уголовная ответственность, увольнение, лишение лицензии на преподавание без возможности восстановления… Особенно в свете аккредитации. Поэтому рекомендую вам быть посдержаннее и начать «играть по моим правилам». Иначе вам придётся искать новое место работы, вероятно, очень далеко от Новосибирска.

Дмитриев совсем поник и опустил голову, его плечи обмякли. Было очевидно, что он чувствует себя полностью загнанным в угол и понимает всю серьёзность сложившейся безвыходной ситуации.

— Лариса Вадимовна, я… я всё понимаю. Мы… мы просто хотели как лучше. Мы действительно беспокоимся об успеваемости наших студентов. И… и я обещаю вам, что подобное больше никогда не повторится. Мы сделаем всё возможное, чтобы загладить свою вину, — его голос был полон унижения и страха. — Скажите, что вы хотите?

— Вот это уже совсем другой разговор, Афанасий Александрович, — Алёна с удовлетворением откинулась на спинку дивана, и её взгляд стал более мягким, но по-прежнему оставался проницательным и требовательным. — Я ценю вашу готовность к сотрудничеству. И, поверьте мне, я тоже не хочу никаких скандалов. Моя цель — всего лишь добиться того, чтобы в нашем университете царила здоровая, уважительная, человечная атмосфера. Чтобы ни одна студентка больше не чувствовала себя беззащитной перед лицом недобросовестных, хищных преподавателей. Вы понимаете, что от вас требуется?

* * *

За столиком Люда и Рогов вели интеллектуально напряжённую, но невероятно флиртующую беседу. Люда в образе строгой и уверенной в себе Киры умело поддерживала разговор, задавая Рогову вопросы о его работе, научных интересах и взглядах на современное конституционное право, но в каждом слове был намёк на глубокую, личную заинтересованность. Рогов, очарованный её элегантностью, интеллектом и проницательностью, с удовольствием рассказывал о себе, стараясь произвести на неё самое благоприятное, самое сильное впечатление и чувствуя себя при этом очень значимым.

— Борис Михайлович, а как вы относитесь к последним изменениям в избирательном законодательстве? Мне кажется, там есть несколько весьма спорных моментов, которые требуют более детального, приватного обсуждения, — с серьёзным, но невероятно манящим видом произнесла Люда, делая небольшой глоток белого вина. — В частности, вопрос о добровольном отказе от полномочий в пользу личного счастья.

— О, это очень интересная тема, Кира Олеговна! Вы — первая женщина, с которой мне так интересно об этом говорить! Я как раз сейчас работаю над статьёй, посвящённой этой проблеме. На мой взгляд, наиболее существенные изменения коснулись формирования избирательных комиссий, а также ужесточения требований к кандидатам. В частности, введение так называемого «муниципального фильтра» для кандидатов в губернаторы, на мой взгляд, значительно ограничивает права граждан на избрание, — с энтузиазмом, граничащим с тщеславием, начал излагать свою точку зрения Рогов. Он был явно польщён, что его собеседница разбирается в таких тонкостях, и абсолютно забыл об исчезнувшей собеседнице Люды-Киры, а также не заметил, как попал в ловушку. — И, конечно, вопросы финансирования избирательных кампаний… Там тоже много подводных камней. Например, ужесточение контроля за поступлением средств из иностранных источников.

— Согласна, Борис Михайлович. А что вы думаете о возможности голосования через Интернет? Как вы считаете, это может привести к большей прозрачности или, наоборот, создаст новые возможности для манипуляций, что может быть даже очень соблазнительно для умных людей? — парировала Люда, демонстрируя глубокое понимание предмета и давая Рогову почувствовать своё интеллектуальное превосходство, которое он мог бы разделить, не спуская с него своих властных, проникающих глаз.

Рогов излагал свою позицию с огромным увлечением, совершенно забыв о том, что несколько минут назад его собеседником был Дмитриев, и о своей жене. Его эго было насыщено.

В этот момент к их столику вернулась Алёна.

— Простите, что так долго. Афанасий Александрович оказался очень интересным собеседником, но мы пришли к полному и абсолютному согласию, — с лёгкой, триумфальной улыбкой сказала Алёна, садясь обратно за стол.

— Ничего страшного, Лариса Вадимовна. Мы с Борисом Михайловичем тоже прекрасно провели время, обсуждая фундаментальные основы общества и личных отношений, — ответила Люда, бросив на Рогова многообещающий, завораживающий, словно секретный код, взгляд.

Рогов, заметив вернувшегося Дмитриева, который выглядел заметно помрачневшим, подавленным и сломленным, невольно усмехнулся про себя. Его самооценка взлетела до небес. «Кажется, яркая девушка произвела на моего коллегу не самое лучшее впечатление. Ну и хорошо. Теперь она будет моей добычей», — самодовольно подумал он.

— Ну что ж, думаю, нам пора по домам. Вечер был весьма насыщенным, и мы достигли всех поставленных целей, — сказала Алёна, поднимаясь со своего места. — Афанасий Александрович, Борис Михайлович, было приятно познакомиться. Надеюсь, до скорой, более продуктивной встречи при других, менее официальных обстоятельствах.

Дмитриев и Рогов молча, словно загипнотизированные, поднялись, провожая взглядом эффектных дам.

— До свидания, Лариса Вадимовна, Кира Олеговна, — пробормотал Дмитриев, стараясь скрыть свою подавленность и унижение.

Рогов же, напротив, выглядел весьма довольным, словно его только что повысили. Он проводил Люду долгим, жадным взглядом, пока она не скрылась из виду.

— Кира Олеговна, могу я проводить вас? Мне очень хотелось бы продолжить наш разговор, — неуверенно предложил он Люде, когда они вышли из клуба, надеясь на продолжение банкета.

— Благодарю, Борис Михайлович, но меня уже ждёт машина. Сегодня, к сожалению, не получится. Но наш разговор действительно стоит продолжения. Было очень приятно пообщаться с вами. Вы очень умный и проницательный мужчина. Надеюсь, мы еще увидимся, причём очень-очень скоро, — с загадочной улыбкой, обещавшей одновременно всё и ничего, ответила Люда и, кивнув ему на прощание, направилась к подъехавшему такси.

Рогов проводил её взглядом и, вздохнув от разочарования, пошёл в сторону своего автомобиля, мысленно прокручивая сегодняшний необычный вечер и лихорадочно придумывая, как бы ему поскорее снова встретиться с этой загадочной, элегантной и властной «Кирой».

Алёна и Люда, отойдя на некоторое расстояние от клуба, остановились и переглянулись. На их лицах играли довольные, торжествующие улыбки.

— Ну что, Леди Зет, как успехи? Кажется, наш козлобородый коллега попал в твои сети, запутался в статьях, даже не заметив этого? — с усмешкой, полной победы, спросила Алёна.

— О да, Леди Икс. Он просто очарован моей строгостью и интеллектом, и готов на всё, чтобы получить моё внимание. Думаю, он уже строит планы на нашу следующую встречу, которые не ограничиваются обсуждением конституционного права, и покупает мне монографии по юриспруденции, — с хитрой, лукавой улыбкой ответила Люда.

— Отлично. Значит, первая часть нашего плана успешно реализована. Король сломлен, его пешка очарована. Оба «зайца» пойманы, и Дмитриев сдал нам все пароли и явки. Теперь осталось дождаться, когда наши новосибирские гости соберут свои чемоданы и покинут наш гостеприимный город. И я им в этом помогу.

— Я думаю, это произойдёт очень скоро. После такого «тёплого» и проникающего приёма и ультиматума, подкреплённого фотографиями, они вряд ли захотят здесь задержаться, — уверенно, с абсолютным знанием сказала Люда.

Подруги громко рассмеялись, довольные результатом своего плана, и вызвали такси, чтобы разъехаться по домам. Алёна знала, что завтра в университете её ждёт много интересного. Она чувствовала себя настоящей всемогущей Леди Икс, способной решать любые проблемы и защищать тех, кто в этом нуждается, особенно Надю. И эта новая, всепоглощающая роль ей, кажется, начинала нравиться всё больше и больше, становясь её истинным, окончательным «я». Она была воином, стратегом и актрисой в самой главной пьесе своей жизни.

Утром на следующий день Люда и Алёна встретились в холле первого этажа главного крыла университета. Свет из высоких, стрельчатых готических окон падал на полированный мрамор, отражая их фигуры, словно двух актрис, вышедших на авансцену после триумфального, тайного, полного сексуального напряжения представления. Атмосфера дня была совсем иной, чем ночная тьма клуба — холодный, официальный, равнодушный блеск университета контрастировал с интимным, жарким сговором вчерашнего вечера. Теперь они снова были студентками, но внутри обеих горел огонь тайны, триумфа и невысказанного, но острого желания продолжить эту опасную игру, которую они разделили, играя роли роковых соблазнительниц и искушённых юристов.

Люда, одетая в свой привычный, безупречно строгий, но элегантный деловой костюм, который сегодня казался ей боевой униформой, выглаженной бронёй, скрывающей хищную сущность, подошла к Алёне с лучезарной, победной улыбкой, которая едва сдерживала её внутреннее, пульсирующее возбуждение от успеха. На Алёне всё ещё был вчерашний боевой наряд, теперь интерпретированный как дерзкий, вызывающий студенческий стиль: красная, провокационная мини-юбка, чёрная футболка с дерзким принтом и массивные ботинки — смесь бунта, соблазна и небрежной, абсолютной уверенности.

— Ну что, Леди Икс, готова к новой паре? — с усмешкой, полной коварства, спросила Люда, понижая голос до заговорщицкого, почти шипящего полушёпота, предназначенного для ушей сообщницы. — Или твой мозг всё ещё обрабатывает вчерашнюю добычу? Дмитриев-то, говорят, с утра еле на ногах стоит, еле переставляет ноги, как больной!

— А то! Я теперь всегда готова, мой дорогой Людочек, — со сладкой улыбкой, в которой сквозила холодная сталь и торжество, ответила Алёна. — Я чувствую себя наэлектризованной, заряженной. Наконец-то появилось ощущение того, что я контролирую ситуацию, а не наоборот. Я управляла их страхом, их похотью, их виной, как кукловод! Ну рассказывай, как там твой Рогов? Поплыл? Какую поэзию тщеславия и желания он тебе посвятил? Детали, Людок, мне нужны самые мерзкие, самые сочные, самые интимные детали! Я не спала до двух ночи, продумывая следующий ход.

— Ещё как. Поплыл по-голливудски, как топор, брошенный в болото собственного тщеславия, — загадочно и с оттенком брезгливости улыбнулась Люда, вспоминая самоуверенный, но легко разбиваемый взгляд Рогова. — Он вчера, после того как ты с Дмитриевым ушла, весь вечер мне дифирамбы пел, какой я умный и эрудированный юрист и необычный человек для его круга. У него так и сверкали глаза, причём сначала от уважения к моему уму, а потом от животного, неприкрытого вожделения, желания меня завоевать, победить, как статью в законе, которую нужно изнасиловать. А потом он начал напрашиваться на встречу сегодня, ну, типа завтра, чтобы «обсудить нюансы Конституционного права в неформальной, приватной обстановке, где никто не помешает нашему глубокому, личному общению, Кира Олеговна». Я ему, конечно, отказала, сказала, что очень занята, что у меня важная конференция, но пообещала, что подумаю, оставив ему сладостное предвкушение. На самом деле мне было противно, Алён. Пиздец как противно. Он женат, а так бесстыдно на меня пялился и флиртовал, забыв о всех моральных принципах и своей жене... Я ебала в рот! Я чуть не наблевала от его «оригинальных» шуточек и запаха советского одеколона за тысячу рублей, которым он пытался скрыть свою закомплексованность и провинциальность. Но для дела потерпеть можно. Это небольшая, но необходимая цена нашей победы, нашей свободы.

— Молодец, Людок! Ты идеальный провокатор, дорогая, и невероятная актриса. У меня есть больше деталей, и они тебя удивят. Короче, я посмотрела его страницу ВКонтакте... — начала Алёна, вспоминая вчерашний вечер и ощущения, которые стали топливом для её мести.

Алёна сидела дома поздно вечером, уже после встречи в клубе, и, пока её тело отходило от эмоционального напряжения и запредельного выброса адреналина, её мозг продолжал работать, словно сверхмощный, ненасытный компьютер, обрабатывающий информацию. В голове роились мысли о плане, о Дмитриеве, о Рогове, о «Леди Зет». А потом она вспомнила о том, что Рогов женат. Любопытство, граничащее с глубоким интересом охотницы к своей будущей потенциальной союзнице и жертве одновременно, взяло верх, и Алёна ввела его имя в поиск ВКонтакте. У него в друзьях она нашла несколько человек с фамилией Жукова. Одна из них — Анастасия Жукова, 28 лет, Новосибирск. Профиль открыт. Это был подарок судьбы, ключик к его слабости.

Алёна погрузилась в изучение страницы, словно читала личный, откровенный дневник девушки. Фотографии поражали воображение: Анастасия с гитарой, Анастасия поёт на каком-то квартирнике, Анастасия на фоне красивых пейзажей Новосибирска, Анастасия с Борисом Роговым… «Ага, значит, точно жена, — подумала Алёна. — Не захотела брать его фамилию — уже бунтарка, уже не в его власти, уже есть внутреннее сопротивление». Она внимательно разглядывала каждую фотографию. Анастасия действительно была очень милой: тёмные волосы, выразительные синие глаза, открытая, чуть наивная, затаённо грустная улыбка. Ничего общего с замученной и забитой женой, которой её, возможно, представлял Рогов, и которая бы покорно ждала домой мужа-преподавателя.

«Какая же она красивая и чистая… Её душа, кажется, светится сквозь экран, как маяк в темноте», — прошептала Алёна себе под нос, чувствуя, как в ней просыпается какая-то странная смесь восхищения, жалости и… острой, защитной ревности — ревности к боли этой женщины. На странице было много постов о любви к музыке, цитат из книг, стихов. Ни одного упоминания о работе мужа, о его преподавательской деятельности. Создавалось впечатление, что она живёт в совершенно другом, эфирном, хрупком мире, далёком от университетских интриг и грязных делишек супруга. Её миром был звук и поэзия, а его — власть, ложь и лицемерие.

Алёна перешла в раздел аудиозаписей. Там были записи песен в исполнении Анастасии. Алёна включила одну из них. Чистый, красивый, пронзительный голос, полный нежности и острой, пронзительной меланхолии, заполнил комнату. Это была песня о расставании, обмане и невыносимом одиночестве. Голос Жуковой словно плакал о неслучившейся любви. Алёна слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как её сердце сжимается в болезненном отклике. В этом голосе не было агрессии, не было злобы. Только невыносимая, глубокая женская грусть и ощущение тупика. И Алёна вдруг отчётливо поняла, что эта женщина, скорее всего, глубоко несчастна в браке и что Рогов — её мучитель, причина и источник её творческой тоски.

«Надо с ней познакомиться. Обязательно и срочно. Я не могу пройти мимо такой боли, она слишком сильно резонирует с моей собственной, когда-то пережитой», — решила Алёна, закрывая ноутбук, и в этот момент её план обрёл новый, эмоциональный, не только мстительный, но и спасительный вектор. Она чувствовала, что эта встреча может стать ключом к решению многих проблем в её плане. И, возможно, к спасению одного несчастного сердца, которое так резонировало с её собственным, когда-то раненым, но теперь исцелённым силой Леди Икс.

— Женат на переводчице Анастасии Олеговне Жуковой, — произнесла Алёна, выкладывая каждую деталь, словно козырные карты на стол, полностью уверенная в своём преимуществе. — Она фамилию не меняла, оставила добрачную. Приехала с ним, у них тут временная квартира. У неё ещё просто конференция или какое-то переводческое мероприятие. Такая миловидная, тонкая брюнетка синеглазая, ей двадцать восемь лет. Поёт ещё иногда. Я её страницу поизучала и... почти влюбилась. Хочу её обнять и защитить от всего мира.

— Влюбилась, говоришь? — с улыбкой, в которой читалось глубокое понимание и принятие, спросила Люда, внимательно глядя на Алёну. — В жену своего врага? Бисексуальная легенда Ларисы Бариновой оживает в реальной жизни? А что, она правда так хороша? Я-то её не видела.

— Люда, она не просто хороша, она... настоящая, чистая, как родник, понимаешь? В ней нет ни грамма фальши или гнили, ни грамма этого университетского лицемерия. Она поёт песни, которые, кажется, пишет сама, и в них столько боли, столько тоски, что сердце рвётся... И каверы делает классные! Она как будто заперта в золотой клетке брака с этим херовым функционером. Я б спасла её от него и от любых трудностей в целом. Она — невинная жертва, которую надо вызволить.

— Понятно. Ну, если она такая, то это усложняет и одновременно упрощает наш план. Она — идеальный, эмоциональный рычаг! Мне жаль её. Но ведь Рогов-то, кажется, не очень верный муж, — задумчиво сказала Люда. — Он вчера постоянно намекал, что его брак… ну, типа, на грани краха. Уже, говорит, больше похож на договор о сожительстве, при котором они ещё иногда трахаются и как будто для галочки про любовь говорят, чем на союз душ.

— Ага? Он сам нарывается на скандал!

— И что он «ищет родственную душу», которая понимает его умственные изыскания и ценит его «глубину», блядь. Что-то такое он высрал, пытаясь вызвать у меня жалость и восхищение, — Люда спародировала голос Рогова, сжимая кулаки от омерзения, а её глаза сузились. Алёна сдержала смех, заменив его холодной, торжествующей ухмылкой. — Я ему в ответ сказала, что родственную душу нужно искать не в барах и не среди студентов, а в первую очередь в себе и в своём доме, если ты его не разрушил. И ещё он рассказал, что его жена очень ревнивая и что у них постоянно конфликты на почве того, что он думает, что она ему изменяет. Вот тут-то я и поняла, что его можно брать голыми руками. Этот больной хер просто проецирует на Настю своё чувство вины, получается, потому что сам изменяет!

— Отлично, Людок! Ты гений анализа! Значит, наш план работает. Теперь мы знаем его слабое место — его невротическую, патологическую ревность и собственное, подавленное чувство вины, которое он проецирует на Настю! — торжествующе произнесла Алёна. — А что насчёт Дмитриева? Он что-нибудь сказал тебе? Как он вообще держится после вчерашнего?

— Ой, да он как в воду опущенный! Совершенно подавленный! — махнула рукой Люда с нескрываемым презрением. — Прошёлся по коридору с видом побитой собаки, даже не поздоровался, не смог поднять глаз. Но, знаешь, я видела, как он смотрел на тебя на нашей паре групповой, когда ты Ксюшу Ефимову защищала. У него в глазах был такой страх, смешанный с восхищением, которое он не может контролировать. Ему, кажется, и страшно, и интересно одновременно. Он боится тебя, но и не может оторвать взгляда от «Леди Икс», которая одной папкой может разрушить его мир и карьеру, а также манит его сексуально.

— Так и должно быть. Идеальная реакция, — улыбнулась Алёна, и эта улыбка была холодной и расчётливой. — Страх, уважение и... небольшая доза интереса и напора. Это идеальный коктейль для нашего таракана. Он будет думать, что я могу уничтожить его карьеру одним звонком, письмом или постом в соцсети. Он на крючке, и этот крючок сделан из его же вины и похоти. Одно движение удочкой, и мы его поймаем.

— А что дальше? Что мы будем делать? — спросила Люда, сгорая от любопытства. Она чувствовала, что впереди самый опасный, но и самый захватывающий этап.

— Дальше, моя дорогая, у нас Тихонов, наш лысый извращенец... — произнесла Алёна интригующим тоном. — К его обработке мы приступим через... день-два, я думаю. План мы потом обсудим. А вот идеи… Они мне в голову обычно приходят на парах или съёмках, когда включается Леди Икс, когда я вижу несправедливость.

* * *

После всех пар Алёна шла по коридору вместе с Надей Степановой, увлечённо обсуждая сюжет какого-то фильма, пытаясь отвлечь подругу от мрачных мыслей. Надя чувствовала себя в безопасности рядом с Алёной, как за каменной стеной, защищённая её аурой. Аура Романенко словно защищала Надю от всего мира.

Вдруг Надя резко, словно от удара током, остановилась. Её лицо резко побледнело, стало землистого цвета, а глаза наполнились паническим, животным ужасом.

— Алён… — прошептала она, указывая глазами в сторону. В её голосе была мольба и чистая, невыразимая боль, от которой Алёну пробрала дрожь.

Алёна проследила за её взглядом и увидела, как из кабинета, где проходил семинар по процессуальному праву у пятого курса, выходит Тихонов с самодовольным, развязным и расслабленным, почти триумфальным видом. Он был один. Его взгляд, скользнув по коридору, остановился на Наде, как взгляд хищника на добыче. На его лице появилась та самая мерзкая, сальная улыбка, хищная и унизительная, которая так пугала девушку.

— О, Наденька, — протянул он, направляясь к ним, словно шакал, учуявший лёгкую добычу. — Какие люди! Рад тебя видеть. Я как раз о тебе думал, вспоминал нашу прошлую беседу. Надо бы обсудить твои долги. Зайдёшь ко мне в кабинет, моя хорошая?

Надя инстинктивно прижалась к Алёне, вцепилась в её руку, передавая подруге свою дрожь, свой животный страх. Алёна почувствовала, как её гнев начинает закипать, трансформируясь в холодную, управляемую, хирургически точную ярость Леди Икс. Она почувствовала на своей коже ужас Нади, и это стало последней каплей. Она решила, что этот Тихонов уже достаточно поиздевался над её подругой, и пора было преподать ему первый, предупреждающий, публичный урок, который он запомнит.

— Пройдите мимо, пожалуйста, Андрей Матвеевич, — презрительно, холодно и чётко, как приговор, произнесла Алёна, делая шаг вперёд, чтобы встать между Тихоновым и Надей, как непробиваемая стена. — Я не дам вам трогать Надю. Да, она на курс старше, но это не мешает мне над ней шефствовать, потому что мы подруги, и я её защитница. Вы не посмеете к ней прикоснуться.

— А вы, девушка, кто? — надменно, свысока, явно пытаясь унизить Алёну, спросил Тихонов, окидывая Романенко оценивающим, похотливым взглядом. Его взгляд задержался на её красной юбке, словно он пытался раздеть её глазами. — Выглядите очень… вызывающе. Не боитесь, что вас неправильно поймут? Может быть, вам стоит сменить тон и стиль, прежде чем говорить с преподавателем, чтобы не нарваться на неприятности?

— Не боюсь, — Алёна посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был твёрдым и бесстрашным. — И не называйте меня «девушкой». У меня есть имя. И, если вы ещё раз подойдёте к Наде со своими намёками на секс или будете ей угрожать, то вам будет очень плохо. Пиздец как плохо. Я вам это гарантирую. Я сделаю так, что вы захотите завершить «аккредитацию» досрочно и уехать отсюда, бросив всё, с позором, под свист и улюлюканье. И не называйте себя преподавателем, если у вас нет компетенции в преподавании. Вы даже материал по своему предмету не знаете. Вы просто коррумпированный функционер, извращенец и насильник, и уже весь университет об этом знает!

Тихонов ухмыльнулся, пытаясь сохранить лицо, которое уже начинало гореть от унижения.

— Ну-ну. Какая смелая. Студенточка угрожает преподавателю? И что ты мне сделаешь? Пожалуешься? У тебя нет никаких доказательств, кроме твоих фантазий.

— Нет, — Алёна сделала ещё один шаг вперёд, демонстрируя полное превосходство и сокращая дистанцию. — Я тебе сделаю больно. Так больно, что ты захочешь вернуться в свой любимый Новосибирск и никогда больше не приезжать сюда. Сначала помучаю, а потом убью. Самым жестоким способом. Физически, сука. Я принесу в университет автомат и расстреляю тебя. И даже твои дружки-ублюдки тебе не помогут, потому что их я тоже расстреляю. Это будет моя личная аккредитация твоей никчёмной, грязной жизни, говнюк лысый. Я буду твоим палачом, и всё будет обставлено так, что создастся впечатление, что ты сам подписал себе приговор. Это всех вас касается.

Тихонов опешил, почувствовав, как неприятный холодок ползёт по его спине. Он привык, что студенты либо лебезят, либо молча терпят. Эта девчонка… Эта красная юбка, этот наглый, но до чёртиков привлекательный, опасный взгляд! Она выглядела так, будто сейчас даст ему пощёчину, а потом снимет его на видео. Что-то в её глазах, в её уверенной позе, в самом её дыхании говорило о том, что она не блефует, а лишь озвучивает готовый, неотвратимый сценарий. Он снова почувствовал неприятный холодок, но уже в животе. Неужели это та самая, о которой говорил побледневший и напуганный Дмитриев? «Мне нельзя с ней связываться. Она безумна и опасна!» — подумал он.

В этот момент из соседней аудитории, как спасительный луч света или вмешательство высших сил, вышел Алексей Александрович Сергеев, преподаватель уголовного права, которого Алёна и все студенты так любили и уважали за принципиальность, человечность и честность. Увидев Алёну, он направился к ней.

— Алёна Дмитриевна, я вас давно ищу, — сказал он, улыбаясь тепло и открыто, словно отгоняя тьму. — Хотел обсудить ваш новый проект.

— Алексей Александрович, рада вас видеть, — Алёна мгновенно обернулась к нему, и её лицо тут же стало мягким и приветливым, мгновенно сменив маску хищницы на маску прилежной, талантливой студентки.

Тихонов, заметив подошедшего преподавателя, тут же сник. Его улыбка исчезла, и он поспешил удалиться за угол, как крыса, бегущая с тонущего корабля, не проронив больше ни слова. Он был спасён, но унижен и Алёной, и самим собой.

— Я смотрю, вы тут очень увлечённо о чём-то беседовали, — с улыбкой сказал Сергеев, глядя ему вслед. Он явно что-то почувствовал, но не стал давить, доверяя Алёне и понимая её мотивы, видя её защитную стойку.

— Да так, ни о чём, — ответила Алёна. — Андрей Матвеевич просто пристал к Надежде Степановой, моей лучшей подруге с четвёртого курса, как банный лист. Пытался использовать своё должностное положение для личной мерзости. К счастью, вы вовремя пришли. А вы хотели что-то обсудить?

— И, я так понимаю, вы смогли защитить Надежду Александровну. Вы — настоящая львица, готовая рвать за своих. А к вашему вопросу… Да. Но, боюсь, это займёт некоторое время. Может быть, зайдёте ко мне в кабинет? У меня есть пара идей насчёт вашего сценария. Очень важных, глубоких идей.

— С удовольствием! — Алёна обернулась к Наде и успокаивающе сжала её руку, передавая ей свою силу. — Надюш, я потом тебе перезвоню. Всё в порядке, он ушёл. Он тебя больше пальцем не тронет, обещаю. Беги, детка, и не оглядывайся.

Надя, всё ещё дрожащая от остаточного страха, но с огромным облегчением и глубокой благодарностью кивнула.

— Спасибо, Алён, — прошептала она со слезами облегчения на глазах. — Ты — мой ангел-хранитель. Ты меня спасла. Во второй раз. Ты вернула мне веру в справедливость.

Алёна тепло, по-дружески улыбнулась ей и пошла за Алексеем Александровичем в его кабинет. Она чувствовала, что эта встреча может стать очень важной, поворотной точкой, причём не только для фильма, но и для её плана. Интуиция подсказывала, что настало время для вербовки самого влиятельного и морально чистого союзника внутри системы.

* * *

В кабинете Алексея Александровича было тихо и уютно, словно в убежище от всего университетского зла. Книжные шкафы до потолка, заполненные не только юридической литературой, но и философскими трактатами и произведениями классиков, старинный письменный стол, на котором царил творческий беспорядок, выдающий мыслителя от уголовного права, не боящегося выйти за рамки сухого закона, и большой кожаный диван. Аромат старых книг, пергамента и свежезаваренного, крепкого кофе создавал атмосферу доверия, интеллектуальной близости и готовности к откровенному разговору.

— Присаживайтесь, Алёна Дмитриевна, — предложил Сергеев, указывая на диван. — Чай или кофе? Могу предложить очень хороший ирландский виски для снятия стресса, но, думаю, чай будет уместнее. У вас, как я понимаю, были очень напряжённые минуты.

— Спасибо, не откажусь от чая, — Алёна села на диван, чувствуя, как напряжение, скопившееся за сегодняшний день, постепенно отступает, уступая место холодной сосредоточенности и осторожности.

Пока Сергеев наливал чай, Алёна разглядывала его кабинет. Она всегда уважала этого преподавателя за его человечность, принципиальность, за его открытость и искреннюю любовь к своему делу. Он был полной противоположностью Дмитриева и Тихонова — честным воином, благородным защитником, а не коррумпированным функционером.

— Я тут на досуге просмотрел ваш сценарий, — сказал он, протягивая ей чашку с чаем. — Очень интересно. Мне особенно понравилась идея с главной героиней, которая в одиночку борется за справедливость в прогнившей системе. Это очень сильно резонирует с нашей реальностью. Ваш фильм — это крик души, я его слышу.

— Спасибо, Алексей Александрович, — Алёна сделала глоток. Чай был вкусный, с мятой. — Я старалась. Но… мне кажется, что в сценарии чего-то не хватает. Какой-то… неизбежной, всепоглощающей кульминации. Она должна победить не только силой, но и умом, используя систему против системы.

— Именно об этом я и хотел поговорить, — Сергеев сел напротив неё, скрестив руки в позе готовности к действию и откровенному признанию. — Мне кажется, вашей героине нужен не просто один враг, а целый… клан, как мафиозная структура, как раковая опухоль в теле университета. И ей придётся использовать не только силу, но и ум, чтобы их победить. И, конечно, ей понадобится союзник. Настоящий, влиятельный союзник, который знает всю подноготную системы, её болевые точки.

— Союзник? — Алёна с нарастающим, острым интересом посмотрела на него. Её сердце забилось сильнее, она почувствовала, что её интуиция не подвела. «Он сам мне предлагает помощь, — мелькнуло у неё в голове. — Это идеальный ход, который я не могла предвидеть».

— Да. Человек, который понимает её мотивы, но при этом находится… скажем так, по другую сторону баррикад, в самом сердце вражеской территории, в кабинетах власти. И который может помочь ей, используя свои знания и влияние. Влияние, основанное на моральном авторитете и безупречной репутации.

— И кто же это? — Алёна почувствовала, как её сердце начинает биться чаще. Она понимала, что Сергеев теперь уже однозначно говорит не только о фильме, а делает ей прямое, зашифрованное предложение о сотрудничестве.

— Например, я, — улыбнулся Сергеев, и в его глазах не было ни грамма похоти, только принципиальность, долг и готовность к бою, к очищению системы. — Я знаю, что происходит в нашем университете. Я вижу эти грязные игры, эту коррупцию, эти домогательства. И знаю, что эти господа и одна дама из Новосибирска ведут себя, мягко говоря, неэтично, преступно. Мне это очень не нравится. И если вы хотите с ними по-настоящему бороться, не боясь последствий, то я готов вам помочь. Я могу дать вам информацию, могу поддержать вас, могу быть вашим «кротом», вашими глазами и ушами в руководстве, вашим прикрытием. Но только в том случае, если вы пообещаете, что не будете действовать слишком радикально. Никакого физического насилия. Только закон, ум и публичное разоблачение.

— Я обещаю, Алексей Александрович, — Алёна почувствовала, как её глаза наполняются слезами благодарности и ощущения, что она не одна, что за ней стоит мощная, чистая сила. — Спасибо вам. Вы даже не представляете, как мне это нужно. Спасибо за всё. За вашу веру и смелость.

— Не стоит благодарности, Алёна Дмитриевна, — Сергеев по-отечески, ободряюще погладил её по плечу. — Просто… будьте осторожны. Они очень опасны и не остановятся ни перед чем. И помните, что вы не одна. Я давно ждал, чтобы хотя бы кто-то из студентов осмелился бросить этим людям вызов. Хотя людьми я бы не стал их называть, они просто тираны, ведущие себя как животные, пользуясь своей безнаказанностью.

Слова Сергеева стали для Алёны не просто поддержкой, а настоящим, непоколебимым фундаментом для дальнейших действий. Она понимала, что теперь у неё есть не только союзница-соратница, но и влиятельный, морально чистый покровитель, который поможет ей в этой неравной борьбе. С каждым новым шагом её план становился всё более реальным, осязаемым, а её уверенность в себе и своих силах росла. Кажется, Леди Икс нашла не только свою миссию, но и своих стратегических сторонников. Она чувствовала, что теперь, когда в её команде есть и красота, и ум, и власть, и закон, её вендетта обречена на триумфальный успех.

Два дня подряд Алёна намеренно не появлялась в университете, где воздух был пропитан ложью и ханжеством её врагов, полностью игнорируя пары и лекции. Она, обычно стремительная и деятельная, как горная река, теперь чувствовала себя загнанной в тихий омут собственного отчаяния. Она лежала на диване, подложив под голову подушку, пахнущую её старым, забытым парфюмом, или сидела в кухне, залитой едким утренним светом, нервно сжимая телефон, ставший для неё центром тревоги, в руке, и пыталась связаться с Максимом Рыбниковым насчёт фильма и дальнейших планов.

Он почему-то не брал трубку, не отвечал на сообщения. Это молчание терзало её, как орудие пытки, растягивая нервы, как струны виолончели, заставляя медленно, мучительно думать о худшем. Телефон лежал на столе, как молчаливый свидетель её растущего беспокойства и угрозы провала оперативного контроля, который она так ценила. Каждые пять минут она брала его в руки, проверяя, не пришло ли сообщение, не было ли пропущенного звонка, словно ожидая вести из осаждённой, уже почти павшей крепости своей мечты.

Алёна, привыкшая контролировать каждую переменную в своей жизни, как дотошный счетовод, и гордившаяся своей железной волей, унаследованной от отца-географа, теперь чувствовала себя парализованной и беспомощной. «Как-то в детстве, когда мне было восемь, мы с отцом заблудились в лесу под Воронежем, — промелькнуло в её памяти. — Я тогда испугалась, заплакала. Он, не повышая голоса, показал мне на компас и сказал: «Твоя воля — твоя стрелка, Алёна. Куда направишь, туда и придёшь. Главное — не паниковать и не сходить с маршрута». Я не свернула. И сейчас не сверну». Но сейчас, без связи, её лишили главного оружия — действия.

В голове роились самые разные мысли: новосибирцы добрались до Максима, и он сломался, сдался под грязным натиском. Может, с Максимом что-то случилось? Может, он заболел? Или, что ещё хуже, разочаровался в ней и в её актёрских способностях, решил, что она слишком сложна для работы над фильмом, слишком неуправляема, слишком опасна для его спокойной жизни, в которой, как ей казалось, не было места её хаосу?

Она представляла, как он сидит в своей студии, пересматривает отснятый материал и морщится от отвращения, понимая, что её игра недостаточно хороша. Представляла, как он звонит ей, чтобы сказать, что нашёл другую актрису, более подходящую и менее проблемную. Но самая страшная мысль, как ядовитый фосгенный газ, проникала в её сознание: она видела перед собой самодовольные, торжествующие лица Дмитриева и его коллег. Они будто выдыхали этот газ, проникающий в её жизнь и разрушающий её планы. Она представляла, как они торжествуют, зная, что её проект застопорился, а её мечта рушится, превращаясь в прах. Это было не просто угрозой проекту, это было угрозой её новой, сильной личности, Леди Икс, которую они пытались задушить, символу её свободы и возрождения. Все эти образы вызывали в ней приступ удушающей ярости, но она ничего не могла с этим поделать, пока не имела полной картины.

Беспомощность была самым страшным врагом Алёны. Это чувство, знакомое ей с детства, когда она не могла защитить себя от насмешек одноклассников, сейчас обжигало горло, словно кислота. Ей хотелось кричать, крушить всё вокруг, но она сдерживалась, превращая кипящий гнев в ледяную, выжидающую решимость, надеясь, что скоро Максим выйдет на связь и развеет все её страхи.

Алёна сидела, уставившись в телефон, когда внезапно её осенила мысль, от которой по коже пробежали мурашки, холодные, как лёд и страшные, как внезапное осознание предательства.

Свиридова. Ирина Петровна Свиридова. Декан юридического факультета.

Как пятеро «аккредитаторов» узнали о её съёмочных днях? Как они получили информацию, что она снимается в кино, если об этом знали только её близкие друзья? Эта информация не была публичной и имела сугубо конфиденциальный характер. У Дмитриева и прочих не было полномочий влезать в её личное расписание. Значит, её слил кто-то, кто имел доступ к расписанию её съёмок через какие-то университетские каналы. И этот кто-то, скорее всего, действовал через Свиридову, которая дёргала за все ниточки, или по прямому указанию Свиридовой в обмен на какие-то блага.

«Кто?» — в голове Алёны пронеслось одно-единственное слово, острое, как игла, пронзающая сердце.

Катя. Конечно, Катя. Она была единственной, кто знал обо всём. О съёмках, о расписании, о Максиме, о её образе Леди Икс… Алёна почувствовала ледяной холод предательства, вонзившийся ей прямо в грудь, словно нож в руке близкого человека, которого она знала с первого курса. Это было настоящее, грязное предательство, пахнущее страхом и, скорее всего, завистью, словно душный, затхлый воздух. Неужели лучшая подруга, та, которой она доверяла своё второе «я», способна на такое? Но зачем? Из зависти к её таланту? Из страха перед системой? Может, её кто-то подговорил, надавил на неё, что-то ей обещал, например, вытянуть её на красный диплом? Или она просто наивная и не понимает, что делает, став пешкой в чужой грязной игре? Может, Катя, как и многие другие, не выдержала давления системы и прогнулась, выбрав карьерную безопасность вместо дружбы?

Осознание было болезненным и чётким. Алёна мысленно записала Катю в «класс сук».

— Она продалась… — сказала себе Романенко. — Она предпочла подлую выгоду нашей дружбе, моим секретам, моей мечте. Свиридова, скорее всего, пообещала ей место под солнцем или просто надавила на её страхи. А Катя… Катя не устояла. Это непростительно.

Алёна решила, что пока не будет ничего предпринимать. Она будет держать Катю рядом, притворяясь, что ничего не знает, и наблюдать. «Нет. Я не буду рубить с плеча. Надо быть осторожной, — подумала она, чувствуя, как её ярость сублимируется в холодный, кристальный расчёт. — Я не хочу потерять Катю, если она просто запуталась. Но и простить предательство я не смогу. Разоблачу и, сука, уничтожу на корню. Я буду изображать неведение и наблюдать. Предатель должен чувствовать моё доверие, чтобы раскрыться до конца и привести меня к своим покровителям, к Свиридовой и, возможно, даже к Дмитриеву». Эта мысль отрезвила её. Ярость сменилась холодной, расчётливой решимостью. Она осознала, что у неё появился новый, невидимый враг, скрывающийся под маской друга и готовый нанести удар в спину.

На третий день режиссёр внезапно появился в сети. Сердце Алёны, казалось, сделало кульбит. Максим без всяких предисловий написал, будто выплёвывая горькую правду:

«Алёна, насчёт съёмок… Тут такое дело… Фильм приостановлен. Прости. Возникли проблемы. Там пиздец».

Алёна, голос которой дрожал от смеси шока и нарастающей агрессии, тут же принялась записывать голосовое сообщение, в котором слышался свист пара из прорвавшейся трубы:

— В смысле?! Ты же сам говорил, что мы будем снимать драматичные сцены! Ты обещал кульминацию! Ты что, обосрался, что ли, мудак, блядь?! Тебе хватило двух дней, чтобы вот так слиться, как говно в унитазе?! Объяснись немедленно, сука ты ебучая!

Через минуту пришло ответное голосовое сообщение от Максима. В его голосе чувствовалась какая-то странная усталость и напряжение, смешанные с чувством вины и унижения:

— Да, говорил. Но вчера опять приехали эти пятеро преподов-«аккредитаторов» из Новосиба и стали громко скандалить, орать во всю глотку… Короче, они наговорили про тебя такого, что я просто устал слушать. Начали орать, что ты, оказывается, своим поведением порочишь честь университета, что ты вообще не имеешь права сниматься в кино, что это всё аморально и недопустимо. Обозвали тебя шизофреничкой, вменили тебе какое-то психическое расстройство, причём без основания. Представляешь себе?! Они даже какие-то жалобы грозились написать во все инстанции, ректору, в Минобрнауки! Они угрожали мне, что зароют меня, перекроют все гранты, снесут на хуй мою студию, поубивают или пересажают всю съёмочную группу и ассистентов, если я продолжу с тобой работать. Я пытался им объяснить, что это моя ответственность как режиссёра, что ты талантливая актриса, но они меня слушать не хотели. Они были похожи на каких-то рэкетиров из девяностых, которые у моего бати в своё время грозились бизнес отжать без остатка! Это был настоящий наезд на творчество!

В голове Алёны тут же возникла картина: Дмитриев стоит посреди съёмочной площадки, его малиновая рубашка кажется нелепой на фоне серых декораций, а усы дёргаются от злости и самодовольства. Рядом с ним Тихонов с сальной ухмылкой, Рогов надменно поправляет очки, Костенко хихикает, а Молоткова с приторной улыбкой кивает, подтверждая каждое их слово. Они окружили Максима, словно стая голодных стервятников, и кричат, перебивая друг друга, будто в экстатическом припадке:

— Ваша актриса — позор университета! Её поведение аморально! Она шизофреничка! Мы напишем жалобы во все инстанции! Её отчислят! Ваш фильм запретят! Как можно снимать такую актрису?!

Максим, бледный, чувствующий себя загнанным в ловушку, пытается отбиться, но их голоса сливаются в один сплошной гул, проникающий в мозг. Он пытается объяснить, что Алёна талантлива, что это искусство, что мат и драки — часть сценария и внезапной импровизации, но они не слушают, их глаза горят фанатичным, ханжеским огнём, жаждущим крови и соблюдения их устаревших, прогнивших «моральных» норм.

«Я же тогда, в той сцене, душу наизнанку вывернула! — закричало внутреннее «я» студентки, вспоминая недавний съёмочный день. — Это был мой крик, моя правда о боли, а этот мудак просто взял и продал это за их пустые угрозы!».

— И ты пошёл у этих ублюдков на поводу?! — завопила Алёна дрожащим от плохо скрываемой ярости голосом в ответном голосовом сообщении, почти срываясь на фальцетный визг. — Ты, блядь, им поверил?! После всего, что было?! После того, как я душу наизнанку вывернула в той сцене?! Я не думала, что ты такой ведомый, Рыбников! Я вообще больше тогда с тобой сотрудничать не буду! Сотри себя из моей жизни на хрен!

— Да я и сам не рад, Алён! — тут же пришло новое голосовое сообщение от Максима, и Алёна чувствовала, что в его голосе звучит искреннее отчаяние и нарастающий страх. — Поверь мне, я до последнего пытался их убедить, говорил, что это мой фильм, моё видение, что ты идеально подходишь на эту роль. Но они просто как зомби твердили одно и то же про честь университета и аморальность. Мне было страшно, Алён, они угрожали моей карьере, моей семье! Я не хочу, чтобы они что-то сделали моим маме с папой! И моей жене, Лизе! Они говорили, что продадут её на органы, если я не перестану снимать тебя…

Перед глазами Алёны вдруг возник образ юной красавицы Лизы Рыбниковой, жены Максима, которую она знала и любила, как сестру. Лиза, всегда светлая, вечно пекла ей что-то вкусное и рассказывала разные истории. «Она ни при чём! — подумала Алёна, и эта мысль пронзила её сильнее любых эмоций. — Они перешли черту. Это уже не просто творческая цензура, это рэкет и угроза жизни». Такая угроза близкому человеку стала для Алёны мощнейшим триггером.

— Что?! Они посмели задеть Лизу?! — завопила Алёна в последнем голосовом сообщении, и в этот момент все её прежние обиды померкли перед этим новым, мощным триггером. Её голос был наполнен не просто яростью, а чистым, инстинктивным, звериным гневом защитницы. — Пошёл ты на хуй вместе со своими дружками, у которых пошёл на поводу, мразь! Чтоб ты сдох!

Алёна закрыла чат с Максимом, и в её голове пронёсся ураган эмоций, состоявший из ярости и жгучей обиды. Она чувствовала себя опустошённой и преданной. Слёзы текли по её щекам, но это были не слёзы отчаяния, а слёзы чистой, обжигающей ярости. «Шизофреничка? Аморальная? Да как они смеют?!» — думала она, чувствуя, как её тело дрожит от прилива адреналина. В голове снова и снова прокручивались лица новосибирцев: самодовольный Дмитриев, сальный Тихонов, противный Костенко. Они не только разрушали её жизнь в университете, но теперь добрались и до её мечты, до её способа самовыражения! Фильм был для неё не просто работой, это был способ выплеснуть всё, что накопилось внутри, найти себя. Это был крик её души. А эти пять преподов-тиранов просто взяли и отобрали её мечту, как кость у голодного пса, задушили её Леди Икс.

Алёна чувствовала, как в ней пробуждается настоящая, чистая, дикая злость, та самая, что заставила её выйти на сцену клуба «Неон» в образе Леди Икс. Но теперь этой ярости было недостаточно. Ей нужна была публичная, унизительная месть, достойная её гнева и ханжества врагов. Она хотела, чтобы они увидели, что такое «аморальность» в её исполнении. Чтобы они запомнили её имя и её лицо. Чтобы они пожалели о каждом слове, сказанном в её адрес. Но прежде всего она хотела обеспечить Лизе безопасность.

Внезапно она вскочила, как ужаленная. У неё в голове промелькнуло понимание того, что нужно действовать немедленно, чтобы защитить тех, кто ей дорог. Алёна быстро нашла в списке контактов номер Сергея Андреевича, отца Максима, владельца сети салонов видеопроката «Rybnikov Home System», который недавно отдавал ей на оцифровку редкие кассеты.

Она набрала номер и, дождавшись гудка, выпалила:

— Дядь Серёж, ёбаный в рот... Наконец-то до вас дозвонилась... Скажите мне, пожалуйста… Что за мразь к вам докопалась?

В трубке послышался уставший, но спокойный голос Сергея Андреевича:

— Алёна, привет. Да вот, какие-то «аккредитаторы» звонят... А недавно, знаешь... Один из них, Дмитриев, стал звонить и слать голосовые сообщения с угрозами сжечь мои салоны и посадить Максима за экстремизм из-за того, что он тебя снимает. И жене Макса, Лизе, он пишет всякие непристойности, шантажирует.

— Ясно… Усатый всё никак не успокоится… Так, дядь Серёж, вы с Любовью Васильевной сейчас заберёте Лизу и уедете. На неделю, на хрен. Хоть в Выборг, насрать, куда! Главное, чтобы Лиза была в безопасности. Она ни при чём! Вы должны её оберегать. Понятно? — приказным тоном спросила Алёна.

— Понял, Алён. Ты, как всегда, настоящий боец. Береги себя, — ответил Сергей Андреевич с твёрдой ноткой в голосе, чувствуя решимость Алёны.

Алёна бросила трубку. У неё в глазах появился какой-то злой, хищный блеск.

— Я им устрою такое шоу, что они будут умолять меня остановиться, просить добить их… — прошептала она себе, глядя на своё отражение. — Я устрою им такой Сектор Газа, что Юра Хой из своей могилы в Воронеже будет смеяться! Я теперь, блядь, не просто Леди Икс, а восставшая из ада, как те, о которых говорится на последнем альбоме Сектора. Я покажу им, что значит настоящая Леди Икс. Я покажу им, что значит «аморальность». И это будет незабываемо. Публично. Унизительно.

Она накинула ветровку и, даже не умывшись от слёз, вышла на улицу. Вызвав в приложении такси, она направилась в клуб, потому что логика подсказывала, что бежать к Ирине Петровне в деканат не имеет никакого практического смысла. Решением проблемы для неё была не жалоба, а немедленное, публичное действие, направленное на шок и вызов. Она должна была ударить их в самое больное место — их лицемерную мораль.

* * *

Уже в клубе Алёна подошла к Вике, протирающей стакан. Её глаза горели нездоровым, лихорадочным огнём, в котором кипела обида, смешанная с праздником надвигающейся мести.

— Викуль, мартини. Большую бутылку. Я хочу нахерачиться за себя, тебя, наших девчонок и всех моих друзей. За нашу общую свободу, блин. И за Лизу Рыбникову!

Вика, чувствуя исходящее от подруги напряжение, поставила перед Алёной бутылку мартини и бокал. Алёна схватила бутылку, откупорила её и принялась хлестать мартини из горла, словно пытаясь смыть горечь предательства и оскорбления, которые она пережила.

— Давай-давай-давай-давай! До дна, Алёнчик! — подбадривала Алёну Настя, закончившая сортировать меню и приготовившаяся слушать. — Оп! Молодец!

Алёна отставила опустевшую бутылку. Её дыхание было прерывистым, но в глазах появился какой-то дикий, опьяняющий блеск, предвещающий нечто необычное. Алкоголь не пьянил, а освобождал, растворяя остатки страха и сомнений.

— Алён, что за настрой? — спросила Вика, положив руку на плечо Романенко, чувствуя её напряжение. — Ты сама на себя не похожа. Как с фильмом?

— Пиздец всему, Вик, — ответила Алёна, чувствуя, как алкоголь немного притупляет боль и пробуждает наглую, всепоглощающую смелость. — Рыбников поддался давлению уродов из Новосибирска и затормозил работу над фильмом. Посмел брякнуть, что боится. Эти говнюки посмели угрожать его семье, в том числе его жене, Лизе. Я послала его на три буквы, когда он об этом сообщил. Обозвала его мразью. Они, представь себе, на съёмочную площадку припёрлись, наговорили там про меня всякой чуши, обозвали меня шизофреничкой, аморальной, напиздели, что я порочу честь универа… Хотела поехать в универ пожаловаться деканше, Ирине Петровне Свиридовой. Подозреваю, кстати, что эта мразь на деканше слила им инфу. Но пока не стала. Если обострится, обязательно пожалуюсь. А так… У меня на сегодня в программе на эту смену кое-что новенькое. Эффектное. Горячее. И незабываемое. Я хотела это сделать с самого начала, когда только начала заменять Марину с Таней. И это…

Она наклонила головы Вики и Насти и прошептала, чувствуя, как её губы искривляются в триумфальной, мстительной улыбке:

— Стриптиз. Как в фильмах про разных «горячих красоток» и настоящем, сука, французском кабаре. Я никогда не раздевалась перед кем-то, но подумала, что могу это устроить. В отместку им за заявления о моей «аморальности». Я дам этим подонкам то, чего они боятся. Их самый, блядь, большой кошмар. Как грёбаная Царь-бомба. Но детонатор будет с оттяжкой, как сексуальный партнёр, старающийся не кончать после десяти минут.

Затем Алёна подняла голову и сказала уже не шёпотом:

— Что скажете? Это эксклюзивно для клиентов и вас. Вы же мечтали об этом зрелище, девочки? Я вижу у вас в глазах огонёк! Хотите, я разденусь?

Вика судорожно сглотнула всухую от вожделения и шока. У неё в глазах как будто застучали два сердечка. Она схватила Алёну за руку, и её пальцы сжались на запястье подруги.

— Алёна, ты сумасшедшая! — восхищённо улыбнулась она, прикусив губу. — Сумасшедшая, но оригинальная! Это будет фурор, детка! Абсолютный триумф! Слушай, а ты не волнуешься? Ты же никогда…

— Нет, конечно, я ведь делаю это для вас, мои дорогие. И для себя, как акт самоосвобождения и мощнейшей терапии. Сейчас, буквально пару минут, зайки мои, — кокетливо улыбнулась Алёна в ответ, подчёркивая их негласный сговор, союз трёх мушкетёров в юбках. — Только разденусь и надену что-нибудь горячее, сексуальное… Специально для вас.

Реакция была мгновенной и физической. Вика тут же потянулась к Алёне и погладила пальцами край чёрной футболки на плече подруги, ощущая жар её кожи. Настя, которая была сдержаннее, широко раскрыла глаза, а у неё на щеках появился алый румянец. Её руки непроизвольно потянулись к волосам, которые она вмиг распустила, да так, что они спали на плечи, обрамляя нежную шею. Вика же расстегнула свою форменную рубашку, обнажая цветастую майку под ней и свой учащённый пульс. Дыхание девушек участилось.

Алёна прошла в комнату для переодевания, откуда через пару минут вышла уже в новом, более эпатажном образе. Это был микс из Леди Икс и танцовщицы кабаре: короткое чёрное боди с глубоким декольте, расшитое пайетками, юбка такого же цвета, красный парик, длинные кружевные перчатки и высокие, плотно облегающие розовые чулки с широкими подвязками, словно броня порока и вызова. На ногах её красовались её любимые туфли на среднем каблуке, делавшие её ноги бесконечно длинными.

Алёна встала перед Викой и Настей, резко развернувшись на каблуках, чтобы подчеркнуть свою трансформацию, и призывно наклонила голову.

— Ну что, как вам Леди Икс 2.0? Горячо? Секси? Скажите мне правду, девочки, я же для вас стараюсь! Как я выгляжу?

Вика, отбросив тряпку, сфокусировала на ней голодный, почти хищный взгляд.

— Секси? Да ты огонь, Алён! У меня сейчас сердце остановится! Это лучше, чем я представляла! Ты выглядишь как... как богиня возмездия в чулках! Твои враги сгорят от стыда, если увидят это! Я бы сама тебя отсюда не отпустила, сорвала бы с тебя это всё прямо сейчас… — барменша подалась вперёд и, нежно проведя пальцами по краю декольте, тихонько поправила бретельку. Её рука легла на грудь Алёны, и Вика чуть сильнее на неё надавила, ощущая плотную ткань боди и возбуждение, исходящее от подруги.

Настя же, более сдержанная, смотрела на Алёну смесью гордости и понимания, словно прочитывая в этом наряде её внутренний манифест.

— Ты не просто секси, Алён… — произнесла Лапина, оглядывая подругу. — Ты — вызов, ты декларация свободы. В этом образе — сила, потому что ты делаешь это для себя, как терапию и месть. И это круто. Твои ноги… просто шикарны. И боди так идеально подчёркивает твоё тело. Идеальная грудь, Алёнчик… Прямо под кружевом лифчика. А попа под юбкой — отдельный разговор. Настоящее произведение искусства. Так и хочется тебя трогать… Ты заслуживаешь оваций.

Алёна засмеялась, обняв подруг. Девушки прижались к ней, обвивая её руками и ощупывая гладкую, шелковистую ткань боди, лифчика под ней и кружево чулок. Вика, не стесняясь, запустила руки под край юбки, поглаживая бедро подруги и край подвязки, ощущая пульсацию, затем быстро и нежно поцеловала её в губы, лёгким, но требовательным касанием. Настя наклонилась, уткнувшись в шею Алёны, и прошептала:

— Ты пахнешь властью, мартини и сексом, моя Леди Икс… И я очень хочу этот запах себе… И всю тебя…

Алёна в ответ нежно поцеловала Лапину в щёку, затем в уголок губ.

Вика зарылась пальцами в волосы Алёны под париком и начала массировать ей голову, что моментально расслабило Романенко, снимая нервный спазм. Настя же начала массировать плечи подруги, спускаясь ниже, к лопаткам, при этом не переставая нежно целовать её в спину и вдоль линии шеи, от чего по коже Алёны побежали мурашки.

— Моя королева… Ты просто создана для этого… — шептала Вика, поглаживая Алёну по животу. — Повернись, дай я тебя обниму как следует, чтобы твой огонь передался мне, и я стала такой же смелой.

Алёна повернулась и с готовностью обняла Вику. Их тела соприкоснулись, и между ними как будто пробежала электрическая искра сговора и взаимного притяжения. Настя присоединилась, и они втроём стояли, горячо обнявшись, в этом интимном, сестринском круге. Вика нежно поцеловала Алёну в шею, оставляя влажный след своей розовой помады, словно метку принадлежности. Настя провела кончиком пальца по декольте боди Алёны, дразняще останавливаясь у ложбинки, а затем быстро поцеловала Алёну в губы, глубоко и страстно, передавая ей своё восхищение и поддержку, как клятву. Потом она, не отрываясь, перевела поцелуй на губы Вики, замыкая интимный круг троих. Это был поцелуй троих, полный нежности, страсти и сестринской поддержки.

— Ты просто горячая штучка… Просто секси… — томно выдохнула Лапина, прижавшись к Алёне.

Алёна, глаза которой горели от возбуждения и эмоций, улыбнулась, ощущая, что этот круг — её настоящее убежище и источник силы.

— Ладно, хватит, хватит, девочки, а то я кончу сейчас, — со смехом сказала она, поправляя боди и отстраняясь от Насти. — Спасибо, мои любимые. Вы зарядили меня на победу! Настюш, ты готова?

— Да, зайчонок, — улыбнулась Настя, глаза которой были полны нежности и предвкушения.

— Тогда заводи музыку, моя хорошая, — соблазнительно промурлыкала Алёна, чувствуя, как её тело кричит ей, что готово к действию. — И знай: сегодня я танцую этот стриптиз только для вас с Викой. И для собственной победы.

Алёна подмигнула девушкам, вышла на сцену и встала у колонны, почувствовав, как её каблуки властно стукнули по деревянному полу.

Вика немного хриплым от возбуждения голосом объявила в микрофон:

— Перед вами… Леди Икс и номер… «Модерн-кабаре»!

Зазвучали первые аккорды чувственной и одновременно дерзкой композиции, сочетавшей в себе элементы современного джаза и кабаре, с нарастающим, пульсирующим ритмом. Свет прожекторов, красный и синий, скользнул по фигуре Алёны, подчёркивая каждую линию.

Музыка нарастала, и Алёна начала своё выступление. Её движения были плавными и завораживающими, полными внутренней силы и скрытой страсти. Она скользила по сцене, словно кошка, то игриво касаясь колонны, то отстраняясь от неё, демонстрируя свою гибкость и пластику. В каждом её жесте чувствовалась невысказанная обида и решимость идти до конца, несмотря на все возникшие препятствия. Это был танец-манифест, крик отчаянной, но непокорной души, бросающей вызов миру.

Музыка стала более ритмичной, и Алёна начала двигаться более энергично. Она медленно сняла длинные кружевные перчатки, бросив их на пол сцены с нарочитой небрежностью, затем, дразняще улыбнувшись заворожённой публике, расстегнула несколько пуговиц на своём боди, обнажая кружевное бельё и подчёркивая линии груди. В её движениях не было пошлости, лишь вызов и внутренняя сила. Каждый её жест был наполнен негодованием и решимостью не сдаваться. Она была той самой «аморальной шизофреничкой», которой так боялись её враги, и она с гордостью несла это знамя.

Романенко медленно провела руками по бёдрам, затем коснулась шеи. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она бросала вызов всему миру, всем Дмитриевым и Тихоновым. В её танце читалась история её борьбы, её обиды и её несгибаемая воля к победе. Это был не просто танец, а исповедь и угроза, упакованная в сексуальность.

Музыка достигла своего крещендо, и Алёна замерла в эффектной позе. Её тело напряглось, словно струна. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием. Затем раздались первые аплодисменты, которые быстро переросли в бурю оваций. Посетители кричали, хлопали, бросали на сцену деньги, выражая своё восхищение её смелостью и артистизмом. Это был полный, оглушительный триумф.

— Спасибо, — тихо, но твёрдо сказала Алёна в микрофон. — Это было для вас. И для моих врагов в количестве пяти штук. Скоро они все узнают, кто такая Леди Икс. Я их официально трахнула, пускай и бесконтактно.

Собрав с пола пачки денег, она принялась считать, складывая отсчитанные пачки в рюкзак:

— Угу, угу… Итого сто семьдесят восемь тысяч пятьсот рублей без копеек. А неплохо так месть окупилась!

Внезапно она услышала знакомый голос, от которого её сердце пропустило удар:

— Алёна! Это ты?

Это был Максим Рыбников. Он стоял у барной стойки, словно прибитый к полу, и его глаза были широко раскрыты то ли увиденного, то ли от вины. К его футболке с надписью DIRECTOR был прикреплен бейджик «Рыбников М.С.», как будто он был каким-то особым посетителем.

— Нет, блядь, это твой глюк, — пошутила подходящая к нему Вика, прищурив глаз, пытаясь скрыть своё волнение за подругу.

— Максим? Что ты здесь делаешь? — Алёна удивлённо подняла брови, но в её голосе всё ещё чувствовалась застывшая обида. Она не ожидала увидеть его здесь, да ещё и после их последнего крайне неприятного разговора.

Пока Алёна танцевала, Максим мчался на такси через ночной город, чувствуя в груди невыносимый стыд.

«Я повёл себя как дерьмо. Как трус, — стучало в его голове. — Она вывернула душу в кадре, доверилась мне, а я сдал её, как последнюю преступницу, при первых же угрозах. Я продал свой фильм, своё видение, за жалкое обещание безопасности, которое даже не стоило бумаги, на которой они, наверное, напишут свой отчёт о своей грёбаной фальшивой аккредитации. Угрожать Лизе? Это уже не университетские игры, это криминал. Алёна была права. Я мразь».

Именно мысль о том, что он предал не только Алёну, но и своё искусство, заставила Максима сорваться с места. Он должен был её найти, пока она окончательно не вычеркнула его из своей жизни. Когда Вика написала ему, что Алёна в клубе, он почувствовал странное облегчение, смешанное с новым, острым страхом.

— Я… я искал тебя, Алён, — Максим выглядел взволнованным и немного растерянным. Он оглядел клуб, задержав взгляд на пустой бутылке мартини на столике. — Вика сказала, что ты здесь. Я должен с тобой поговорить. Мне нужно исправить свою ошибку, пока не стало слишком поздно.

— И о чём же ты хотел поговорить, Максим? О том, как ты легко поддался давлению этих университетских крыс? Или о том, какая я аморальная и порочу честь университета своим участием в твоём фильме? — Алёна скрестила руки на груди. Её взгляд был полон сарказма и испепеляющего огня.

— Нет, нет, совсем не об этом, Алён. Послушай меня, пожалуйста, — Максим сделал шаг к ней, но остановился, увидев её напряжённое, неприступное лицо. — Я был неправ. Я повёл себя как тряпка. Как чёртов трус. Мне очень жаль, что так вышло с фильмом. Я действительно верил в этот проект и в тебя. И я видел, как ты сейчас танцевала. Это было… мощно. Как манифест какой, ей-Богу! Это был крик, и я услышал его.

— Верил? А сейчас во что ты веришь, Максим? В то, что я шизофреничка и позорю этот сраный университет? — Алёна усмехнулась, и в её глазах мелькнула боль. — Знаешь, мне плевать на их мнение. Но я думала, что ты другой. Что ты настоящий режиссёр, который готов бороться за своё видение. За свою актрису.

— Я и есть настоящий режиссёр, Алён! — с жаром возразил Максим, и в его голосе прозвучало новое, стальное упрямство. — Именно поэтому я здесь. Я всё переосмыслил. Ты права. После нашего разговора я не мог спать всю ночь. Я понял, что совершил ошибку, поддавшись их давлению. Это мой фильм, и я имею право снимать то, что считаю нужным, с теми актёрами, которых сам выбираю. Я не позволю всяким рэкетирам диктовать мне, что такое искусство! Я дам им пососать с заглотом!

Алёна недоверчиво посмотрела на него. Её руки всё ещё были скрещены на груди, словно щит. Она ждала подтверждения, а не пустых слов.

— И что это значит, Максим? Ты передумал? Фильм снова в работе?

— Да, Алён. Именно так. Я сегодня утром позвонил этим аккредитаторам и сказал им всё, что о них думаю. Они были в шоке, конечно. Угрожали мне, кричали, но я стоял на своём. Это мой проект, и я его доведу до конца. И ты в нём главная героиня, никто другой мне не нужен. Даже за двойные авторские отчисления. Да пусть мне даже отсосать предложат, я тебя не сменю ни на кого, потому что все без исключения говно!

— Ты серьёзно? — Алёна наконец-то расслабила руки, и её щит упал. Затем она с недоверием посмотрела на Максима. В её глазах всё ещё читалась обида, но сквозь неё уже пробивалась слабая, обнадёживающая искорка. — После всего, что ты мне наговорил… После того, как ты так легко отступил?

— Прости меня, Алён. Я был идиотом. На меня надавили со всех сторон, понимаешь? Но вот угроза Лизе… Это ж пиздец! Это уже слишком! Я готов послать на хуй этих тварей! Мне сегодня прислали отписку какую-то. В Телегу. Смотри.

Рыбников открыл в Telegram чат, в котором ему писал Тихонов. Андрей Матвеевич с присущей ему елейной, подлой манерой писал:

«Максим Сергеевич, вы совершаете большую ошибку. Ваше сотрудничество с этой… особой бросает тень на репутацию университета, в котором она учится, в ходе проверки. Мы получили неопровержимые доказательства её аморального поведения. Подумайте о последствиях для вас лично и для всего нашего коллектива. У вас ещё есть время всё исправить».

— Приколись, Алён, эти пятеро всерьёз при разговоре со мной доебались до мата и того, что ты дерёшься в кадре. Видимо, каким-то раком отснятый материал утёк в Интернет и до них дошёл. Как бы к стриптизу теперь не прицепились! — сказал Максим, подняв глаза от телефона.

— Ну да, как будто девушки не матерятся и не дерутся! Совсем отстали, видимо, от жизни! — фыркнула Алёна, и в её голосе уже не было ярости, только насмешка и презрение. — Макс, врежь этому лысому как следует вербально, если уж физически нельзя!

Максим с праведным гневом в голосе тут же начал записывать голосовое сообщение, короткое и чёткое:

— Пошёл ты на хуй вместе со своими продажными прихлебателями, уёбок лысый! Мой фильм — моё дело. И Алёна — лучшая актриса, которая мне нужна. Не смей ей угрожать и лезть не в своё дело, иначе я натравлю на тебя и всех твоих шестёрок декана юрфака и самого ректора СПбГУ! Ты меня понял, ублюдок?!

— Молодца! — зааплодировала Вика, подавая Максиму бокал Шато Шеваль Блан, бутылку которого она поставила на стойку, пока Алёна и Максим вели диалог. — Будешь?

— Буду, Вик, спасибо, — Максим с благодарностью принял бокал дорогого вина и сделал большой глоток. — Мне сейчас это очень нужно. За нашу победу! И за Лизу!

— Я готова продолжать сотрудничество. Прости, что наорала на тебя сегодня. Дура я, — сказала Алёна более мягким, но всё ещё властным тоном, протягивая режиссёру руку.

— Всё, забыли. Завтра продолжаем съёмки. В универ не ходи, а то напорешься, чего доброго. Но всё же, если у тебя есть план, как проучить этих наглых «аккредитаторов», можно параллельно его обдумывать, — улыбнулся Рыбников, пожимая актрисе руку с искренней радостью. — Я уверен, ты трахнешь их и на официальном уровне. Фильм, сука, будет доснят, и я срал на то, что ещё мне эти твари предъявить могут!

— Ура!

Алёна схватила бутылку Шато Шеваль Блан и залпом опрокинула её в себя.

— Ух, хорошо пошло! — засмеялась она. — Ладно, мне пора. Завтра рано вставать на съёмки. Максим, созвонимся насчёт деталей. Викуль, Насть, спасибо вам за всё.

— Береги себя, Алён! — крикнула вслед Алёне Вика, уже протирая новый стакан. — Ты лучшая, детка!

Алёна вышла из клуба, вдохнула свежий, прохладный ночной воздух и улыбнулась. В голове уже складывался чёткий, многоуровневый план действий. Она знала, что ей будет непросто, но она не привыкла сдаваться.

* * *

Алёна добралась до дома, чувствуя, как адреналин, вызванный танцем и конфликтом, медленно отступает. На смену ярости пришла приятная, изнуряющая усталость и глубокое удовлетворение. Она сбросила одежду, приняла душ, смывая с себя усталость и вымывая пары мартини и клубный дым, и рухнула в кровать.

Открыв телефон, она решила не засыпать, не послав сообщение Игорю Радаеву. Ей хотелось поделиться с ним своим ощущением триумфа. С этой целью Алёна записала короткое голосовое сообщение:

— Игорь, привет. Мне… хорошо. Даже больше. Я чувствую себя просто великолепно. Я не знаю, почему, но это такой кайф… Я сегодня так разрядилась, ты бы знал…

Она нашла в галерее фотографию, которую сделала Вика, когда она только вышла в кабаре-образе, и отправила её Игорю с подписью: «Мой образ этого вечера. Как тебе?».

Игорь ответил практически моментально, поскольку не спал и работал. Он уже получил от Максима Рыбникова сообщение о том, как Алёна зажгла в клубе, но решил не говорить ей, что знает об этом, чтобы не портить момент её победы.

В ответном голосовом сообщении Игоря звучало неприкрытое, почти мальчишеское воодушевление, смешанное с огромным восторгом:

— Привет, Алён! Рад слышать! Я тут как раз работаю над новой темой к фильму — такая мощная, как саундтрек Doom 2016… Четыре электрухи в дропе до. Ты говоришь, тебе хорошо? Это самое важное. Помнишь, я тебе про «горячее оружие» говорил? Так вот, твоя энергия — это не просто оружие, а твой двигатель. Знай, что я готов поддержать любой твой замысел, даже самый сумасшедший! У нас с тобой одна волна. Верь в себя, Алёна!

Через минуту после получения фотографии Игорь прислал Алёне второе голосовое сообщение. В голосе Радаева слышалось явное, физическое потрясение:

— Ох, японский видак… Алён, это… Это офигенно! Ты не охуела часом такой сексуальной быть, а?! Ты выглядишь как… Ну, как одна певица, клип с которой, на Ленфильме снятый, в девяностых на ныне не существующем NBN вашем, питерском, крутили. Ей ещё, говорят, Крутой карьеру обосрал. Я просто не знаю, как ещё тебя, бля, похвалить…

После короткой паузы он более низким голосом и интимным тоном добавил:

— Бля, Алён, мне кажется, ты меня щас убить захочешь, но я горю, на хуй! Я, по ходу, хочу тебя! У меня аж хер встал! Ебучий случай… Это просто… Это просто лучший образ для клипа, который я когда-то видел! Мне кажется, я уже слышу музыку под это и вижу видеоряд!

Затем он сменил тон на более лирический, пытаясь сгладить свою откровенность:

— Кстати, на днях мамке тебя показал на одной фотке со съёмок, сказал, дескать, под тебя музыку к киношке пишу, а маманя такая: «Сынок, она такая чистая, как звезда в небе! Твой типаж!». Короче, мамка моя тоже от тебя тащится. Ты классная что пиздец!

Алёна улыбнулась, услышав его голос. Он был её тихой гаванью, её интеллектуальным союзником, а теперь и восторженным, сексуально заряженным почитателем, который не боялся быть честным. Она тут же записала ответ:

— Спасибо, Игорёк. Твоя поддержка бесценна. И спасибо тебе ещё раз за наш недавний разговор о… «горячем оружии». Я его развиваю. Активно развиваю свою стратегию. Твои слова легли в самую суть. И передай маме благодарность. И я не чистая, а просто разная.

Через секунду пришло последнее голосовое сообщение от Игоря, с более личным, тёплым тоном:

— Я очень рад. Твоя стратегия меня вдохновляет. И… надеюсь, предложение познакомиться лично и обсудить всё это за напитками, когда я приеду, ещё в силе? Я хочу увидеть твою «разность» вживую.

Алёна прижала телефон к груди, чувствуя тепло в животе. «Да, в силе, Игорь. Более чем в силе», — подумала она, но отправила лишь: «Конечно. С нетерпением жду».

Закрыв глаза, она почувствовала, что первые крючки расставлены. Дмитриев и Рогов охомутаны. Тихонов предупреждён. Союзник в системе в лице Сергеева завербован. Фильм спасён. Катя под наблюдением и скоро будет разоблачена. Лиза Рыбникова в безопасности. А её «горячее оружие» готово к следующему, ещё более публичному выстрелу.

Утром Алёна проснулась на мощном позитиве, который пульсировал в каждой клетке её тела, словно электрический ток, горячий, чистый адреналин, смешанный с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения. Голова от выпитого напоследок после танца терпкого Шато Шеваль Блан даже не болела; она чувствовала себя кристально ясной, очищенной от вчерашних сомнений и токсичных наслоений чужого мнения. Ощущение победы, пусть и маленькой, но такой значимой, личной, разгоняло остатки вчерашнего веселья, оставляя лишь приятную, горячую эйфорию и чувство неукротимой, почти дикой свободы. Эта свобода была не просто расслаблением, а осознанным, дерзким выбором, который она сделала, сбросив оковы ханжества приезжих новосибирцев и удушающих норм университетского болота.

— Это был самый освобождающий, самый сумасшедший, самый рискованный и самый, сука, сексуальный вечер в моей жизни… — прошептала Алёна, с удовольствием растягиваясь в кровати, как довольная, хищная кошка. Вчерашний танец стал для неё не просто выступлением, а настоящим актом возмездия и самоосвобождения, грандиозным, дерзким взрывом против удушающих норм университетских ханжей. Каждое движение было вызовом, каждый снятый элемент одежды — громким плевком в сторону тех, кто посмел назвать её «аморальной». Она чувствовала себя живой, полной сил и беспредельной неукротимой решимости. Её личная революция только начиналась. Сегодняшний день должен был стать ещё одним, более точным и сокрушительным шагом к её цели: полному уничтожению влияния «аккредитаторов».

Алёна непроизвольно улыбнулась, закрыв глаза и позволяя воспоминаниям нахлынуть тёплым, интимным, обволакивающим потоком. Мысли о том, что произошло перед выходом на сцену между ней, Викой и Настей, были слаще, чем выпитый ею мартини, и жарче, чем самый откровенный поцелуй. Это было её личное, тайное торжество, пролог к шоу, который, по её ощущениям, был гораздо более чувственным и значимым, чем само выступление. Это был сговор, скреплённый не алкоголем, а чистым, взаимным, почти молитвенным обожанием.

Она живо вспомнила: когда она, чуть пьяная после полностью выпитого из горла мартини, прошептала им на ухо слово «стриптиз», глаза обеих девушек вспыхнули — не от шока, а от чистого, голодного, взаимного, почти первобытного желания. После вчерашних унизительных новостей о лже-аккредитаторах это желание раздеться, наплевать на все нормы, стало для Алёны почти физиологической потребностью, высшим актом хулиганства и протеста. Она хотела этого безумно, всем телом, чтобы смыть с себя грязь чужого осуждения.

В воздухе повисло густое, эротическое напряжение, которое можно было резать ножом. Она почувствовала, как между ними зародился новый, горячий, почти интимный сговор, скреплённый взглядами и учащённым дыханием. Это был момент осознания ею своей сексуальной власти над ними, которую она могла использовать как оружие — мощный инструмент, который освобождал её саму, но делал уязвимыми других.

Она вспомнила, как спросила: «Вы же мечтали об этом зрелище, девочки? Я вижу у вас в глазах огонёк! Хотите, я разденусь?», и Вика, самая открытая, судорожно сглотнула, а в её глазах будто забилось два сердечка, как в мультфильмах. Это было неприкрытое, инстинктивное «Да!», настолько сильное, что Алёна почти услышала его в собственной голове. Настя же, всегда более сдержанная, моментально покрылась алым румянцем, который контрастировал с её волосами, и распустила волосы — явный, инстинктивный жест возбуждения и волнения. Её дыхание стало прерывистым и мелким. Они не просто хотели, чтобы Алёна для них разделась — они этого страстно жаждали, как воплощения их общей, тайной фантазии. Они хотели видеть стриптиз в её исполнении, и она это чувствовала всей кожей и душой, ощущая себя объектом поклонения и катализатором их общего, растущего возбуждения, почти эротического накала. Именно в тот момент, видя в их глазах голод, Алёна поняла, что хочет продолжения.

«Вы такие красивые, когда так возбуждены. Я вас так хочу…» — хотела прошептать Алёна подругам, но эти слова сбились в жарком комке в горле. Теперь, вспоминая, она прошептала их сама себе, наслаждаясь их интимным, несказанным смыслом.

Алёна с улыбкой вспомнила, как кокетливо сказала: «Только разденусь и надену что-нибудь горячее, сексуальное… Специально для вас», и это вызвало мгновенную, физическую реакцию: Вика начала гладить пальцами край её футболки, Настя распустила волосы, затем Вика расстегнула рубашку, открывая цветастую майку. А потом, когда она вышла в образе Леди Икс 2.0, начался двадцатиминутный марафон нежности, полный ласк, перешёптываний и поцелуев. Это было похоже на тройное, негласное венчание на бунте, танец душ, ставших единым целым. Она снова почувствовала, как рука Вики сильнее нажимает ей на грудь, ощупывая плотную ткань боди и пробуждая в Алёне ответное, тягучее желание, как Вика оставляет влажный, горячий след своей розовой помады, поцеловав её в шею, словно ставя свою метку владения, как нежные и настойчивые губы Насти целуют её в спину и вдоль линии шеи, посылая по телу волны мурашек и как Настя целует её в губы, глубоко и страстно, а затем переводит поцелуй на губы Вики, замыкая интимный, чувственный, идеальный круг.

Воспоминание о словах Насти вызвало в Алёне мощный прилив гордости и сексуальной власти. И снова она услышала жаркий, почти стонущий шёпот Насти, прижавшейся к ней:

— Ты пахнешь властью, мартини и сексом, моя Леди Икс… И я очень хочу этот запах себе… И всю тебя…

— Это было… горячо, дерзко и невероятно сексуально… И так сладко, будто мы заново открыли, что такое любовь… — произнесла Алёна, перебирая все доступные слова.

«Да, — подумала Алёна, сладко, томно потягиваясь, чувствуя, как напрягаются мышцы, помнящие движения танца. — Я действительно пахну властью, мартини и сексом. Это не просто запах, это квинтэссенция моей новой сущности. Это то, что они, эти ханжи из НГУ, никогда не смогут понять и принять. Я не буду прятать это. Я буду использовать это как своё горячее оружие, как сказал мне Игорь. Вчерашняя близость с девочками дала мне не просто поддержку, а новый источник сексуальной силы и уверенности, которой я теперь смогу сокрушить любые препятствия».

Алёна явственно почувствовала, что Вика и Настя ждали продолжения, ждали, когда она после танца сойдёт со сцены и разденется до конца, но уже не для публики, а только для них, отчаянно желавших её. Они явно были готовы сами сорвать с Алёны одежду, и при воспоминании об этом по телу Романенко пробежала приятная, томная, обжигающая дрожь.

— Я хочу, чтобы это повторилось… Я хочу это повторить с таким упоением, чтобы стены клуба дрожали от нашего наслаждения… — сладко сказала Алёна сама себе. — Но не сейчас. Сейчас — война, а после победы — праздник. Наш личный, триумфальный праздник. Праздник для нас троих, вдали от чужих глаз. Я разденусь для них до конца — не для сцены, а для них. После того, как этот лысый извращенец и весь его сброд будут повержены. Это будет моя награда, наш тайный обряд в честь моей абсолютной свободы. Я подарю им не просто танец, а полное эмоциональное и физическое раздевание, которое они жаждут.

Она тут же схватила телефон и записала голосовое сообщение Кате Тихоновой:

— Катюш, извини, что не писала три дня. Не хотела ебать тебе мозги. В общем, вчера Максим мне говорил, мол, фильм приостановлен, но вечером, так сказать, конкретно разъебался и послал новосибирскую банду на три буквы. Так что съёмки возобновляются! Леди Икс, она же Карина Климова, снова в игре. Сегодня еду на площадку. В универ завтра приду. Целую тебя!

Катя ответила почти сразу, и тоже голосовым сообщением, в котором сквозила искренняя радость и лёгкая тревога:

— Алёнка, вот это новости! Я аж охренела! Я так рада за тебя! А я вчера как раз думала, что что-то не так, ты обычно всегда пишешь. А тут тишина. Ну и слава Богу, что этот Рыбников одумался, а то я уже начала переживать. Ты там это, сильно не геройствуй сегодня на съёмках, береги себя. И обязательно расскажи потом, как всё прошло! Целую в ответ и жду завтра!

Алёна улыбнулась, прослушав сообщение Кати. Подруга, как всегда, её поддержала. Однако сквозь теплоту слов Алёна чувствовала тонкий холодок подозрения. «Ты обычно всегда пишешь…». Катя была слишком внимательна к её отсутствию. Это могло быть как искренней заботой, так и попыткой контроля, отчёта о «пропавшей» цели. Алёна отмахнулась от этой мысли, но крючок подозрения остался в её сознании, прикрепившись к Кате, как невидимый паразит.

Она быстро собралась, выбрала самый дерзкий, но удобный наряд — чёрные джинсы с высокой талией и свободную белую футболку с вызывающим принтом, нанесла лёгкий, но хищный макияж и вызвала такси до съёмочной площадки.

* * *

На площадке царила привычная суета, наполненная запахом прожекторов и пыли. Максим бегал туда-сюда, что-то кому-то кричал, операторы настраивали свет, гримёры колдовали над актёрами. Увидев Алёну, Максим бросил всё и подбежал к ней.

— Йоу, — со смешком бросила Романенко, подходя к нему.

— Йоу, Алён! — с широкой улыбкой ответил Максим, обнимая её на ходу, словно восстанавливая разорванную связь и поруганное достоинство. — Я уж думал, ты меня неделю игнорировать будешь.

— А ты думал, так легко отделаешься? — с притворной строгостью ответила Алёна, но тут же рассмеялась и обняла его в ответ, почувствовав, как с её плеч спадает остаток напряжения. — Ладно, прощаю. Но только потому, что ты всё-таки послал этих… аккредитаторов. Ты восстановил свою честь. И наш проект. И моё уважение к тебе.

— Да я сам был на взводе, ты не представляешь! — вздохнул Максим, отпуская её. В его глазах читалась искренняя растерянность от вчерашнего провала. — Но ты права, не стоило мне так сразу сдаваться. Спасибо тебе за вчерашний разговор… и за выступление. Вика мне потом видео скинула. Ты была просто на высоте! Невероятный вызов!

— Никогда раньше не раздевалась перед кем-то, — честно сказала Алёна, вспоминая свои ощущения на сцене: жар софитов, гул толпы, ощущение абсолютной власти над происходящим. — Но вчера всё-таки почему-то решила раскрепоститься. Выпустить пар. Превратить свою ярость в красоту. Вот что значит навернуть мартини из горла!

Алёна с твёрдым и решительным взглядом взяла Максима за руку и отвела чуть в сторону, понизив голос до серьёзного тона:

— Макс, мне надо кое-что тебе сказать. Вчера, когда мы с тобой поругались, я позвонила твоему отцу. Я была в ярости и боялась за Лизу после ваших разговоров с этими мразями. Я попросила Сергея Андреевича и Любовь Васильевну немедленно увезти её.

Максим потрясённо уставился на неё. По его лицу было видно, как он осознаёт всю глубину её поступка и потенциальные последствия.

— Что? Ты… ты позвонила моим родителям? И что они?

— Да. Они забрали Лизу и уехали в Выборг на неделю. Твоя жена в полной безопасности, Макс. Они поехали прямо ночью. Я им объяснила, что ситуация пиздец. Мне насрать, что я там наговорила тебе на эмоциях, но Лиза не должна страдать из-за этих ублюдков.

По лицу Максима пробежала волна облегчения, сменившаяся глубокой, почти немой благодарностью.

— Алёна… Чёрт, Алёна! Ты просто спасла мою семью. Я не знал, как им объяснить, что происходит, боялся, что они не поверят… Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Это снимает с меня огромный камень. Теперь я могу сосредоточиться на фильме. Спасибо, что ты всё проконтролировала.

— Всё нормально. Но ты должен был знать. С Лизой всё будет хорошо. А теперь — к работе. Так, что снимаем?

— Драму и динамику. Карина в одной из сцен находит в бардачке машины Сергея записку с извинениями, которую он хотел ей отдать. Она просто узнаёт, что Сергей её искал, начинает искать его машину, ну, и находит записку, изучая машину, — пояснил Максим, в голосе которого уже слышалась режиссёрская хватка. — Алён, ты всё ещё Карина.

— Отлично. Тогда я готова снова стать Кариной. Что от меня требуется? — Алёна сбросила ветровку и направилась к гримёрке, чувствуя, как образ героини, такой же сильной и ищущей правду, снова начинает её обволакивать.

Грим занял не так много времени. Алёна быстро переоделась в джинсы и толстовку, которые носила её героиня. Выйдя из гримёрки, она увидела, что съёмочная группа уже готова к работе. На площадке стоял тот самый старенький «Мерседес», который по сценарию принадлежал Сергею.

— Так, Алён, смотри. Вот бардачок. По сценарию, Карина, будучи в расстроенных чувствах после ссоры с Сергеем, случайно находит эту записку. Она уже почти потеряла надежду, но эта маленькая бумажка даёт ей понять, что Сергей тоже переживает и пытался наладить контакт. Попробуй передать через мимику и жесты всю гамму её чувств: отчаяние, внезапную надежду, лёгкую улыбку. Поняла? — пояснил Максим.

— Поняла, Макс. Сыграем, — Алёна кивнула, чувствуя, как образ Карины снова проникает в неё, как меняется её осанка, как взгляд становится более потухшим и ищущим. Она подошла к старому «Мерседесу», открыла водительскую дверь и села на сиденье. По сценарию, Карина должна была быть расстроена и подавлена, поэтому Алёна постаралась передать это в своей позе: плечи опущены, взгляд потухший.

Максим, делая атмосферу напряжённой, скомандовал:

— Мотор! Камера! Начали!

Алёна глубоко вздохнула и окинула взглядом салон автомобиля, в котором витал слабый запах старой кожи и бензина. Её взгляд скользнул по приборной панели, по пассажирскому сиденью и наконец остановился на бардачке. Она, словно повинуясь внезапному, но слабому порыву, потянулась к нему и открыла. Внутри царил беспорядок: какие-то старые чеки, смятые салфетки, диск с музыкой. Она начала машинально перебирать вещи. Её движения были медленными и апатичными, отражая внутреннюю пустоту.

Вдруг её пальцы наткнулись на сложенный вчетверо листок бумаги.

— Опа… — протянула она, не выходя из образа. Её голос был едва слышен, но в нём промелькнула искра, нарушившая апатию.

Сердце Алёны забилось быстрее. Она чувствовала, как в героине зарождается неверие, смешанное с робкой, как подснежник, надеждой.

Она медленно развернула записку. Неровным почерком там было написано всего несколько слов: «Карина, прости меня. Я был неправ. Очень скучаю».

— Он… Он… — прошептала Алёна. Её глаза наполнились слезами. В них смешались отчаяние, внезапная надежда и огромное облегчение, словно с души сняли тяжелейший камень. Она крепко прижала записку к груди, словно самое ценное сокровище, и её губы тронула слабая, но искренняя улыбка, пробивающаяся сквозь слёзы.

— Он всё ещё любит меня…

— Стоп! Снято! — довольно крикнул Максим. Он со светящимся от восторга лицом сразу подбежал к Романенко. — Алён, это было потрясающе! Ты идеально передала все эмоции! Просто браво!

— Спасибо, Макс. Эта сцена действительно эмоциональная. Я чувствовала Карину, её боль и этот внезапный свет, — Алёна выдохнула, стряхивая с себя образ героини.

— Ещё бы! — воскликнул Максим, заключая Алёну в объятия. — Ты просто родилась для этой роли! Ладно, не будем терять времени, переходим к следующей сцене. Там уже будет больше динамики. По сценарию, после того как Карина находит записку, она полна решимости найти Сергея и поговорить с ним. Она садится за руль его машины и начинает колесить по городу в поисках его.

— Отлично. Тогда поехали! — с энтузиазмом ответила Алёна, чувствуя прилив энергии, необходимой для более активной сцены.

Съёмочная группа быстро переключилась на подготовку следующей сцены. Машину перегнали на другую локацию, имитирующую городскую улицу с потоком машин и прохожими. Операторы устанавливали камеры на капот и внутри салона, чтобы снять динамичные кадры.

Алёна снова села за руль «Мерседеса», на этот раз уже с другим настроем. В глазах её героини горел огонёк надежды и решимости. Максим объяснил ей детали сцены: Карина должна была сосредоточенно вести машину, время от времени бросая взгляд по сторонам, высматривая знакомый автомобиль Сергея.

— Алён, здесь главное — показать её внутреннее напряжение и волнение. Она полна надежды, но в то же время боится, что поиски окажутся безуспешными. Попробуй передать это через взгляд, через едва заметные движения рук на руле. Поняла?

— Поняла, Макс. Сделаем! — кивнула Алёна.

Максим скомандовал:

— Мотор! Камера! Начали!

Алёна сосредоточенно смотрела на дорогу. Её взгляд скользил по проплывающим мимо зданиям, припаркованным автомобилям и лицам прохожих. Она то и дело нервно теребила руль, то сильнее сжимая его пальцами, то ослабляя хватку. Её лицо было маской напряжения, сквозь которую пробивалось горячее, нетерпеливое ожидание.

— Серёжа!

Алёна резко затормозила у обочины, увидев издалека силуэт, показавшийся ей знакомым. Она внимательно всмотрелась, пытаясь разглядеть человека. Сердце бешено колотилось в груди. «Неужели это он? Неужели я его нашла?» — мелькнуло у неё в голове.

— Сергей!

Силуэт приближался всё больше, и она поняла, что кричать нужно громче, чтобы преодолеть расстояние и шум города.

— Сергей Алексеевич!

Она вышла из автомобиля, не заглушив мотор, и быстрым шагом направилась к незнакомому человеку. Тот обернулся на её громкий зов. Увидев его лицо, она со всех ног бросилась к нему и крепко обняла.

— Карина… Что ты здесь делаешь? И почему на моей машине? — «Сергей» осторожно обнял её в ответ, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения и облегчения. Он был рад её видеть, но не понимал, что происходит.

Алёна отстранилась, всё ещё держа его за руки. На её глазах блестели слёзы.

— Я… я нашла твою записку. В бардачке. Ты… ты скучаешь?

«Сергей» виновато опустил взгляд.

— Да. Очень. Я хотел тебе её отдать лично, но… не решался. Думал, ты не захочешь меня видеть.

— Глупый! — Алёна легонько ударила «Сергея» по плечу, но тут же снова обняла, прижимаясь всем телом, словно боясь, что он снова исчезнет. — Я тоже скучала. Очень сильно.

— Стоп! Снято! Великолепно, ребята! Просто отлично! — раздался довольный голос Максима, который был в полном восторге. — Алёна, Миша, вы сегодня просто жжёте! Вот это химия!

— Отлично сыграла, «Карина», — улыбнулся партнёр Алёны по сцене, который, как успела рассказать Алёне Нина, был основным актёром на роли Сергея, а Вадим Быстров, игравший в боевой сцене, был его дублёром-каскадёром. — Михаил Андреевич Ломакин. Или просто Миша.

— Очень приятно. Алёна Дмитриевна Романенко. Просто Алёна, — Романенко пожала Мише руку, чувствуя его крепкое рукопожатие.

Актёры и съёмочная группа начали расходиться. Алёна почувствовала приятную усталость после насыщенного съёмочного дня, но эта усталость была творческой, радостной. Она переоделась в свою обычную одежду и вышла из гримёрки. Максим уже ждал её у выхода со съёмочной площадки, держа в руках телефон.

— Алён, мне насчёт тебя Алиса Матвеева написала, — улыбнулся Рыбников с сияющими от гордости глазами. — Ну, автор книги, по которой мы фильм снимаем.

— О, правда? И что же она написала? — Алёна с любопытством посмотрела на Максима, чувствуя лёгкое волнение. Мнение автора книги было для неё очень важно.

— Да, говорит, что видела некоторые отрывки со съёмок, которые я ей отправлял. И… она в полном восторге от твоего воплощения Карины. Говорит, что именно такой она себе её и представляла, когда писала книгу, — Максим улыбнулся, видя, как лицо Алёны расцветает от этих слов.

— Она же сама меня утверждала на роль Карины, разве нет?

— Да, всё так. Но всё равно, её слова — это лучшая похвала, которую только можно представить. Она сказала, что ты не просто играешь Карину, а живёшь ею. Что передаёшь все её чувства и переживания настолько точно, что у неё мурашки по коже бегут.

— О, это просто невероятно! — Алёна широко улыбнулась, чувствуя, как приятная волна тепла разливается по всему телу. Эта оценка была триумфом после всех унижний в университете. — Мне так важна её оценка. Значит, я всё делаю правильно. Ладно, Максим, мне пора. Завтра в университет, нужно быть в форме. Спасибо за сегодняшний день! Было очень продуктивно.

— И тебе спасибо, Алён! Ты сегодня просто огонь!

* * *

На следующий день Алёна, как и планировала, отправилась в университет. Войдя в здание, она сразу почувствовала на себе настороженные, почти враждебные взгляды некоторых преподавателей, но старалась не обращать на это внимания, не позволяя им нарушить её боевой настрой, словно защищённая невидимым, но прочным полем Леди Икс.

Её остановил Дмитриев, вышедший из-за угла коридора с видом охотника, загнавшего добычу.

«О, а вот и наш герой, — пронеслось в голове у Алёны, губы которой тронула хищная улыбка. — Сейчас посмотрим, что он скажет. Не сломался ли он после вчерашнего наезда Максима?».

«Что, Романенко, не ожидали меня увидеть? Я-то думал, после наших «разговоров» вы побоитесь появляться на глаза. Наивная дура. Я думал, я сломил её», — высокомерно подумал Дмитриев, а вслух произнёс, нарочито растягивая слова и пытаясь сохранить тон вежливого ментора, натягивая лицемерную, саркастическую улыбку:

— Алёна Дмитриевна, доброе утро. Как ваши съёмки? — В его тоне звучала нескрываемая ирония, а усы дёргались в предвкушении новой словесной атаки, её смущения или оправданий. Он ждал слабости.

Но Алёна не дала ему и шанса. Её глаза сверкнули стальным блеском, и она мгновенно парировала, словно щёлкая хлыстом:

— Я с террористами переговоров не веду, понял, ты, сраный усатый уёбок? — Её голос был тихим, но абсолютно ледяным и пронзительным, как удар шпаги. — Или ты хочешь, чтобы я твоей Ксюше рассказала, как ты себя ведёшь? А может, ей будет интереснее узнать о том, как ты пытался на меня давить и что ты говорил про мою подругу Лизу?

Дмитриев побледнел. Его самоуверенная ухмылка сползла с лица, а усы перестали дёргаться. Он попытался ответить, что-то невнятно пробормотал, но Алёна не дала ему и шанса, нанося второй, сокрушительный удар.

— И знаешь что? Мне тут случайно попалось одно видео… с тобой и… деканшей, — Алёна произнесла это с такой интонацией, что Дмитриев замер, как вкопанный, и его глаза расширились от ужаса. — Так что лучше тебе держаться от меня подальше на расстоянии пушечного выстрела. Иначе… я тебя просто убью.

Алёна гордо вскинула голову, как королева, и прошла мимо опешившего Дмитриева, не забыв, как при первой встрече, показать ему средний палец, и оставив его стоять с открытым ртом посреди коридора, раздавленного её презрением и страхом разоблачения. Дмитриев, раздавленный её презрением, закипая от бессильной ярости, прошипел ей вслед, сжимая кулаки:

— Сука… Ты пожалеешь об этом…

Но Алёна уже не слышала. Она чувствовала на себе злобный взгляд Афанасия, но не собиралась поддаваться на провокации. Её целью сегодня был не он, а его «начальник».

Она направилась прямиком на кафедру, где, как она знала, обычно обитал тот самый лысый «извращенец» Тихонов. Дверь его кабинета была приоткрыта, и Алёна, не стуча, решительно вошла внутрь, как будто это было её личное владение.

Тихонов сидел за своим столом, что-то увлечённо печатая на компьютере. Его лысина блестела под офисной лампой, как восковая фигура. Услышав, что кто-то вошёл, он недовольно поднял голову. Как только он увидел Алёну, его лицо мгновенно изменилось, на смену недовольству пришло неприятное удивление, а затем и лёгкая, животная паника. Он сглотнул, словно подавился воздухом.

— А… Алёна Дмитриевна? Что вы здесь делаете? — пробормотал Тихонов, заметно нервничая. Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд забегал по сторонам, словно он искал пути к отступлению. Он явно не ожидал увидеть её снова, тем более, после новостей о срыве «аккредитации».

— Андрей Матвеевич, я бы хотела вас кое с кем познакомить. Это эффектная бизнес-леди, разбирающаяся в вопросе юриспруденции. Строгая, но красивая дама. Это мой консультант и подруга, зовут её Кира Олеговна Орлюк. Сегодня вечером она бы хотела с вами поужинать, — сладко пропела Алёна, чувствуя себя кукловодом и вкладывая в каждое слово двойной смысл.

Люда, до этого момента стоявшая в дверном проёме, сделала шаг вперёд. На ней был тот самый строгий тёмно-синий брючный костюм, который так впечатлил Рогова в клубе. Её волосы были безупречно собраны в высокий хвост, а взгляд был пронзительным и уверенным, словно стальной клинок.

Прежде чем пропустить Люду, Алёна нежно обняла её обеими руками, прижимаясь всем телом на мгновение, как к самому надёжному союзнику, поцеловала в щёку, почти оставив на ней след помады, и что-то горячо прошептала ей на ухо. Люда кивнула Алёне, крепко обняв её в ответ, и уверенно вошла в кабинет, бросив на Тихонова пронизывающий взгляд.

— Андрей Матвеевич, очень приятно. Кира Орлюк, — произнесла Люда властным, глубоким тоном, протягивая Тихонову руку для рукопожатия. Её взгляд был прямым и не допускал возражений.

Тихонов, всё ещё находясь в некотором ступоре от неожиданного визита Алёны и внезапной демонстрации близости между девушками, неуверенно поднялся и пожал протянутую руку. Рука Люды показалась ему сильной и холодной, как у хищницы.

— Мне… мне тоже очень приятно, Кира… Олеговна, — пробормотал он, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Его взгляд скользнул по элегантному костюму Люды, и он невольно выпрямился, пытаясь казаться более представительным.

— Алёна Дмитриевна очень лестно отозвалась о ваших лекциях по процессуальному праву. Я не привыкла доверять слухам, поэтому решила провести личную экспертизу. Как эксперт в этой области, я была бы рада обсудить с вами некоторые спорные моменты в неформальной обстановке. Уверена, у нас найдётся много интересных тем для беседы за ужином, — продолжила Люда, голос которой звучал как сталь, обёрнутая в самый дорогой бархат.

— О, вечерний ужин… Это весьма неожиданно, — Тихонов попытался изобразить на лице вежливую улыбку, но она получилась натянутой и неуверенной. Он бросил быстрый взгляд на Алёну, словно пытаясь понять, что происходит.

— Андрей Матвеевич, если вы соскочите, то упустите шанс пообщаться с Кирой Олеговной. А она свои предложения два раза не повторяет, — хитро улыбнулась Алёна, становясь в дверном проёме и преграждая путь к отступлению. — Кирочка, дорогая, предлагай вариант места.

— Андрей Матвеевич, я как раз вчера вечером забронировала очень уютный столик в ресторане «Бельвю». У них прекрасная кухня и, что немаловажно, очень тихая и спокойная атмосфера, располагающая к задушевным беседам. Считаю, это идеальное место для обсуждения таких серьёзных вопросов, как процессуальное право, — Люда посмотрела на Тихонова с нескрываемой уверенностью и тенью вызова.

Тихонов заметно занервничал. Он явно не ожидал такого напора и такого развития событий. Встреча с эффектной незнакомкой, да ещё и в таком контексте, явно выбивала его из колеи. В его голове проносились мысли о том, как отказаться, но властный тон Люды и угрожающая улыбка Алёны связывали его.

— Э… «Бельвю»? Да, я слышал об этом ресторане. Весьма респектабельное заведение. Но… боюсь, сегодня вечером у меня уже запланирована встреча…

— О, это не проблема, Андрей Матвеевич. Мы очень гибкие в плане времени. Кира Олеговна, как насчёт восьми часов вечера? Думаю, к этому времени все ваши неотложные дела уже будут завершены, — Алёна лучезарно улыбнулась, не давая Тихонову возможности для манёвра и отступления. Её улыбка была острой, как бритва.

Люда кивнула, подтверждая слова Алёны. Её взгляд стал ещё более пронзительным.

— Прекрасно, Алёна Дмитриевна. Восемь часов меня вполне устроит. Андрей Матвеевич, жду вас сегодня вечером в «Бельвю». Не опаздывайте, — Люда бросила на Тихонова пронзительный взгляд, от которого у того по спине пробежали мурашки. В её тоне не было ни капли кокетства, лишь твёрдая уверенность и властность, которую невозможно было игнорировать.

Алёна довольно улыбнулась, наблюдая за замешательством Тихонова. Её план начал реализовываться. Она подошла к столу Тихонова и, наклонившись, прошептала ему на ухо, почти касаясь губами его кожи:

— Андрей Матвеевич, не вздумайте обидеть Киру. Она очень влиятельная дама. И очень не любит, когда её время тратят впустую. Она может быть очень, очень строгой. Уверена, вечер с ней вы запомните надолго. В самом лучшем смысле этого слова, конечно.

Затем Алёна выпрямилась и, подмигнув Люде, направилась к выходу из кабинета.

— До вечера, Андрей Матвеевич. Уверена, вы отлично проведёте время. Кира Олеговна, до встречи! — весело бросила Алёна, чувствуя вкус победы.

Перед выходом из кабинета она чмокнула Люду в щёку на прощание, задержавшись губами у самой линии скулы, а затем эротично обняла, сжимая её талию и прижимаясь к ней всем телом, словно желая передать ей свою силу и уверенность.

— Ну всё, Кирочка, давай, люблю-целую-обнимаю. Увидимся вечером, — кокетливо и нежно прошептала Алёна на ушко подруге. — Уже заранее скучаю по тебе, моя красивая, строгая юристка. Надеюсь, вечер будет приятным и полезным.

Люда в ответ резко обняла Алёну, сжимая её, как что-то ценное, и поцеловала её в висок, а затем так же нежно прошептала, обжигая горячим дыханием мочку уха, с явным предвкушением в голосе:

— Взаимно, дорогая. Ты у меня просто великолепна. Я уже горю от нетерпения увидеть тебя в новом, откровенном образе, который ты подберёшь для этого вечера. Постарайся для меня, малышка.

Алёна вышла из кабинета Тихонова с довольной, хищной ухмылкой. Её план начал набирать обороты, а сердце билось в предвкушении грядущего триумфа.

Она достала телефон и быстро написала сообщение Наде: «Надюш, привет! Как ты сегодня? Этот лысый гад тебя не трогал? У меня для тебя хорошие новости. Сегодня вечером «Кира» займётся им по полной программе. Держись!».

Затем она отправила сообщение Кате: «Катюш, привет! Как дела? У меня тут операция «Укрощение строптивого» в самом разгаре. Лысый уже клюнул на «Киру», как голодная рыба на червя. Вечером ждём новостей с полей боя. Как там у тебя дела с учёбой?».

Алёна почувствовала абсолютное удовлетворение. Первый этап плана был успешно выполнен.

Она спустилась на первый этаж и, заметив в расписании, что у неё есть свободное окно перед следующей парой, решила заглянуть в деканат. Ей нужно было убедиться, что её внезапное отсутствие на занятиях не вызвало лишних вопросов и не стало поводом для атаки «аккредитаторов».

Войдя в приёмную деканата, Алёна поздоровалась с секретаршей Аней Никулиной и попросила минутку внимания Ирины Петровны. Деканша, женщина строгая, но справедливая, приняла Алёну довольно тепло.

— Алёна Дмитриевна, здравствуйте. Давно вас не видела. Как ваши успехи в кино? — поинтересовалась Ирина Петровна, снимая очки и приветливо улыбаясь. В её голосе звучала неподдельная гордость за студентку.

— Здравствуйте, Ирина Петровна. Съёмки идут полным ходом, всё очень интересно. Спасибо, что пошли мне навстречу с моим графиком.

— Что вы, Алёна, талант нужно поддерживать. Главное, не забывайте об учёбе.

— Конечно, Ирина Петровна. Я всё успеваю. Просто на этой неделе были очень интенсивные съёмки, поэтому пришлось пропустить несколько занятий. Но я всё отработала, не волнуйтесь.

— Хорошо, Алёна. Я рада это слышать. Если возникнут какие-то проблемы, не стесняйтесь обращаться.

— Спасибо большое, Ирина Петровна. Вы очень меня поддерживаете.

Алёна вышла из деканата с чувством выполненного долга. Теперь она могла полностью сосредоточиться на вечерней операции «Укрощение лысого извращенца».

Тем временем в кабинете Тихонова царила напряжённая, звенящая тишина. Люда, не отрывая взгляда от побледневшего преподавателя, села в кресло напротив его стола.

— Андрей Матвеевич, вы выглядите немного взволнованным. Что-то не так? — её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная, неумолимая хватка.

Тихонов попытался собраться с мыслями.

— Нет-нет, всё в порядке, Кира Олеговна. Просто… неожиданный визит Алёны Дмитриевны. И ваше предложение об ужине… Я не привык к такой… внезапности.

— Неожиданный, но, надеюсь, приятный? — Люда слегка приподняла бровь. — Алёна очень высоко отзывалась о вас. Я же не люблю терять времени, поэтому решила познакомиться с таким выдающимся специалистом в области процессуального права лично.

— Мне очень приятно это слышать, — пробормотал Тихонов, чувствуя, как его уверенность тает на глазах под пронзительным взглядом этой эффектной, опасной женщины.

— Итак, Андрей Матвеевич, восемь часов в «Бельвю». Я буду ждать вас. Не заставляйте даму ждать, это неприлично, — Люда поднялась, сменив тон. — До вечера.

Она вышла из кабинета, оставив Тихонова в состоянии полного замешательства и растущего, непонятного страха. Люда достала телефон и написала Алёне: «Цель поражена. Ждём вечера».

* * *

Надя получила сообщение от Алёны, когда сидела на скучной лекции по гражданскому праву. Прочитав его, она не смогла сдержать улыбки.

«Вот это Алёнка даёт! Надеюсь, у «Киры» всё получится. Этот гад Тихонов заслуживает хорошей встряски».

Она быстро ответила Алёне: «Алён, привет! Всё хорошо, этот гад сегодня пока не попадался на глаза. Спасибо за заботу! Новости просто супер! Буду держать кулачки за «Киру»! Обязательно расскажи потом, чем всё закончится!».

Катя получила сообщение от Алёны во время обеденного перерыва. Она прочитала его с большим интересом и улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень сомнения.

«Алёнка в своём репертуаре! Уверена, этот лысый извращенец получит по заслугам. Интересно, что именно «Кира» ему приготовила».

Она тут же ответила Алёне: «Алёнчик, привет! Дела отлично, учёба идёт своим чередом. Операция «Укрощение строптивого» — это что-то! Лысый клюнул? Вот это да! «Кира» — наша надежда! Обязательно жду подробностей с полей боя вечером! Ты там сильно не усердствуй, береги себя!».

* * *

Вечером Алёна тщательно готовилась к новому этапу своей игры. Она устроила настоящий, интимный ритуал выбора одежды, стоя перед зеркалом в одном лишь тонком чёрном кружевном белье. Её тело, гибкое и сильное после танца, казалось ей идеальным оружием. Она провела рукой по изгибам, ощущая приятную дрожь от мысли, что она делает это не для сцены, а для себя и для тайного, горячего одобрения Люды.

Она перебирала свой гардероб. Первым она примерила облегающее красное платье, в котором выглядела слишком вызывающе.

— Нет, — сказала она себе, — это для клуба. Для «Бельвю» нужен более тонкий намёк.

Затем настал черёд чёрного платья-футляра с глубоким, но строгим вырезом. Оно было элегантно, но казалось скучным, в нём не хватало той самой искры, которую она искала.

Наконец её взгляд упал на синее струящееся платье-футляр из тонкого шёлка, которое идеально сидело на её фигуре, подчёркивая тонкую талию и изящную линию бёдер. У платья был высокий, но не вызывающий разрез, открывающий ноги при ходьбе, и элегантный вырез, едва приоткрывающий ложбинку. Это был идеальный баланс: строгая элегантность студента-юриста и едва уловимый, манящий эротизм Леди Икс.

Примерив его, Алёна критически осмотрела себя в зеркале. Платье дышало властью и утончённой сексуальностью. Она представила, как Люда, уже сидя за столом в «Бельвю», увидит её. Когда Алёна приблизится, она увидит, как взгляд Люды скользнёт по шёлку платья, облегающему её тело, и как он задержится на высоком разрезе, открывающем бедро, и на вырезе. Люда улыбнётся, и в её глазах появится хищный огонёк, тот самый, что был в её взгляде, когда они устраивали «двойное свидание» с Дмитриевым и Роговым. Алёна представила, как Люда, наклонившись, чтобы что-то ей сказать, обнимет её, поцелует в шею так, что она застонет, и шепнёт на ухо:

— Ты убиваешь меня этим платьем, малышка. Я хочу сорвать его с тебя прямо сейчас. Ты не просто красивая — ты опасная. Ты — моё горячее оружие.

Этот образ, эта мысль о желании Люды, эротичное одобрение её выбора, заставило Алёну почувствовать, как её соски затвердели под тонкой тканью лифчика.

Она сделала сдержанный, но выразительный макияж, подчёркивающий глаза, и уложила волосы в элегантную, слегка небрежную причёску, открывающую шею. Её план работал, и она была полна решимости довести его до конца. Она знала, что вечер будет интересным и жарким, а Тихонов получит заслуженный урок.

Завершив подготовку наряда, Алёна посмотрела на себя в зеркало. Её глаза горели холодным, расчётливым огнём — она всё ещё была Леди Икс, стратегическим гением, прячущимся за безупречной внешностью. Синее струящееся платье, выбранное не случайно, облегало её тело, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, но оставляя достаточно места для воображения. Это был образ утончённой, опасной власти, способный заставить мужчин и женщин смотреть с восхищением и лёгким трепетом. На фоне строгой, интеллектуальной Люды в образе Киры она должна была выглядеть соблазнительно, но быть недоступной приманкой, упустив которую, Тихонов будет жалеть до глубины души. В этот вечер она сочетала в себе Алёну и Леди Икс — приманку и катализатор, который запускает механизм. Она с кокетством и хищным превосходством улыбнулась своему отражению и сказала себе уже ставшую её визитной карточкой фразу, вкладывая в неё абсолютную уверенность, почти заклинание:

— Женщина, ты охуенна.

Сделав селфи в новом образе, Алёна тут же отправила его Кате с подписью: «Новый образ специально для тебя, моя Дюймовочка! Кстати, у меня есть что рассказать про моё свежее выступление в клубе! Завтра расскажу перед семинаром по процессуалке, если хочешь!». Это была тонкая, но важная деталь — бросить Кате косточку сплетни, чтобы отвлечь её внимание от реальной, более опасной операции, связанной с Тихоновым. Она сознательно подкидывала ей информацию, чтобы та сосредоточилась на «клубной Алёне», а не на «Алёне-стратеге», ведущей двойную игру и готовящаяся к сокрушительному удару.

Катя ответила голосовым сообщением, в котором звучало естественное восхищение, слегка смешанное с привычной долей зависти и тревоги:

— Ох, Алёнчик, ты, как всегда, очаровательна! Я не понимаю, как у тебя получается каждый раз быть такой красивой! Обязательно расскажи, мне не терпится услышать о твоём новом приключении! Но, пожалуйста, будь осторожна, ты в последнее время такая… рисковая!

Алёна улыбнулась, прослушивая сообщение одногруппницы. Холодный расчёт вновь смешался с тонким сомнением, но Катя звучала убедительно. «Сыграно безупречно, Катюша, но я всё равно буду держать тебя на расстоянии прицела, пока не закончу свою войну!» — подумала Алёна. Она вызвала в приложении такси и направилась в тот самый ресторан, где должна была пройти встреча Люды в образе Киры и Тихонова.

Уже в ресторане она подошла к миловидной администраторше Софии, которая всегда подходила к посетителям. София выглядела хрупкой, но её взгляд, как часто отмечала для себя Алёна, был вдумчивым и немного мечтательным. Алёна, мягко улыбаясь, вручила ей маленький букетик лилий и интимным и доверительным тоном сказала, чуть наклонившись, словно делясь секретом:

— Передайте, пожалуйста, этот букет Кире Олеговне Орлюк и скажите, что это от любимой подруги. Я буду за столиком возле бара. У меня сегодня лёгкий ужин. Плюс такая уникальная возможность послушать вживую лекцию по процессуальному праву от моей подруги и её спутника.

София приняла букет. Её щёки слегка порозовели от неожиданного внимания и неявного комплимента.

— Ох, какой милый жест, спасибо! Обязательно передам Кире Олеговне, — София опустила глаза на букет, вдыхая его аромат, затем вновь подняла их, задержав взгляд на Алёне дольше, чем того требовал этикет, словно пытаясь понять её тайну. Затем она с улыбкой кивнула и проводила Алёну к выбранному ею столику.

«Какая милая девушка, — подумала Алёна, глядя на её тонкие запястья и изящную шею. — Выглядит такой хрупкой и наивной. Но в этих глазах есть огонёк. Видимо, тоже мечтает о чём-то своём, далёком от этой рутины. Как много людей вокруг, о чьих внутренних мирах мы даже не догадываемся. В отличие от Тихонова и его сектантов, она не пытается казаться кем-то, кем не является, а просто живёт. В ней нет лжи, только тихая мечта».

Алёна приземлилась за столик у бара, который давал ей идеальный обзор на забронированный Людой столик, и начала изучать меню, выбирая позиции, которые позволяли ей оставаться незаметной, но близкой к центру событий. Подошла миловидная официантка Марина, которая всё время обслуживала Алёну, когда она сюда приходила.

Алёна с готовностью приподнялась.

— Добрый вечер. Будьте добры, моё любимое Шато Шеваль Блан и пасту карбонара.

Официантка выставила перед Алёной бутылку, после чего сказала:

— Пасту вам принесёт моя коллега Варвара. Что-то ещё?

— Спасибо, пока всё, — улыбнулась Алёна и протянула официантке шоколадку. — Девушка, это вам вместо чаевых. Что скажете?

Официантка приняла шоколадку и улыбнулась с благодарным блеском в глазах:

— Спасибо большое, мне очень приятно.

Алёна, проследив за удаляющейся официанткой, которая при ходьбе виляла бёдрами, не стесняясь своей женственности, откупорила бутылку и наполнила бокал, наслаждаясь тихим хлопком пробки.

«Марина… — пронеслось в голове Алёны, пока она восхищённо следила за официанткой. — Она двигается с такой лёгкостью и грацией, словно и не несёт тяжёлый поднос. В её походке нет вульгарности, только уверенность в собственной женской силе. Это не дешёвый соблазн, а естественная красота. Так легко быть ею, когда ты не под прицелом чужих оценок и косых взглядов. Я бы хотела танцевать с такой же лёгкостью, как она ходит».

Вскоре она заметила, как в зал вошла Люда. Она выглядела безупречно в своём строгом костюме, словно несла на себе всю тяжесть юриспруденции, уверенно оглядываясь по сторонам. За ней, немного ссутулившись и явно нервничая, следовал Тихонов. Алёна едва сдержала улыбку. План начал развиваться именно так, как она и предполагала, с точностью до детали.

Администраторша София проводила Люду к забронированному столику и передала ей букет.

«Миловидная, — отметила Люда про себя, принимая букет из рук администраторши. — Такие, как она, всегда кажутся лёгкой добычей. А на самом деле они могут быть гораздо умнее, чем кажется. Так же, как и я. Никто не знает, что таится за строгим костюмом. У всех есть свои тайны».

— Кира Олеговна, это вам от любящей подруги, — сказала администраторша, передавая лилии. Затем, понизив голос, она добавила с хитрой улыбкой, вспомнив слова Алёны: — И, говорят, вас ждёт очень… познавательный вечер.

Люда едва заметно улыбнулась в ответ, принимая букет, и бросила мимолётный взгляд в сторону бара, где за столиком уже сидела Алёна, потягивая вино. Тихонов встал при её приближении, слегка поклонившись, словно был младшим по рангу. Люда бросила на него мимолётный, оценивающий взгляд и села, не дожидаясь, пока он отодвинет для неё стул, демонстрируя полное превосходство и отсутствие интереса к его галантности.

Алёна наблюдала за ними, потягивая Шато Шеваль Блан из бокала и наслаждаясь первым актом пьесы.

Тихонов и Люда увлечённо о чём-то болтали, и до Алёны долетали лишь обрывки их разговора. Было ясно, что они увлеклись обсуждением вопросов процессуального права, и их ужин превратился в интеллектуальный допрос, в котором Тихонов явно играл роль обвиняемого, а Люда — неумолимого прокурора в дорогом костюме.

Люда чётким и властным голосом вещала, наклонившись вперёд и буквально гипнотизируя Тихонова взглядом:

— Конкретно, Андрей Матвеевич, я в своей докторской диссертации предлагала рассматривать уголовный процесс досудебного типа как отдельную обособленную форму реализации уголовного судопроизводства. В своих докладах на различных конференциях, в частности, я неоднократно ссылалась на французскую модель уголовного процесса. Почему, спросите вы? Ответ очевиден. Потому что во французской модели не наблюдается очевидного дисбаланса на стадии досудебного процесса. В других своих статьях я рассматриваю французскую модель глубже и привожу сравнение с иными моделями. Я могла бы об этом говорить сутками, но я не хочу сильно вас этим нагружать. Разрешите, я закурю...

Люда закурила тонкую сигарету с ментолом, словно актриса, сделав паузу, чтобы оценить реакцию Тихонова, и сменила тему, переходя от теории к обсуждению практики, что было прямым ударом по его слабому месту:

— Скажите, Андрей Матвеевич, а как, на ваш взгляд, рассматривать в рамках уголовного процесса злоупотребление преподавателя в высшем учебном заведении своими полномочиями? Просто мы с моими учёными коллегами обсуждали ведение уголовного процесса в сфере высшего образования, и доцент Людмила Андреевна Алексеева подняла этот вопрос. Вам привести конкретный пример по этому вопросу?

Тихонов заметно побледнел, услышав эту тему. Он чувствовал, что лёд под ним трещит, но не мог показать своего страха. Его руки под столом сжались в кулаки. В голове мелькнуло: «Она знает! Она привела меня сюда не просто так! Романенко… Наверняка её рук дело! Что ей известно?!».

— Да, будьте добры. Я бы очень хотел об этом услышать, — кивнул Тихонов, чувствуя себя польщённым и пытаясь изобразить заинтересованность, но уже начиная нервничать от слишком очевидных намёков.

— Так вот, я слышала, что в Санкт-Петербургском государственном университете был такой случай. Один преподаватель с юридического факультета нагло приставал к своей студентке, грязно намекая на секс, грубо её трогал. Ну, и так далее. При этом на это активно закрывают глаза, а он продолжает бесчинство. Притом преподаватель не тамошний, он из другого города. Один из аккредитаторов, если угодно.

Тихонов заметно напрягся. Он отчётливо понял, что это не случайность. Его поза стала более скованной, а глаза забегали, словно он пытался найти выход из ловушки. Они с Людой, тем не менее, углубились в активное обсуждение этой темы, и Люда умело давила на него вопросами, касающимися ответственности за подобные деяния, словно затягивая удавку.

Алёна, увидев, что Тихонов уже достаточно «прожарен», приподняла бутылку, подставила под её дно ложку, которую затем повернула, и нажала на ручку ложки, как на механизм катапульты. Бутылка, словно точно наведённая ракета, полетела прямо в Тихонова и приземлилась ему в руки. Это был идеальный, дерзкий жест, демонстрирующий, что она всё контролирует, и одновременно особый, интимный знак внимания, который заставил Тихонова почувствовать себя избранным и сбитым с толку.

— Шато, простите, Шеваль Блан... Моё любимое вино! — изумился Тихонов, на секунду отвлекаясь от растущего напряжения. Его глаза расширились от удивления и лести. — Кто такой осведомлённый в моих вкусах, что отправил прямо мне в руки эту роскошь? Ах, простите, Кира Олеговна, я вас перебил. Прошу вас, продолжайте.

— Так вот...

Люда что-то зашептала, листая большую папку, тем самым предоставляя Алёне нужное время для финального удара.

Алёна нашла в Telegram чат с женой Тихонова, Еленой Николаевной, которая его заменяла и читала за него процессуальное право в НГУ, а также была репетитором Алёны по дисциплине в онлайн-режиме, после чего записала Елене Николаевне невинное, но стратегически точное голосовое сообщение, которое должно было стать бомбой замедленного действия:

— Елена Николаевна, здравствуйте, это Алёна Романенко из СПбГУ, у которой вы были онлайн-репетитором. У меня есть несколько вопросов по процессуальному праву, по которым мне нужна ваша консультация. Мне это нужно к экзамену у Юлии Сергеевны Чернышовой, нашей практикантки, преподающей мною упомянутую дисциплину. Речь идёт о проявлении преподавателем излишнего внимания к студентке, вплоть до намёков на интим в обмен на зачёт или высокую оценку за экзамен.

Елена Николаевна ответила довольно быстро, тоже голосовым сообщением, говоря о том, что ей слишком знакома эта тема. Она не раз сталкивалась в своей процессуальной практике с подобными случаями, и внезапно представившаяся возможность обсудить это с Алёной была для неё отдельным удовольствием.

Тихонова строгим и профессиональным тоном говорила:

— Добрый вечер, Алёна. Такое поведение недопустимо для представителя такой профессии, как преподаватель. Обоснование, почему, как бы само напрашивается. Это целый ряд статей УК РФ. Само собой, преподаватель, позволяющий себе подобное делать, должен быть снят с должности. Однако в случае, если это преподаватель юридического факультета, привлечь его к уголовной ответственности будет трудно. Вот к административной — всегда пожалуйста. Если вы когда-либо сталкивались с этим фактом на практике, то наверняка знаете, что из чего следует. Всё также зависит от намерений этого преподавателя. У каких курсов вы это увидели, Алёна? Что-то мне подсказывает, что это ваш и более старшие курсы.

— Именно так, Елена Николаевна, — строго и официально ответила Алёна в голосовом сообщении, повышая ставки, чтобы запустить цепную реакцию. — Об этом уже знают декан факультета, замдекана по учебной работе и несколько лаборантов и практикантов. В частности, сама Юлия Сергеевна. Я не могу что-то утаивать от своего куратора. Я думаю, что буду писать на эту тему курсовую. Спасибо вам большое, Леночка Николаевна, до связи.

Алёна встала, плавно, как пантера, подошла к столику Люды и Тихонова и вклинилась в разговор, словно нанося финальный удар.

— Кирочка, как всегда, неотразимо выглядите. Меня тут проконсультировала супруга вашего собеседника, Елена Николаевна Тихонова, по вопросу злоупотребления со стороны преподавателя должностными полномочиями. Даже сослалась на ряд соответствующих статей УК РФ. Грубо говоря, преподаватель, позволяющий себе подобное, наскребает себе своими действиями как минимум на три статьи. Имён не называли, это просто как пример. Даже в изучаемом мной пособии по процессуалке есть подобный пример. Я могу даже зарисовать вкратце.

Она схватила салфетку и что-то на ней накарябала ручкой, схематично изображая процесс и его связь со статьями Уголовного Кодекса, которые Тихонов знал наизусть, поскольку, помимо обсуждения уголовного процесса со студентами, что-то обсуждал и с Дмитриевым. На салфетке появились чёткие стрелки и номера статей: «Ст. 285 УК РФ (Злоупотребление)», «Ст. 286 УК РФ (Превышение)», «Ст. 131/132 УК РФ (Сексуальные преступления)».

— Даже вне контекста понятно, как трактовать, верно, Андрей Матвеевич? — спросила она, устремляя на Тихонова прямой и холодный, как приговор, взгляд. — Думаю, можно будет это использовать как шпаргалку на вашей следующей паре. Мне пора. Кирочка, до свидания, дорогая. Была рада вас видеть.

Она кокетливо чмокнула Люду в щёку и вышла из ресторана, игриво виляя бёдрами, как бы демонстрируя Тихонову, что он потерял из-за своей похотливости и мерзости, упустив возможность получить не только умную, но и безумно сексуальную женщину.

— Вам повезло с подругой, Кира Олеговна, — расслабленно, но с лёгкой дрожью в голосе произнёс Тихонов, пытаясь смахнуть с себя парализующий эффект ухода Алёны. — Она такая умная. Я даже на парах своих успел многократно подметить её интеллектуальные способности.

— За это я и люблю Алёну Дмитриевну, — хихикнула Люда, понимая, что Тихонов пытается восстановить контроль над диалогом. — Она такая...

— Тонкая натура? — подсказал Тихонов, пытаясь найти безопасное определение.

— О да, Андрей Матвеевич. Именно так. Очень тонкая и ранимая натура, которая, тем не менее, всегда готова постоять за себя и своих близких. Особенно, если дело касается справедливости и закона. Именно поэтому у меня ВКонтакте стоит семейное положение «Влюблена в Алёну Романенко».

Люда загадочно улыбнулась, глядя прямо в глаза Тихонову, позволяя ему самому додумать, что это значит. Он осознал, что это не просто шутка или дружба, это могло означать всё, что угодно: глубокую эмоциональную связь, которая заставит «Киру» защищать Алёну до конца, или, что ещё хуже, намёк на нетрадиционные отношения, которые, по его извращённому представлению, могли дать Алёне рычаг влияния на «Киру» — эту влиятельную, опасную юристку. Тихонов представил: как две эти женщины — Алёна, сексуальная и дерзкая, и «Кира», строгая и властная — обсуждают его самого, все его мерзкие намёки, и составляют план его уничтожения. Эта мысль возбуждала его и пугала одновременно, но страх явно доминировал.

Люда сделала еще одну затяжку своей сигаретой и выпустила тонкую струйку дыма, словно ставя многоточие.

— Вы знаете, Андрей Матвеевич, Алёна очень ценит честность и порядочность в людях. И, как вы правильно заметили, она невероятно умна и наблюдательна. Мне кажется, она замечает гораздо больше, чем показывает. Кстати...

Люда затушила сигарету. Её взгляд стал мягче, но не менее проницательным.

— Я бы очень хотела познакомиться с вашей супругой лично. Мы общались в соцсетях, я видела её фотографии, и могу сказать, что Елена Николаевна... довольно многогранная личность. И очень красивая женщина. Сколько ей лет? Могу предположить, что уже не двадцать, но ещё не тридцать.

Тихонов почувствовал, как новый укол страха и гордости пронзает его. Его жена! Эта влиятельная женщина знает его жену и даже общалась с ней... Не просто знает, а открыто восхищается ей! Тихонов внезапно представил, как его красавица-жена, которую он втайне считал своей собственностью, стоит рядом с этой властной «Кирой», и его статус в этом тандеме мгновенно падает. Он испугался не только того, что «Кира» может рассказать Елене Николаевне о его похождениях, но и того, что его жена может увидеть в «Кире» что-то более интересное, чем в нём. Внезапный, иррациональный страх потерять жену, смешанный с болезненной ревностью, пронзил его.

— Двадцать семь.

— Двадцать семь? Мы с ней почти ровесницы, мне двадцать девять, — улыбнулась Люда, создавая ощущение ещё более тесной связи «Киры» с супругой Тихонова, что ещё больше усилило тревогу преподавателя. — Думаю, что я ради знакомства с такой дамой когда-нибудь съезжу в Новосибирск. Я, наверное, даже видела её у нас в Москве на каком-то вечере... Она пишет стихи, Андрей Матвеевич?

— Да, она преподаватель и поэтесса. Играет в мюзиклах ещё.

— Это похвально, Андрей Матвеевич. Так талантливо сочетать творчество и юриспруденцию…

Прозвенел таймер у Люды на телефоне, словно подавая сигнал к завершению. Люда резкими и уверенными движениями поднялась из-за стола.

— Мне пора, Андрей Матвеевич. Надеюсь, наш сегодняшний ужин был для вас познавательным. До свидания. Возможно, когда-нибудь ещё увидимся.

Люда уверенно направилась к выходу из ресторана, оставив Тихонова в глубоком раздумье. Он проводил её взглядом, машинально поглаживая подаренную бутылку Шато Шеваль Блан. В его голове крутились обрывки разговора, слова Алёны о статьях Уголовного Кодекса, упоминание его жены Елены Николаевны и осведомлённости её о «подобных случаях». Ему стало по-настоящему не по себе. Тихонов понял, что он не просто попал в неловкую ситуацию, а оказался в центре умело сплетённой паутины, и его дальнейшие действия были под контролем этих двух опасных женщин.

Выйдя из ресторана, Люда достала телефон и быстро напечатала сообщение Алёне:

«Цель обработана. Интеллектуальный стриптиз удался на славу. Кажется, лысый начал что-то подозревать. Спокойной ночи, дорогая».

В этот же момент Алёна получила сообщение от Люды, когда сидела в такси по дороге домой. Она прочитала его и довольно улыбнулась. «Начало положено. Теперь посмотрим, что будет дальше. А я уже знаю, что будет дальше…» — подумала Алёна, глядя в окно на проплывающие мимо огни ночного города. Она знала, что этот вечер был лишь началом большой и сложной игры, в которой ей, наконец-то, представилась возможность играть по-настоящему, используя свои ум, красоту и сексуальную власть, двигая их, как шахматные фигуры. И она была готова к этому. Ей нравилось быть Леди Икс — мастером стратегии и той, за кем в этой партии всегда был решающий ход.

На следующий день в университете Алёна застала Афанасия Дмитриева каким-то поникшим и молчаливым. Он сидел на подоконнике в коридоре, съёжившись, словно от холода, хотя было душно, уткнувшись в телефон, и не обращал ни на кого внимания. Его обычно надменная, напыщенная поза, олицетворявшая непоколебимую силу закона, сменилась на что-то растерянное, почти жалкое. Его мир доминирования и нерушимых правил дал трещину, и Дмитриев не знал, как собрать осколки. Спрашивать его, что с ним, Алёна не стала, опасаясь нарваться на очередную тираду про общество потребления, сектантов и тупых студентов. Она просто отметила про себя, что его усы, обычно гордо торчащие, как у моржа, теперь безвольно обвисли, а в глазах читалась ярость — ярость униженного «самца», привыкшего доминировать, но теперь оказавшегося в ловушке, подготовленной ему одной студенткой.

Дмитриев, сжимая в руке телефон, раздражённо набирал номер. Унижение на съёмочной площадке до сих пор жгло его, как кислота, въевшаяся в его профессиональную репутацию и мужское самолюбие. Он снова переживал тот момент, когда его, уважаемого юриста, фактически вышвырнули, словно жалкого папарацци. Нина Шевелёва, ассистентка режиссёра, с её презрительной ухмылкой, и оператор Никита Кошкин с его угрозами не просто попрали самого Дмитриева, но саму идею его «законной власти». Он не мог поверить, что какая-то смазливая ассистентка и оператор посмели так с ним разговаривать, с ним — с юристом, представителем закона, человеком, который привык доминировать и диктовать условия! Но хуже всего было равнодушие Рыбникова, которое Дмитриев расценил как предательство. Режиссёр просто стоял и ухмылялся, наблюдая, как его «уважаемого гостя» посылают.

— Я не какой-то жалкий сталкер! Я юрист! Моя работа — обеспечивать законность! — прошипел он в телефон напряжённым, как натянутая струна, голосом. — Они меня втоптали в грязь, смеялись над моим статусом! Это не просто унижение, это вызов всей системе, которую я представляю! И этот лысый гондон молчит…

Вдруг он услышал хриплый, надрывный голос Тихонова. Звучал он так, будто Тихонов едва держался на ногах, а каждое слово вырывалось с неимоверным трудом.

— Афанасий Александрович, это вы? — спросил Андрей Матвеевич, которому было трудно дышать. Каждый выдох давался ему с трудом, словно его лёгкие были набиты ватой, а совесть — тяжёлым камнем, который только что упал на него с высоты праведного юридического гнева.

— Андрей Матвеевич, как вы там? Я слышал, вас откачивают? — в голосе Дмитриева сквозило нескрываемое злорадство, смешанное с искренним недоумением. Он ждал подробностей, ждал, что Тихонов признает их полное поражение, но что-то внутри него всё равно надеялось на чудо. — Что за херня вообще случилась?! У вас там что, какие-то осложнения?

— Я… я не знаю… — Тихонов закашлялся, стараясь проглотить слова вместе с остатками желудочного сока, которые поднимались к горлу. — Эта… Кира… она… Она как будто препарировала меня, Афанасий Александрович. Как скальпелем по душе резанула…

— Что за Кира?! Что ещё за Кира?! — Дмитриев, гордость которого не позволяла ему думать ни о чём, кроме своего унижения, перешёл на крик. — Вы мне лучше объясните, что было на площадке! Меня вчера там опустили, как петуха на зоне! Хорошо ещё, что в парашу головой не окунули! Я вчера пытался к ним пробиться, а там эта Нина, ассистентка Рыбникова, как налетела! Обсмеяла меня при всех, сказала, что я неудачник, которому нечем больше заняться, кроме как сталкингом студентки заниматься! А потом прибежал этот оператор… Кошкин, кажется… и начал орать!

— Что он орал? — Тихонов, забыв про отравление, напрягся. Он прекрасно знал, что Рыбников умеет мстить, но его интересовала степень урона, который они получили.

— Да что мы, блядь, докапываемся до них, до фильма, которого мы даже не видели! Задолбали, говорит, уже со своими визитами и придирками! Сказал, что мы говнюки, и чтобы мы из их жизни убрались, пока он нам лица не разбил! А Рыбников стоит, лыбится, даже не вмешивается! Это было просто невыносимо, я чуть с ума не сошёл! Да они не имеют права так обращаться с профессиональными юристами, деятелями закона!

Тихонов тяжело выдохнул, вспоминая вечер, когда каждое слово Киры-Люды вскрывало его внутренние страхи и слабости, как скальпель. Она использовала против него его же оружие — юриспруденцию, но с таким знанием дела, что ему оставалось лишь слушать и ужасаться. А потом явилась Алёна, словно карающий ангел в синем платье, и провозгласила приговор, написанный на салфетке.

— Спокойно, Афанасий Александрович. Это всё Романенко… Её изощрённые проделки. Эта девка — настоящая дьяволица.

— Какая на хрен Романенко?! Я про себя рассказываю! Меня вчера там унизили! А вы мне про какую-то Романенко!

— Не орите. Это её рук дело. Она всё подстроила. И с этим вином… И с этой Кирой… — Тихонов замолчал, вспоминая вчерашний вечер и чувствуя, как его горло снова сжимается от тошноты и страха. — Эта Кира… Она как будто знала всё про меня. А потом ещё эта Романенко… заявилась… и ляпнула про мою жену… Про Елену Николаевну… Сказала, что разговаривала с ней по поводу… злоупотребления полномочиями…

— Про жену?! Вы совсем, что ли, ебанулись, Андрей Матвеевич?! — Дмитриев опешил. В его сознании закон и личная жизнь были двумя разными мирами, отделяемыми друг от друга незыблемой гранью, пусть и тонкой. Алёна Романенко, казалось, полностью стёрла эту грань. — Какого хрена она ей звонила?! Вы там совсем мозги пропили?! Она же нас всех спалит!

— Я не знаю… Я не знаю, что происходит… — простонал Тихонов. — Это какая-то… изощрённая месть… Она атакует нас через наши слабости, Афанасий Александрович. Она вынюхала все наши тайны и превратила их в процессуальный кошмар…

— Хех, ну-ну, — услышав, как Дмитриев бурчит по телефону что-то, из чего она поняла только «…это было просто невыносимо, я чуть с ума не сошёл! Да они не имеют права…», усмехнулась Алёна. «Что, Афанасий, почуял запах жареного? Или твои дружки уже начали доставлять тебе проблемы? Закон имеет силу, пока у него есть яйца. А твои только что раздавили тисками!» — подумала она, наслаждаясь своей незримой, но всеобъемлющей властью, и пошла к аудитории, где должна была проходить пара по процессуальному праву с Юлей Чернышовой.

Дверь была открыта, и в аудитории никого не было. Через пять минут подоспела Катя. Одногруппницы обнялись.

— Привет, Алёнчик! А ты чего такая довольная? Прямо светишься, как стоваттная лампочка! — поинтересовалась Катя, сбрасывая на парту свою объемную сумку.

— Привет, Катюш. Есть что рассказать. Я тебе обещала, рыбка моя, — начала Алёна с блестящими от предвкушения реакции Кати глазами. — Так вот, когда я услышала от Максима, что фильм приостановлен, я была так зла, что не знала, что делать. Протаскала его на хуях, а потом поехала в клуб.

— И что было дальше? Ты же вроде собиралась жаловаться деканше на Рыбникова? — напомнила Катя, устраиваясь поудобнее за партой. В её голосе чувствовалось лёгкое недоверие.

— Да, собиралась. Но потом передумала. Вернее, обстоятельства так сложились, — ответила Алёна. — Жаловаться не имело смысла, вот я и решила использовать силу. Так вот, я наебенилась мартини, выжрав всю бутылку из горла, оделась в сценический костюм и устроила настоящее стрип-шоу. Для себя, своих девочек и клиентов. Это был мой вызов, но не им, а самой себе. Я доказала, что могу быть сильной, не прибегая к дурацким юридическим рычагам.

— Ничего себе! Ты серьёзно?! Стрип-шоу? Алён, ну ты даёшь! И как прошло? Публика была в восторге? Ты же никогда раньше… — Катя округлила глаза от удивления и нетерпеливо подалась вперёд. От такой новости у неё участилось дыхание.

— О да! Публика была просто в экстазе! Деньги на сцену кидали пачками! Я сама не ожидала такого эффекта. Накидали сто семьдесят восемь тысяч пятьсот рублей, — похвасталась Алёна, наслаждаясь шоком на лице подруги. — Это больше, чем я получаю за смену, когда заказы разношу! Это вообще было моё первое стрип-шоу на публику. И я просто выпустила пар, который накопился за несколько дней травли этих новосибирских подонков. Раздевалась так, как будто знала, как раздеваться красиво. А потом Макс в клуб явился, давай извиняться, говорить, что был неправ. Я, как доминатрикс, заставила его признать мою власть, а не свою. Он даже при мне послал Тихонова и остальных новосибирских уродов на три буквы в голосовом для Тихонова!

— Ничего себе! Вот это поворот! — восхищенно воскликнула Катя с горящими от восторга глазами. — Ты просто огонь, Алёнка! Я всегда знала, что ты не из робкого десятка, но чтобы вот так… Чтобы стрип-шоу! Это круто! А Максим что? Как он отреагировал на твоё выступление? Он же тебя там застал?

— Он обалдел. Съёмки, в общем, возобновлены, и мы отсняли практически всё, что было нужно. Снимали не по порядку, конечно, но потом монтажёр смонтирует так, как надо, — сказала Алёна. — Для каких-то сцен используем разные видосы со мной и переозвучим, что-то я сама подсняла дома на хромакее, прибегнув к «театру одного актёра». Так что я в фильме сыграю не только Карину, но и ещё кое-кого.

— Да ты просто гений импровизации, Алён! — восхищённо покачала головой Катя. — Театр одного актёра на хромакее — это что-то новенькое!

Юля вдруг прислала Алёне в Telegram голосовое сообщение. Она кашляла и хрипела:

— Алёна, привет. Это Юля. Прости, что так поздно. У меня тут что-то с голосом совсем плохо. Кажется, я подхватила какой-то вирус. Температура поднялась, горло болит ужасно. Так что сегодня пары по процессуальному праву не будет. Простите за неудобства. До встречи на следующей неделе.

— Вот блин, ну и непруха! Только настроилась на процессуалку, — протянула Катя с разочарованием. — Ну ладно, зато есть время поболтать. Так что там с этим лысым извращенцем, моим однофамильцем? Он мне, кстати, не так давно угрожал, что изнасилует, если я конспект по процессуалке не принесу.

— Я сюда шла, услышала, как Ирина Петровна по телефону разговаривает. Наш доппельгангер Ленина не вышел сегодня на работу. Хер знает, почему. Щас спрошу у Ирины Петровны, — произнесла Алёна, с улыбкой предвкушая ответ деканши.

Она начала записывать голосовое сообщение для Свиридовой в Telegram:

— Ирина Петровна, здравствуйте. Это Алёна Романенко. Вы случайно не знаете, почему Андрей Матвеевич сегодня отсутствует? Просто у нас завтра должна быть консультация по курсовой, а я его нигде не могу найти. Может, он заболел? Или у него какие-то срочные дела?

Через пару минут пришло ответное голосовое сообщение от Ирины Петровны:

— Доброе утро, Алёна. Да, Андрей Матвеевич сегодня не вышел на работу. Вчера вечером ему стало плохо, он вызвал скорую. Предварительный диагноз — сильное пищевое отравление. Сейчас он находится в больнице. Не думаю, что он сможет провести консультацию завтра.

— Людок мне после вчерашней комедии в «Бельвю» написала, что он нахуярился Шато Шеваль Блан, видимо, передержанным или просроченным, а также что-то там нашли то ли в салате, то ли ещё где-то, — пояснила Алёна Кате, скрывая истинную подоплёку.

«Цель обработана. Интеллектуальный стриптиз удался на славу. Кажется, лысый начал что-то подозревать. Спокойной ночи, дорогая», — Это было первое сообщение Люды. Второе пришло Алёне уже под утро: «Я, конечно, ничего не подсыпала, но его лицо, когда он узнал, что я, типа, знакома с его женой и что у нас схожие интересы… Бесценно. Подозреваю, что отравился он тем самым вином, которое ты ему подкинула. За качество не ручаюсь. К тому же, я ему там та-а-ак наговорила про злоупотребление полномочиями и его жену, что он наверняка сгорел со стыда, и совесть его замучила».

Люда действительно ничего не подсыпала Тихонову, но сам факт того, что Тихонов пил вино, подброшенное ей, в момент, когда Кира-Люда вела против него тонкую юридическую игру, был символичен. Андрей Матвеевич отравился не едой, а страхом и собственной грязной совестью, которую Алёна и Люда вытащили наружу, подтолкнув его к нервному срыву и расстройству желудка. Это была идеальная психосоматическая победа.

— Вот это да! Пищевое отравление? После ужина с нашей элегантной Кирой? Совпадение? Не думаю! — Катя многозначительно подняла брови и хитро улыбнулась. — Ну и как там наша «Леди Зет»? Она довольна результатом?

— Более чем, я думаю. Она мне ещё утром написала, что вечер прошёл весьма… продуктивно. Говорит, Тихонов был очень взволнован и даже несколько напуган. Особенно после моего внезапного появления и лекции о злоупотреблении должностными полномочиями, которую я провела со ссылкой на его жену! — Алёна подмигнула Кате. — Думаю, он теперь ещё долго будет вспоминать этот ужин. И мою «шпаргалку» на салфетке с указанием трёх статей УК.

— Ну и отлично! Так ему и надо, этому лысому извращенцу! Надеюсь, это хоть немного отобьёт у него желание приставать к студенткам и в целом использовать свою должность, чтобы купить себе секс, — с удовлетворением произнесла Катя. — А что там насчёт консультации по курсовой? Теперь она точно отменяется?

— Похоже на то. Ирина Петровна сказала, что он в больнице и вряд ли сможет завтра вести консультацию. Зато эту консультацию сможет для меня онлайн провести его супруга, Елена Николаевна, — сначала с серьёзным лицом, а потом с улыбкой ответила Алёна, понимая, что каждый ход в этой игре ведёт к новым возможностям.

— Да ты что?! Вот это удача! — Катя хлопнула в ладоши. — Елена Николаевна же просто супер! Она так классно объясняет процессуалку, я помню её лекции, когда она приезжала к нам на конференцию. Она точно тебе поможет с курсовой. А ты какую тему выбрала?

— Этика преподавательской деятельности и злоупотребление должностными полномочиями в сфере высшего образования, — многозначительно улыбнулась Алёна. — Как раз есть свежий материал для анализа. Елена Николаевна мне столько наговорила со ссылкой на три статьи УК РФ, что я всё это внесла в текст курсовой. Она так полезна оказалась! И очень много моих догадок даже подтвердила. Она, кстати, мне рассказывала, что сам Андрей Матвеевич в этом плане нечист на руку, так что, считай, мы почти юридически оформили обвинение против него.

В аудиторию вошёл Серёга Захаров.

— Серёж, ты чего пришёл? — спросила Алёна, глядя на старосту. — Мне Юля писала, что она болеет, пары не будет. На кой мы пёрлись сюда, спрашивается?

— Тут такое дело… Короче, вчера вечером мне Тихонов звонил, — сказал Серёга с тревогой, смешанной с отвращением. — Говорит, хочет проверить, как мы усвоили материал по досудебному производству. Сказал, что это очень важно. Он сам не может, так что попросил меня проследить за этим процессом.

— Что?! Да пошёл он на хуй со своими проверками! — завелась Катя. — Я проверять меня разрешу только Юле, а не похотливым лысым извращенцам! Пусть он там в больнице от своего вина лечится!

— Рогов, кстати, уже дней пять в универ носа не показывает, — продолжил говорить Захаров с каким-то странным предвкушением в голосе.

— Это как следствие того, что ему Людок недавно показала в «Неоне», — догадалась Алёна, ощущая, как её план понемногу парализует врага. — Он обоссался и не появляется в универе из-за страха быть скомпрометированным. Страх — единственное, что работает на этих «людей».

При слове «людей» Алёна саркастически изобразила пальцами кавычки.

— Минус второй? — с блеском в глазах спросила Катя.

— Не совсем. Добиваться прекращения «аккредитации» от пятёрки новосибирских ублюдков мы будем через Ирину Петровну и Леонида Борисовича или ректора, — подняла палец Алёна.

В аудиторию заглянул Дмитриев. Оглядев ребят, он произнёс с привычным высокомерием, которое уже не могло скрыть его внутренней дрожи:

— Что за собрание общества потребления у вас тут? Вы что, с ума сошли, вместо занятия обсуждаете свои студенческие делишки?

— Хули пришёл?! Вали отсюда на хер, маньяк усатый! — выталкивая Афанасия за дверь, крикнула Алёна и кинула в него тряпку, которой вытирали доску. Та полетела прямо ему в лицо.

— Алёна, что с вами?! — удивлённо прокричал Дмитриев. Его голос дрожал от смеси возмущения и страха, который был абсолютно новым для него.

— Вали, блядь, из нашего вуза, гнида усатая! — с горящими яростью глазами пробасил Серёга, наступая на преподавателя. — Доцент кафедры уголовного права ёбаный… Катись, сука, обратно в Новосиб со своей «аккредитацией», пидор! Здесь МЫ власть, а не ты и твоя шайка, понял, говна кусок?!

Дмитриев попятился, его лицо приобрело бледно-зеленоватый оттенок. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, увидев ярость в глазах Серёги, которая была по эффекту такой же, как его, но направленной против него, быстро ретировался, почти бегом направляясь в сторону лестницы. Он не ожидал такого унижения. По дороге он чуть не сбил с ног трёх второкурсниц, сидевших в обнимку на подоконнике и увлечённо обсуждавших свой план мести одному из преподавателей, который завалил их на зачёте.

— А что касается Костенко… — продолжила Алёна, успокоившись. — «Лариса Баринова» снова вступает в игру. Подлавливает их с Молотковой где-нибудь, начинает окручивать Костенко, пока Молоткова отлучается. Молоткова его застукивает, но при этом «западает» на «Ларису», и «Лариса» фиксирует факт неуставных отношений между «аккредитаторами», что, соответственно, является нарушением трудового законодательства. Их снимут с должности «аккредитаторов» сразу же!

— Вот это план! «Лариса Баринова» снова в деле! — восхищённо прошептала Катя, потирая руки от предвкушения. — А кто у нас будет играть эту роковую красотку? Неужели ты сама, Алён?

— А кто же ещё? — с самодовольной ухмылкой ответила Алёна. — У меня уже есть кое-какие наработки. Пару париков, откровенные платья, которые будут подчёркивать силу и контроль… Молоткову этот образ точно зацепит. Я же говорила, что «Лариса», по легенде, бисексуалка. Молоткова, скорее всего, тоже. Я видела, как она с какой-то практиканткой обнималась дня три назад. «Лариса», охомутав Молоткову, уговорит её поставить автомат одной студентке третьего курса юрфака просто за красивые глаза и формы. Елена Константиновна поведётся, и у меня будет автомат!

— Вот это ты хитрая лиса, Алёнка! — Катя рассмеялась. — Ну ничего, главное, чтобы всё получилось. А то эти новосибирские гастролёры уже всех достали.

— Завтра я отснимаюсь в последних двух сценах, после чего еду сюда, в универ, в образе Леди Икс, и иду в кабинет к Костенко. Там флиртую с ним. Когда зайдёт Молоткова и заметит нас в неоднозначной ситуации, она «западёт» на Леди Икс, и дальше игра пойдёт по накатанной, — захихикала Алёна, предвкушая грядущий триумф. — Всё очень продумано. Я использую их сексуальные слабости как рычаг для моей академической победы.

Ребята вышли из аудитории и направились к выходу из университета, обсуждая предстоящие события. Алёна чувствовала прилив энергии и уверенности в своих силах. Она была полна решимости довести все свои планы до конца и поставить на место всех зарвавшихся «аккредитаторов» и прочих неприятных личностей, которые посмели встать у неё на пути. Завтрашний день обещал быть очень насыщенным и интересным.

* * *

Тем временем на подоконнике в коридоре сидели в обнимку три второкурсницы: Даша Корнеева, Катя Морозова и Полина Иващенко. До того, как Дмитриев пронёсся мимо них, они увлечённо обсуждали, как им отомстить одному из преподавателей, который завалил их на зачёте.

— А что, если мы просто напишем на него жалобу? — предложила Даша. — Пусть его уволят к чёртовой матери!

— Жалобу? Да они там все заодно! — махнула рукой Катя. — Надо что-то поинтереснее. Я вот слышала, что он любит фотографировать студенток. Может, мы ему подбросим что-то такое, за что его точно уволят?

— Девочки, а может, не надо так? Просто сдадим зачёт в следующий раз, — неуверенно предложила Полина, покачивая головой. В её глазах мелькал огонёк, словно она уже обдумывала нечто совершенно другое.

В этот момент мимо них, побледнев, пронёсся Дмитриев.

— Ой, кто это? — удивлённо спросила Даша, глядя на бегущего Дмитриева.

— Наверное, что-то случилось. Он такой бледный, — заметила Катя. — Похоже, кого-то застукали.

— А я знаю, что случилось. Он встретил Алёнку, — ухмыльнулась Полина, в голосе которой звучало нескрываемое восхищение Алёной, которую она очень любила. — Ей точно зачёт не нужен, она, наверное, его на три буквы послала.

— Ух ты! Наша Алёнка — настоящий боец! — восхищённо воскликнула Даша. — А я-то думала, что она такая хрупкая и милая.

— Девочки, а хотите, я вам кое-что покажу? — загадочно прошептала Полина, распустив волосы и чуть-чуть расстегнув блузку. Её голос стал сексуальным и игривым, словно она приглашала подруг в тайный мир, где право было не сухим научным текстом, а ощущением.

— Что? Что? — загорелась Катя. — Покажешь и мне?

Полина кивнула, нежно поцеловала подруг в щёки и куда-то повела в обнимку. Они, смеясь, направились в сторону женского туалета, предвкушая новую порцию приключений. В этот момент Дмитриев, запыхавшись, остановился на лестничной площадке и, оглянувшись, увидел, как второкурсницы уходят, обнимаясь и смеясь. Его злость и бессилие достигли пика, и он, выругавшись, направился в свой кабинет, чтобы придумать, как ответить на этот унизительный вызов. Однако пока в голову ему ничего не приходило, и он просто сидел, уткнувшись в свой телефон и обдумывая, что же он всё-таки скажет своей девушке Ксюше, которая уже несколько дней не брала трубку.

* * *

В туалете Полина под прицелом восхищённых взглядов Даши и Кати продолжила медленно расстёгивать пуговицы на блузке. Она скинула её на пол и осталась в облегающем розовом топике с белой маечкой под ним, которые подчёркивали её пышную грудь и тонкую талию.

— Это мой новый способ подготовки к экзаменам, — сказала Полина, становясь напротив Даши и Кати на фоне кабинок. — Запоминать материал по процессуалке можно не только зазубриванием. Я нашла в сети одного юриста-блогера Анну Славину, которая преподаёт юриспруденцию через стриптиз. «Секс-право» её курс называется. Я кое-какой материал из дополнительного образования по процессуальному праву купила и кое-что выучила. Всего тысячу рублей у неё на сайте стоит. Смотрите!

Полина начала медленно кружиться, затем, изгибаясь и приседая, начала говорить:

— Итак, любимые мои, а теперь представьте: вы — следователь, и вы ведёте дело по особо тяжкому преступлению. Досудебное производство — это самый сексуальный этап! Здесь столько возможностей!

Она призывно расставила руки, медленно провела ладонями по бёдрам, прикусила нижнюю губу и продолжила:

— А теперь давайте подумаем: какие бывают виды досудебного производства? Правильно! Предварительное следствие…

С каждым словом она делала движения, похожие на стриптиз:

— …и дознание.

Полина наклонилась, демонстрируя чёрные кружевные трусики в белый горошек под юбкой, и её бёдра задвигались.

— Предварительное следствие — это глубокое проникновение в тайну, а дознание — быстрое, поверхностное, но такое же удовлетворяющее, — комментировала она, наслаждаясь властью своего тела над формулировками из учебников. Даша и Катя, затаив дыхание, наблюдали за её движениями. В их глазах читалось восхищение телом и внезапное, глубокое понимание процессуального права. Оно перестало быть скучным текстом и стало физическим, почти животным актом.

Даша, обычно строгая и сдержанная, чувствовала, как внутри неё пробуждается что-то новое, неизведанное. Ей хотелось быть такой же уверенной и свободной, как Полина. А Катя, которая всегда считала себя неловкой, мечтала о том, чтобы так же легко и грациозно двигаться. Её тело, обычно казавшееся таким неуклюжим, теперь ощущалось как нечто, что можно использовать для собственного удовольствия.

— Полина, ты просто богиня! — выдохнула Даша. — Ты так красиво двигаешься! И твоё тело… Так и уголовное право можно выучить!

— Да, Полинка, ты настоящая Афродита! — поддержала Катя. — А какой у тебя красивый топик… И маечка под ним… Просто супер!

— Спасибо, девочки, — скромно улыбнулась Полина. — Я специально покупала их для своих… тренировок. Так что, запоминаем?

— Запоминаем! — хором ответили подруги.

Алёна, затаившаяся за входной дверью туалета, наблюдала за ними через замочную скважину. «Вот это да! — пронеслось в её голове. — Вот это идея! А ведь и правда, почему бы не использовать этот приём в своих целях? Интеллектуальный стриптиз? Почему бы и нет? Как форма убеждения, может подойти! Молоткова стопудово бисексуалка, наверняка ценит власть и красоту. А совмещение академического знания и сексуальной власти — это идеальный юридический соблазн!». В этот момент она поняла, что эта идея — просто находка для её плана по нейтрализации Молотковой.

С самого начала университетской дружбы Алёна любила Полину за её искреннюю, неприкрытую женственность и абсолютную, естественную свободу самовыражения. Алёна, вынужденная постоянно играть роль то Леди Икс — стратегического гения, то «правильной» студентки, восхищалась тем, как Полина без страха и стыда использует своё тело и сексуальность не как инструмент манипуляции, как это делала сама Алёна, а как продолжение своей личности и даже, как сейчас, для учебного процесса. Полина, в свою очередь, любила Алёну за её острый ум, невероятную решительность и ту скрытую, хищную силу, которую она чувствовала за безупречным фасадом. Полина видела в Алёне своего рода стратегическую богиню, способную перевернуть мир, в то время как сама Полина просто наслаждалась жизнью.

Глядя на Полину, Алёна испытывала не только стратегическое озарение, но и чисто физическое, интуитивное восхищение. В этот момент, наблюдая за движениями Полины, Алёна почувствовала, как её давнее желание близости с подругой вспыхнуло с новой силой. Алёна восхищалась чувственной уверенностью Полины, её женской силой, которая была такой непохожей на её собственную, холодную и расчётливую. В Полине Алёна видела ту часть себя, которую она прятала, — чистую, невинную страсть к жизни и своему телу.

Алёна дождалась, когда девочки выйдут из туалета, и направилась к Люде, которая стояла возле аудитории номер 310, ожидая Александра Петровича Алексеенко для пары по предпринимательскому праву.

— Привет, Людок! Я тут кое-что придумала, — прошептала Алёна на ухо Люде. — Зайдём куда-нибудь, я тебе кое-что покажу.

Они зашли в пустую аудиторию, и Алёна, закрыв дверь, с горящими от нового тактического озарения глазами начала объяснять свой план.

— Лариса Баринова вступает в игру, — начала Алёна. — С Молотковой я буду говорить наедине. Так вот, я проведу для неё… стрип-лекцию по финансовому праву. Буду медленно раздеваться, как наши второкурсницы в туалете, и при этом объяснять ей тему. Там было что-то про защиту цифровых финансовых активов…

— Алён, ты уверена? — удивилась Люда. — Это слишком… откровенно. И юридически опасно. Она может посчитать это сексуальным домогательством, если ты ей не понравишься.

— Уверена, Людок. Мне нужно её зацепить. Я же вроде тебе говорила, что Молоткова, скорее всего, бисексуалка. Тем более, я же не домогаться собираюсь, а просвещать. А потом… — Алёна загадочно улыбнулась. — Ты примешь эстафету. Продолжишь с ней разговор по той теме, которую рассказывала я. Молоткова точно поведётся! Она ведь любит, когда кто-то с ней на одной волне, и ей будет интересно то, как одна и та же информация подаётся в двух столь разных форматах — сексуальном и академически строгом.

— Алён, ты сумасшедшая! — засмеялась Люда. — Но мне нравится. Рискованно, но гениально. Это будет наше с тобой идеальное преступление.

— Вот и отлично! — обрадовалась Алёна. — Я наберу пару видеокурсов этой Анны Славиной и буду репетировать. Так что, эстафету примешь?

— Приму, — улыбнулась Люда. — С удовольствием. Это будет незабываемо и, главное, юридически безупречно с нашей стороны.

Алёна, довольная собой, покинула аудиторию, оставив Люду в глубоком раздумье. «Она, конечно, сумасшедшая, — подумала Люда, — но она всегда добивается своего. Ведь в нашем мире закон — это не свод правил, а инструмент соблазна и доминирования. За это я её и люблю. И, кажется, в этот раз у неё есть все шансы».

* * *

Выйдя из аудитории, Алёна завернула в закуток коридора, где студенты обычно собирались и тусовались, когда не было пар. Там её ждала Полина Иващенко, отпустившая подруг погулять. Полина выглядела взволнованной. Её губы были слегка припухшими, а в глазах её горел огонёк.

— Алёнка! Я тебя ждала… — прошептала Полина, подходя ближе. Её голос дрожал от нетерпения и восхищения. — Ты такая… сильная. Я видела, как ты Дмитриева выгнала. Это было потрясающе!

— А ты, Поль, что тут делаешь? — улыбнулась Алёна, также приближаясь к Полине, вдыхая тонкий аромат её духов и чувствуя тепло, исходящее от её тела. — Я, кстати, подсмотрела твой стриптиз в туалете. Это было нечто! Зачётная жопка у тебя! Ну, и сисечки на уровне. Ты просто богиня! Твой «досудебный процесс» был в сто раз увлекательнее, чем лекции Тихонова. Ты дала мне гениальную идею для нашей операции против Молотковой.

— Правда? Я так рада, что вдохновила тебя! — Полина радостно засмеялась, прижимаясь к Алёне. — Алёнчик, заведи меня ещё… Расскажи про эту операцию! У тебя всегда такие невероятные планы… А про стриптиз… Знаешь, никто, кроме тебя, не оценил его так… интеллектуально.

— Мы с тобой на одной волне, Поль. Мы обе используем то, что нам дала природа, — улыбнулась Алёна. — Мой ум и… твою чистую, невинную страсть. Молоткову я буду соблазнять, чтобы она мне автомат поставила. А потом…

— Алёнка, расскажи ещё что-нибудь интересное… — выдохнула Полина, подаваясь вперёд и проводя кончиками пальцев по вороту блузки Алёны. — Мне хочется слушать тебя вечно…

Тихий шёпот и прикосновения, смешанные с чувством общей победы и азарта, разжигали искру, которая давно тлела между подругами. Алёна поймала руки Полины и крепко сжала их.

— А потом, Поль, ты не поверишь… — продолжила шептать Алёна, наклонившись к уху Полины, почти касаясь его губами. — Я и Люда поставим жирный юридический крест на их «аккредитации». Раз и навсегда.

Внезапно терпение Полины лопнуло. Она, не в силах сдерживаться, подняла на Алёну глаза, полные дикого желания.

— Алёнка, хочешь, пососёмся?

Алёна улыбнулась, и в её глазах вспыхнул хищный огонёк Леди Икс.

— Считай, что я уже согласна, Поль.

Полина, не дожидаясь ни секунды, подалась вперёд и жадно прильнула к губам Алёны. Это был поцелуй, полный накопившегося напряжения, восхищения и желания. Он был одновременно нежным и требовательным. Алёна ответила с не меньшей страстью, придерживая Полину за талию.

В процессе поцелуя Алёна расстегнула и, перекинув через плечо, сняла свою блузку, оставаясь в дерзком чёрном топе. Полина же, отстранившись на мгновение, чтобы перевести дыхание, сняла с себя свою блузку, бросив её рядом с блузкой Алёны, и начала ослаблять молнию на юбке.

— Алёнка, помни мне сисечки… — нежно простонала Полина, хватая руки Алёны и кладя их на свой топик, под которым ясно ощущалась пышная грудь.

Алёна, следуя просьбе, начала ласково мять ей грудь, а Полина в этот момент вдруг попыталась руками Алёны снять с себя топ, словно желая, чтобы руки подруги полностью освободили её.

— Алёнка, я хочу тебя… — простонала Полина, когда Алёна усилила нажим.

Алёна притянула её для нового, более глубокого поцелуя, нежно отстранив её руки от своего топа.

— Поль, покувыркаемся потом, если захочешь. А так считай это мощной прелюдией… Ну, или, по уровню чувственности, так и быть, за полноценный секс! — прошептала Алёна, и её улыбка стала абсолютно торжествующей.

— Ты... ты целуешься лучше всех, кого я знала, — выдохнула Полина, прижимаясь к Алёне всем телом, чувствуя, как она горит от желания. — Даже лучше моего бывшего, Жени… Да что там, лучше Даши с Катей! Теперь я понимаю, почему Дмитриев так на тебя запал, доебался до твоей блузки двадцать третьего. Ты... идеальна.

— И я готова поучить быть идеальной тебя, Поль, — гладя подругу по волосам, произнесла Алёна с улыбкой. — Ладно, увидимся. Я побежала. Люблю тебя.

Сказав это, Алёна быстро подхватила свою блузку, накинула её на плечо и, подарив Полине зажигательный взгляд и нежный поцелуй в щёку, на которой остался след помады, вышла из закутка, оставив подругу стоять в замешательстве, но с улыбкой на губах. Полина, медленно застёгивая юбку, смотрела ей вслед и думала: «Она всегда знает, когда остановиться, чтобы оставить меня в предвкушении. Настоящий стратег даже в любви».

После индивидуального занятия с Сергеевым по использованию положений административного права в уголовном Алёна вышла из аудитории, где проходило это занятие с Алексеем Александровичем, и направилась в столовую. Ей нравился Сергеев. В отличие от новосибирской «пятёрки», он был умён и не пытался доминировать или оскорбить кого-то из студентов и, главное, видел в Алёне не просто студентку, а амбициозную, неординарную личность. Это льстило Алёне, давая ей ощущение признания, не связанного с физическим соблазнением.

Занятие прошло продуктивно, зарядив её уверенностью и новыми юридическими идеями, которые можно было использовать против «аккредитаторов». Сергеев по собственной инициативе стал важным, молчаливым элементом в сложной юридической игре Алёны, предоставляя ей академическое алиби и новые инструменты для борьбы. Алёна чувствовала, что, хотя он и не был посвящён в её план полностью, он интуитивно понимал её превосходство и поддерживал её как мог, восхищаясь её острым умом и неординарностью.

«Это мой идеальный наставник: умный, восхищающийся и при этом не требующий подчинения. Настоящий союзник, а не самец-доминатор, — подумала Алёна, ощущая приятное чувство абсолютного контроля, которое давал ей этот негласный альянс. — Мой ум — это моя самая острая сексуальность, и Сергеев это понимает. Он видит во мне Леди Икс, даже не зная её имени. Я не просто красивая студентка, я — стратегический мозг, и он это ценит. Это победа не тела, а интеллекта».

Её позвала Полина. Они с подругами, Дашей Корнеевой и Катей Морозовой, сидели за одним столиком в углу. Они явно заняли место для Алёны, чтобы она могла без очереди получить обед и начать есть вместе с ними, пока другие студенты толпились у раздачи. Это был маленький, но значимый жест заботы и преданности от второкурсниц, который показывал, что в их кругу Алёна всегда в приоритете.

— Алёнка! Мы с девочками тебе место заняли! — весело махнула рукой Иващенко, глаза которой сияли в предвкушении. Полина буквально излучала радость и возбуждение, словно переживала остаточный эффект их недавнего чувственного уединения в закутке коридора. — И я тебе кое-что принесла. Твоё любимое, кстати. Подарок. Не знаю, почему. Десять тысяч стоило.

И Полина достала из сумки бутылку Шато Шеваль Блан в какой-то золотой обёртке. Это было то самое вино, которое послужило инструментом для «психосоматического отравления» Тихонова, только теперь в подарочном, дорогом оформлении. Этот жест был сознательной отсылкой к их общей победе, признанием стратегии Алёны и намёком на интимное соучастие.

— Ох, Поль, ты меня тронула... — выдохнула поражённая Алёна, изучая взглядом подарок. В этом жесте Полина видела не просто дорогой напиток, а признание её победы и принятие её методов. — Ты знаешь мои вкусы, и это безумно заводит... Спасибо, моя дорогая!

Она обняла Полину обеими руками, притянула к себе и жадно, властно поцеловала в висок и макушку, вдыхая её запах и наслаждаясь тем, как Полина прижимается к ней. Это был не просто дружеский жест, а публичное утверждение их близости, их особого союза, который превосходил обычные студенческие отношения.

— Если захочешь, после пар можем пойти выпить, — соблазнительно пропела Полина, наклоняясь ближе. В её глазах читалось нетерпеливое, почти животное желание. — Алёнчик, сладкая, давай сфоткаемся? Я очень этого хочу.

— О, давай! — обрадовалась Алёна. Взаимное желание и внимание Полины всегда давали ей ощущение абсолютной, чистой власти, которая была для неё слаще любой юридической победы. — Иди ко мне, моя прекрасная Полиночка...

От этого обращения, которое прозвучало как нежная, но властная похвала, Полина вспыхнула, как стоваттная лампочка. Её сердце бешено заколотилось от удовольствия. «Моя прекрасная Полиночка... — эхом откликнулось в её голове. — Она сказала это при девочках! Она меня выделяет!». Она почувствовала себя самым ценным трофеем Алёны, самым особенным человеком в её жизни.

И подруги крепко обнялись. Полина прижалась к Алёне всем телом, ощущая тепло и силу, исходящую от подруги, а Алёна, в свою очередь, обхватила её за талию, оставляя руку чуть ниже обычного. Их позы были чересчур интимными для обычной дружеской фотографии, излучая откровенную, чувственную близость. Алёна склонила голову к голове Полины, и обе девушки засмеялись, глядя в камеру, как идеальная пара, излучающая беззаботность и чувственную близость.

— Поль, я вот... — Алёна достала из рюкзака небольшую, но толстую связку тетрадей. — Тут всё про ГПК, УПК, АПК. Все монографии, вся херня. И там мои пометки. Их, конечно, не сказать, что до хера, но я постаралась. Всё для моей любимки. Это очередной подарок. И да, я знаю, что у тебя сегодня день рождения, так что... С твоими девятнадцатью, зайка. Это конспекты как мои, так и моей старшей сестры, твоей тёзки. Юриста процессуального права Полины Романенко.

Алёна чмокнула Полину в макушку, обняла за плечо и жарко шепнула ей на ухо, заправив её волосы за него:

— Я тебя очень сильно люблю, моя принцесса. С днём рождения, любимая.

Этот жаркий шёпот, полный скрытой страсти и признания, заставил Полину вздрогнуть. По её телу пробежала волна электричества. Её глаза наполнились слезами счастья, а дыхание сбилось. Полина расцвела от удовольствия, и её глаза сияли. «Лучший подарок, — пронеслось у неё в голове. — Никакой Женька и никто другой не дарил мне таких эмоций». Она знала, как Алёна дорожит своими конспектами. Это был подарок, равноценный их недавнему поцелую в закутке коридора: интеллектуальная близость, смешанная с нежной лаской.

— Если хочешь, ещё можем поцеловаться, — прошептала она в ответ, опаляя ухо Алёны своим дыханием. — Мне очень понравилось… Я тебе уже говорила, что ты лучше моего бывшего целуешься.

— С удовольствием, Поль, — улыбнулась Алёна, принимая этот публичный вызов.

— И какие у тебя сисечки классные, Алён… И попка, и бёдра… Мне очень нравится, когда ты меня вот так обнимаешь… — продолжила шептать Полина. — Можно помять? Ну пожалуйста, Алёнчик, они такие мягкие…

Алёна улыбнулась. В её глазах сверкнул озорной огонёк.

— Конечно, моя сладкая. Наслаждайся.

Полина тут же, не смущаясь публики, аккуратно запустила руки под блузку Алёны, ласково и чувственно сжимая её грудь. Алёна застонала от неожиданного удовольствия и наклонилась, и их с Полиной губы снова встретились, теперь уже на виду у всех в студенческой столовой. Это был долгий, тягучий поцелуй, который не оставлял сомнений в чувственности их дружбы. Полина стонала от наслаждения и прижималась к Алёне ещё крепче, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте. Она чувствовала, как её напряжение уходит, заменяясь опьяняющей, запретной сладостью. Алёна в ответ усилила объятия и начала взаимно ласкать грудь Полины, нащупывая соски через тонкую ткань топика.

«Это не просто поцелуй, это наше заявление о победе и нашей свободе, — думала Алёна. — Катя Тихонова никогда не сможет быть такой свободной, как Полина. Её «законы» — её клетка».

«Я самая счастливая! Она моя! Она выбрала меня!» — ликовала Полина, чувствуя себя абсолютно защищённой и желанной в крепких объятиях Алёны.

В процессе поцелуя Алёна и Полина представляли, как исчезают границы столовой, как они оказываются в том самом пустом закутке коридора. Полина видела, как Алёна властно смотрит на неё, а сама Полина стоит перед ней, одетая во что-то сексуальное, дрожащая от желания и готовая на всё, чтобы заслужить похвалу и ласку подруги. Алёна же представляла, что Полина — это её чистый, незапятнанный трофей, символ её победы над серостью и законами, и что страсть Полины — это топливо для её стратегического гения. Они обе целовались с чувством абсолютного владения и нежной отдачи. Для Алёны это был триумф личной власти и свободной чувственности, для Полины — исполнение давнего, невысказанного желания.

Даша и Катя Морозова, сидевшие рядом, смотрели на них с неприкрытым восхищением. Для них этот публичный акт был символом абсолютной свободы и силы, которую они так ценили в Алёне и Полине.

— Вы такие классные, девочки! Вы просто созданы друг для друга! — воскликнула Даша, расплываясь в улыбке. «Идеальная пара!» — пронеслось в её голове. Даша чувствовала, как внутри неё пробуждается дикий восторг от этой смелости.

— Прямо огонь! — поддержала её Катя Морозова, захлёбываясь от восторга и чувствуя такой же прилив смелости, как и Полина, и Алёна, и Даша. — Полина, ты просто богиня! Алёнка, тебе повезло! Вы у нас такие смелые! Мы вас обожаем!

— Спасибо, мои хорошие, — счастливо прошептала Полина, сияя и краснея от удовольствия, которое ей доставили публичное внимание и похвала. Она обхватила руками шеи подруг и быстро поцеловала их в щёки. — Ваше восхищение — лучшая награда!

Алёна оторвалась от Полины, тяжело дыша. На губах у обеих сиял влажный блеск и размазанный след помады. Их глаза были наполнены взаимным, нескрываемым обожанием. Полина, отнимая руки от груди Алёны, нежно провела ладонями по её талии, а потом, не сдержавшись, сжала её бёдра, словно вспоминая, как часто видела её в белье, когда они вместе переодевались на танцах.

— Мы вас тоже очень любим, девочки. За вашу верность и искренность, — с теплотой, но с едва уловимым оттенком властности ответила Алёна, прежде чем снова обнять Полину. «Именно их восхищение, их чистая, неревнивая любовь — это то, что мне нужно для победы, — пронеслось в голове Алёны. — Катя Тихонова никогда не сможет дать мне такого чистого обожания, её всегда будет съедать ревность и зависть».

В этот самый момент в столовую решительно вошла Катя Тихонова. Она целенаправленно искала Алёну, чтобы поделиться с ней новостями о Тихонове и, возможно, обсудить план действий, но, увидев сцену в углу, остановилась как вкопанная. Лицо Тихоновой моментально побледнело, а её решительный шаг сменился застывшей, шокированной позой. Глаза, до этого полные деловой сосредоточенности, округлились и уставились на Алёну и Полину.

«Что?! Что они делают?! Она целует её! Прямо тут! А это… это дурацкое вино! То самое, которым отравился мой дядя Андрей! Это какой-то тайный, грязный ритуал?!» — подумала Катя. Она не могла поверить в увиденное. Это был удар ниже пояса, личное предательство, которого она не ожидала от своей главной соратницы и близкой подруги. Катя видела не проявление дружбы, а «измену», замену, причём публичную и вызывающую. В её душе, где уже боролись преданность Алёне и её место в кругу друзей Алёны, вспыхнула дикая, жгучая ревность, которую она не могла себе объяснить.

В голове Кати, как кадры из какого-то фильма, пронеслись ряды образов. Она представила, как Алёна и Полина, смеясь, обсуждают её, Катю, как кого-то третьесортного, недостойного их истинной, «запретной» близости. Ей показалось, что Полина, со своей нескрываемой чувственностью, специально демонстрирует их близость, чтобы вытеснить Катю. В её ревнивом сознании публичный поцелуй и Шато Шеваль Блан стали доказательством того, что Алёна нашла себе более «интересную» и «смелую» сообщницу и, может быть, любовницу, а она, Катя, осталась позади. Она почувствовала себя пятой лишней в их тесном кругу, выброшенной из центра событий и планов.

— Алёна?! — только и смогла выдохнуть Катя. Её голос был тонким и надломленным, как струна, которую резко оборвали. В нём смешались боль, недоумение и острое чувство ревности, которое она никогда не признала бы, а также того, что её выбросили из центра событий. Она почувствовала себя пятой лишней в их тесном кругу.

Алёна медленно повернула голову в сторону Тихоновой. В её взгляде не было ни тени смущения, лишь холодная, оценочная уверенность и скрытое торжество. Услышав надрывный тон Кати, она невольно вспомнила слова о том, что Тихонов звонил Серёге и пытался просить проверить студентов по процессуальному праву, и её внезапно осенило. Она продолжала обнимать Полину, как будто показывая, что не бросит подругу никогда, и говоря: «Вот моя верность. А ты кто?».

— Да, Катя, это я, — спокойно и даже с вызовом ответила Алёна, не выпуская Полину из объятий. — Что случилось? Вижу, ты удивлена. Не ожидала увидеть меня… счастливой? В компании моих, как ты видишь, не менее прекрасных подруг? Что ж, сюрприз.

Голос Кати дрогнул, и она сделала шаг вперёд.

— Счастливой? Алёна, что ты творишь?! Ты целуешься с ней! Прямо здесь, в столовой! Ты… ты предала меня! Ты мне изменила? Ты нашла мне замену?!

Алёна медленно, с достоинством, оторвалась от Полины, но её рука осталась на талии подруги. Она бросила на Катю взгляд, который пронзал насквозь, считывая её боль и ревность.

— Предала? Изменила? Я? — саркастически засмеялась Алёна. — Катя, ты говоришь о предательстве, когда твой собственный однофамилец, твой любимый дублёр Ленина, даже из больницы пытается нам вредить? Мне? Он позвонил Серёге и просил проверить нас по досудебному производству. Ты это знаешь? Знала? А что, если ты и есть та самая пятая лишняя?

— Что? Я не понимаю, о чём ты говоришь! Я пришла к тебе, чтобы… — Катя замолчала. Её глаза метали молнии, смешанные со слезами обиды.

— Чтобы что? Чтобы посмотреть, как я справляюсь без тебя? — Алёна, говоря опасным и обжигающим тоном, сделала шаг к Тихоновой. — Я вот о чём думаю, Катя. Я уверена, что ты играешь против меня, и очень скоро кто-то близкий в этом вонючем университете мне это докажет. Ты так болезненно реагируешь на мою близость с Полиной, потому что боишься, что я с ней не только сплю, как ты думаешь, но и делюсь планами. Боишься, что кто-то более... преданный займёт твоё место? Ты боишься потерять свою исключительность.

— Это неправда! Я никогда бы… — Катя пыталась возразить, но её голос дрожал от смеси гнева и унижения.

— Не перебивай меня. Мне было всё равно, кто ты. Но твои ревнивые глаза, твоё желание быть единственной, кому я доверяю… Это, Катя, уже пахнет интригами. Ты как будто ждёшь моего провала, чтобы потом сказать: «Я же говорила…». А теперь ты видишь, что у меня всё прекрасно и что я не только с тобой могу делиться своими планами, но и с другими, более благодарными и преданными мне людьми.

Алёна повернулась к Полине, Даше и Кате Морозовой и ласково улыбнулась.

— Я не обязана тебе отчитываться, Катя. И твоя ревность тут совершенно ни к месту.

Катя Тихонова, услышав это, наконец взорвалась. Слёзы обиды смешались со слезами ярости, и юридическая манера речи уступила место грязной, личной атаке.

— Да ты просто… просто похотливая шлюха! Ты... ты меняешь подруг как перчатки! А этот твой замысловатый поцелуй, эта бутылка Шато Шеваль Блан… Это же о тебе говорит многое!

Алёна резко выпрямилась, и её глаза сузились. В них сверкнул тот самый, чистый гнев Леди Икс, который не знал пощады. Она почувствовала, что настало время для полного, окончательного разрыва.

— А ты, Катя, просто недотраханная лесбиянка, которой не хватает смелости признаться самой себе и окружающим, что тебе нужна я, а не какой-то парень! — Алёна выбросила это с абсолютной, разрушительной уверенностью, словно бросила гранату. — Ты никогда не будешь счастлива, потому что ты боишься жизни. У тебя никогда не будет ни настоящих друзей, ни парня, потому что ты всех подсознательно отталкиваешь своей закомплексованностью и жаждой контроля! Тебе не понять, что такое истинная, свободная близость. Ты видишь только «измену», а не праздник нашей победы!

Вся столовая, до этого тонувшая в шуме разговоров и стуке приборов, замерла. Слова Алёны прозвучали как гром среди ясного неба. Студенты за столиками ошарашенно переглядывались. Одни хихикали, прикрывая рты, другие с нескрываемым шоком и восхищением смотрели на Алёну.

Полина, Даша и Катя Морозова как главные зрительницы среагировали мгновенно.

— Огонь! Алёнка, ты просто богиня! — выдохнула Полина, в глазах которой сияло торжество. Она почувствовала, как её близость с Алёной стала ещё более особенной и публично признанной.

— Вот это ты ей въебала! Прямо в точку! — воскликнула Даша, не сдерживая громкого, восхищённого смеха. — Так ей и надо, стерве ревнивой!

— Жесть! Алёнка, ты её просто уничтожила! — прошептала Катя Морозова, лицо которой горело от волнения и чувства причастности к чему-то великому и скандальному. «Ебать, это лучше, чем любой фильм!» — подумала она.

В столовой повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шёпотом. По углам и за дальними столиками студенты начали активно снимать происходящее на телефоны, понимая, что становятся свидетелями кульминации университетского скандала. Громкие оскорбления двух одногруппниц в адрес друг друга, да ещё и на фоне бисексуальных намёков, мгновенно сделали сцену хитом. Взгляды большинства были полны изумления и немого восторга перед абсолютной, разрушительной прямотой Алёны.

В этот момент, стараясь сохранить остатки порядка, в их сторону двинулась деканша юридического факультета, Ирина Петровна Свиридова, которая обедала за столиком у окна.

— Девочки! Что здесь происходит?! Немедленно прекратите этот балаган! — строго, но с нотками растерянности произнесла Ирина Петровна. Она попыталась встать между двумя студентками, но Катя Тихонова, вышедшая из себя, толкнула её локтем.

— На хуй идите, Ирина Петровна! Не лезьте не в своё дело! — истерично закричала Катя Тихонова, голос которой дрожал от слёз и ярости.

Ирина Петровна отшатнулась, потрясённая такой дерзостью и нарушением субординации.

Алёна повернулась спиной к ошеломлённой Тихоновой, которая стояла, глотая слёзы и не в силах вымолвить ни слова. Алёна взяла Полину за одну руку, Дашу и Катю Морозову за другую. Этот жест был символом новой коалиции, нового союза, в котором Кате не было места.

Затем Романенко, обернувшись, бросила деканше последнюю, унизительную фразу, вешая свою одногруппницу на Свиридову:

— Ебитесь с ней сами, Ирина Петровна, раз она ценности настоящей дружбы не понимает! Я в этом участвовать не буду.

Свиридова, глубоко вдохнув и восстанавливая самообладание, посмотрела на Катю, которая рыдала, прикрыв лицо руками, а затем на удаляющуюся, торжествующую Алёну. Деканша поняла, что этот конфликт только начинается.

— Алёна Дмитриевна, я позже вам напишу о результате разговора. Екатерина Сергеевна, пройдёмте в деканат. Будем, так сказать, жёстко ебаться.

— Полиночка, Дашенька, Катюша, пойдёмте, мои любимые. Нас ждут великие дела, а не эти истерики завистливых неудачниц, — произнесла Алёна, и в её голосе звучало торжество победительницы.

Она увела трёх подруг, оставив Катю Тихонову стоять посреди столовой, как застывший, всеми покинутый памятник её собственного потрясения и обиды. Вся столовая смотрела на удаляющуюся Алёну и на плачущую Катю. Катя почувствовала себя не просто лишней, а абсолютно разбитой. Она впервые осознала, что Алёна может быть не только другом, но и страшным, безжалостным врагом, способным нанести удар по самому больному — её скрываемой сексуальности и страху быть отвергнутой. Её мир, основанный на хрупком доверии и иллюзии контроля, рухнул.

* * *

Буквально через несколько минут, когда шум в столовой начал стихать, и все разошлись, одна из однокурсниц Алёны, Саша Гришина из 350-й группы, которая очень давно искренне восхищалась Романенко, как подругой и лидером, шла по коридору к автомату на первом этаже, чтобы купить кофе. Её путь пролегал мимо деканата.

Дверь деканата была плотно закрыта, но не до конца — осталась узенькая щель, и из-за массивной дубовой двери доносились звуки, которые заставили Сашу остановиться. Сначала это был неясный шелест снимаемой одежды, быстрые, сбивчивые вздохи. А затем Гришина услышала два голоса, сливающихся в едином, надрывном стоне.

— Да, Ирина Петровна, да… Ещё… Сильнее! — это был голос Кати Тихоновой, но совершенно неузнаваемый, лишённый всякой юридической строгости, жалобный, полный дикой, неистовой страсти, которую Алёна только что сорвала с неё в столовой.

— Катя, Катенька... Моя дерзкая девочка… Ты наказана, ты понимаешь? Да! — ответила деканша низким, властным и не менее возбуждённым, чем Катин, голосом. Раздался глухой стук, словно тело упало на мягкий диван, а затем скрип ножек стола, который явно использовали не по назначению.

— Да! Наказывайте меня! Я хочу быть наказана! — выкрикнула Катя.

Саша, прижавшись ухом к двери, хихикнула, а затем её глаза расширились от внезапно пришедшей мысли. «Ебать! Алёнка не просто унизила эту белобрысую шлюху! Она её сломала! Она сорвала с неё эту маску правильной юристки, и теперь Катя в отчаянии ищет, кто бы заполнил эту пустоту. И нашла! Свиридова! Свиридова, которая всегда ходит в юбке-карандаше, доминантная лесбиянка, которая использует свой кабинет для «воспитательных мер»! Я знала, что она такая… Да и Алёна знала! Она же ей сказала: «Ебитесь с ней сами»! Это не просто слова, это был сценарий! Алёна — гений! Она не просто стратег, она — архитектор судеб!» — в голове Саши зажглась яркая, неоновая лампочка. Её восхищение Алёной перешло в новую фазу — она увидела в ней не просто лидера, а богиню хаоса и соблазна, которая управляет миром, используя самые низменные, самые страстные человеческие слабости.

Отходя от двери и стараясь сдержать громкий смех, Саша быстро достала телефон и, удаляясь по коридору, записала голосовое сообщение для Алёны:

— Алён, короче, ты офигеешь… Я сейчас мимо деканата шла, и там просто порно-сессия по административному наказанию! Слышала стоны Катьки и деканши! Они там ебутся натурально! Катька такая: «Да, Ирина Петровна, сильнее, наказывайте меня!», а деканша: «Катенька, моя дерзкая девочка, ты наказана!». Я тебе клянусь, это Катька! Твой «диагноз» оказался абсолютной истиной! Ты просто предсказательница! Ты её так сломала, что она прямо в деканате бросилась в объятия первой встречной властной женщины! Ты просто богиня! Леди Икс не промахнулась! Я теперь тебя ещё больше люблю! Успехов тебе с Молотковой!

Алёна, шагавшая по коридору к выходу из университета, услышав голосовое сообщение от Саши, остановилась. Она слушала, и её улыбка становилась всё шире. Внутри неё разливалось не только чувство торжества, но и глубокое удовлетворение стратегического гения. «Я не просто сломала её, — подумала Алёна. — Я направила её энергию разрушения в полезное для себя русло. Катя Тихонова теперь занята деканшей. Минус один враг, плюс один ресурс».

Её глаза сверкнули. Теперь, когда Катя Тихонова, главный союзник и конкурент, была нейтрализована и переключена на деканшу, можно было полностью сосредоточиться на плане против Молотковой. Эмоциональный хаос Тихоновой стал её академическим преимуществом.

* * *

В этот самый момент, когда Катя Тихонова кричала о наказании, по коридору прошла Аня Никулина, секретарша деканата, студентка седьмого курса, одетая в строгую, но скучную серую юбку и белую блузку. Ей нужно было забрать со стола Ирины Петровны срочные бумаги для ректората.

Аня подошла к двери, не обращая внимания на щель, и, подняв руку, чтобы постучать, замерла. Из-за двери, помимо стонов, она услышала властный, но сдавленный голос Ирины Петровны:

— Ты наказана! А теперь возьми… Возьми вот это… И скажи мне три вида административных наказаний, которые тебе сейчас грозят! Да! Говори!

Ясные глаза Ани расширились. Она уронила на пол папку с документами, которая с глухим стуком упала на кафель.

«Господи! — пронеслось в её голове. — Я знала, я всегда знала, что они… Деканша и эта Тихонова! Они же только что орали друг на друга в столовой! А теперь... в деканате! И эти слова... «административные наказания»! Это что, их ролевая игра?! Деканша использует свой кабинет для садомазохистских сессий? А эта Тихонова... такая правильная, такая юридически подкованная... и так жаждет наказания! Это же... это просто невероятно! Да я теперь по-другому на Ирину Петровну буду смотреть! Пиздец… Я знала, что Ирина Петровна лесбиянка, но вот чтобы прямо так…»

Аня быстро, трясущимися руками, подняла папку. Её лицо горело. Она сделала шаг назад, отходя от двери. Секретарша, всю жизнь жившая по правилам и инструкциям, была потрясена и возбуждена этим внезапным, грубым нарушением всех норм. Это была дикая, запретная свобода, которой не было в её серой жизни. Она поняла, что у неё теперь есть секрет, который связывает её с самыми властными людьми на факультете. И этот секрет стоил больше, чем зарплата.

Аня поспешно отошла к лестнице, чтобы обдумать услышанное. Она не решилась стучать или прерывать «воспитательный процесс». У дверей деканата она столкнулась с Сашей Гришиной, которая, прижимая телефон к уху, хихикала и что-то быстро записывала. Их взгляды встретились, и в глазах обеих прочлось одно и то же: «Мы знаем». Аня, не сказав ни слова, поспешно прошла мимо, чтобы избежать лишних вопросов.

Как только Алёна и второкурсницы покинули столовую, они тут же коллективно обнялись, чувствуя себя триумфаторами, победившими не только в словесном бою, но и в борьбе за право на собственную, свободную чувственность. В объятиях Алёны Даша, Полина и Катя Морозова почувствовали себя частью избранного круга, защищёнными от серой обыденности и лицемерных суждений. Воздух вокруг них вибрировал от адреналина и пьянящего ощущения победы над «пятой лишней».

Полина, не сдерживаясь, обхватила Алёну за шею, прижимаясь всем телом, и жарко поцеловала её в уголок губ, а Даша и Катя Морозова, обхватив её с двух сторон, начали гладить Алёну по спине и бёдрам, выражая своё немое, почти религиозное восхищение подругой-кураторшей. Этот физический контакт был для них способом закрепить свою верность, символически очиститься от «заразы» Тихоновой и почувствовать силу, исходящую от Алёны, её абсолютную, разрешающую власть.

«Именно так! Их тела говорят со мной языком чистой, неревнивой преданности, — торжествовала Алёна, ощущая тепло их ладоней. — Они — моё чистое зеркало, свободное от комплексов и лжи Кати. Мне больше не нужно скрываться. Мы победили!».

У Алёны завибрировал телефон. Писал Игорь Радаев, и к своему сообщению он приложил скриншот кусочка партитуры и аудиофайл. Сообщение, от которого сквозило типичным для Игоря позитивом, гласило: «Короче, Алёныч, чё-то рождается уже на те кадры с твоим стриптизом. Я слушаю и понимаю, что это просто охуенно! Это ещё на волне моего обзора Earthworm Jim 3D придумано. Не чиптюн, обычный сексуальный джаз. Только фрагмент, и тот демонстрационный, полную потом буду доделывать. ХЗ, сколько я на это убью, но как же жаль, что в Сибелиусе нет кнопки «Сделать пизже сразу»! Но мне не впервой, и не такие вещи переписывал. Помнится, друг из Зелика, ну, Зеленограда, ты знаешь, просил аранжировку для его группы переписать, но в итоге он безвозмездно мне ту песню подарил».

— Девчули, это мой знакомый сибирский композитор, он ещё классный обзорщик на Ютубе. Игорь Радаев его зовут, ведёт шоу об играх «Русский Видеоигровой Задрот» а-ля мой любимый AVGN, — с какой-то гордостью, смешанной с нежностью, произнесла Алёна. — Макс с ним стал работать, потому что ему понравилась его музыка и немузыкальное творчество. Говорит, Игорёк пишет, как Гладков. Я под связку из двух треков Игоря к фильму в своём клубе танцевала впервые.

Алёна включила музыку, и по коридору разлились тягучие, интимные звуки джаза. Активировав режим музыковеда по своему опыту в музыкальной школе по классу гитары, начала на ходу «расшифровывать», что Игорь натворил. В этой музыке она чувствовала не просто ноты, а отражение своего тела и своей властной, чувственной натуры.

— Вот эти якобы киксы соло-гитары... — говорила Алёна, прислушиваясь, и её глаза блестели от удовольствия, словно она снова оказалась на сцене, в центре внимания. — Это не просто «гитарист там что-то ковыряет», это целая драматургия внутри номера. Вот эти секунды с напряжением, а потом «джеймсобондовская» каденция в конце... Она вся очень такая, квадратная. Вот даже на ритмику смотрите! Она скачущая, но квадратная. Типа такого: пум, пу-бум, пу-бум, пу-бум, пу-бу-бум... Мне очень нравится! А вот если меня спросят, кого я люблю больше... Я выберу вас, девочки. Ещё Люду Казакову с пятого курса, Надю Степанову, Ксюшу Ефимову, Женю Палкину, наших пацанов. Наконец, Серёжу Захарова, моего старосту. Но точно не Катьку. Я без своих самых любимых людей никуда, и Катька к таковым не относится. Я никогда не любила её, только делала вид.

Алёна выключила музыку, и тишина в коридоре стала почти осязаемой. Она повернулась к Полине, и её властный, но нежный взгляд заставил Иващенко вспыхнуть.

— Вот тебя, Поля, я сразу полюбила, как только стала кураторшей вашей 217-й, — произнесла Алёна. — Я всегда тебя любила, но Катька постоянно вмешивалась и говорила, что не понимает, что я в тебе нашла. Визжала из-за каждого моего лайка под твоими фотографиями... Ещё кричала про «слишком огромные сиськи», хотя у неё самой для её-то «двоек» просто ебейшие бидоны. А у тебя, Полиночка, просто... идеальные сисечки. Мять их — отдельный кайф. Как и целоваться с тобой. А знаешь, почему так, Поль? Это ещё с вашего первого курса. Помнишь, я на вашем адаптиве тебя нашла, устроила экскурсию по универу, а потом в столовую тебя повела? Уже тогда я поняла, что ты особенная.

Алёна вспомнила, как ещё на втором курсе, когда её группа, тогда 220, проводила адаптив. Ей назначили быть куратором 117-й группы. Она ходила по коридору и наблюдала за растерянными первокурсниками. Её взгляд, ищущий «потеряшек», зацепился за Полину Иващенко. Полина была яркой, чуть смущённой, но излучающей такую чистую, неуправляемую чувственность, что Алёна не могла оторвать глаз. Её грудь, хоть и пышная для второго размера, была упругой, высоко посаженной и идеально пропорциональной её фигуре, в отличие от, как ей казалось, более расплывчатых форм Кати Тихоновой, которые та изо всех сил старалась утянуть. «Вот это идеальные сисечки, не то, что у закомплексованных баб!» — подумала тогда Алёна, восхищаясь естественностью Полины.

В первую очередь Алёна отметила грудь Полины, потому что видела в ней символ природной, нестеснённой сексуальности и женственности, которая не нуждалась в маскировке или контроле. Для Алёны, боровшейся с «серостью» и ханжеством, это был визуальный манифест красоты и свободы. В то же время Катя Тихонова, уже тогда стремившаяся к контролю и порядку, строя из себя заместителя куратора группы, которым даже не являлась, пыталась «организовать» группу. Она постоянно раздавала указания о том, как нужно себя вести, пыталась «помогать» первокурсницам, хотя они об этом не просили, но на деле просто доставала всех своей показной правильностью и мнимой властью. «Вот она — скучная «правильность», — подумала Алёна о Кате. — А вот — потенциал, чистая энергия, которую можно направить».

Романенко решительно подошла к Полине, обаятельно, но властно улыбнулась ей и, игнорируя попытки Кати вмешаться, сказала:

— Привет, как тебя зовут? Я Алёна Романенко, куратор вашей группы.

— Полина Иващенко, — ответила Полина.

— Пойдём со мной, Полина, — положила руку на плечо тогдашней первокурсницы Алёна. — Я покажу тебе университет. Не по расписанию, а так, как его вижу я.

Когда они шли, Алёна рассказывала не о кабинетах, а о закутках, «законах джунглей», о том, как «вертушка» работает в реальности, а не в уставе. Полина слушала, раскрыв рот, и её не покидало ощущение, что она хочет дружить с этой сильной, неординарной девушкой, которая говорила с ней, как с равной. А потом, в столовой, когда они вместе ели, Алёна заметила, как Катя Тихонова, подошедшая позже, бросила на них обеих косой, ревнивый взгляд, который тогда Алёна сочла просто проявлением собственной закомплексованности Кати, но теперь понимала: это была первая искра зависти и ревности, направленная на того, кто был более свободен и более привлекателен в глазах Алёны.

Романенко осознала, что полюбила Полину и её подруг именно тогда, когда, глядя на контраст между свободной и чистой чувственностью Полины и Даши с Катей Морозовой, которые в тот день были рядом, восхищённо слушая Алёну, и ревнивым, контролирующим взглядом Кати Тихоновой, поняла, что её настоящие союзницы — те, кто примет её власть и свободу без попытки их ограничить. День адаптива первокурсников год назад стал днём зарождения её привязанности сразу после знакомства с Полиной, Дашей и Катей Морозовой и вместе с тем осознания чужеродности Кати Тихоновой.

Она снова нежно обняла Полину, затем свободной рукой достала из рюкзака какой-то пакет, в котором лежало тёмно-синее платье с блёстками. Ткань платья мерцала при малейшем движении, обещая пригодность платья для танцев или вечеринок, притягивая все взгляды. К пакету была приклеена бумажка с поздравительной надписью, написанной изящным, властным почерком Алёны: «Платье с блёстками для моей любимой девочки».

— С днём рождения, моя принцесса! — Алёна протянула подарок Полине. — Это платье я увидела, и сразу поняла — твоё. Оно такое же яркое, как ты, и такое же вызывающее, как наша с тобой дружба. Ты и девчонки — мои настоящие лучшие подруги. Я не зря выделяю из всей 217-й именно вас. Вы все... Я даже не знаю, какой вам комплимент сделать... Начну с того, что вы у меня все... очень красивые. И это не только про внешность, это про вашу искренность, про вашу готовность принять меня любую, со всеми моими «загонами» и планами.

Полина схватила платье, прижимая его к груди, как самое дорогое сокровище. Её глаза наполнились новой волной слёз чистого, ослепительного счастья. «Она меня так понимает… Она видит меня настоящую!» — думала Полина, ощущая, как слова Алёны проникают ей прямо в сердце. Она наклонилась и глубоко вдохнула запах Алёны, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда.

Даша и Катя Морозова, услышав комплимент своей красоте и искренности, почувствовали, как их преданность Алёне усиливается в разы. Это было не просто признание, а утверждение их статуса в союзе, и они поняли: Алёна ценит их не за стратегический ум, а за чистую, безусловную верность. Даша, не сдержавшись, поцеловала Алёну в плечо, а Катя жарко обняла её за талию, ощущая себя совершенно особенными.

— Мне тоже эта Тихонова никогда не нравилась, Алён! — вмешался в разговор проходящий мимо Стёпа Лебедев из 450-й группы, остановившись при словах о Кате. Его глаза с интересом скользили по фигурам девушек, особенно задерживаясь на Полине. — Сиськи выпячивает ходит, постоянно эти топики обтягивающие надевает. Соблазняет меня, хотя сама... На лесбуху похожа!

Стёпа, сам того не подозревая, громко озвучил подозрения, которые ходили по окружению юрфака и которые только что были подтверждены взрывным монологом Алёны в столовой. Его слова, хоть и грубые, послужили финальным гвоздём в крышку гроба репутации Кати Тихоновой среди широкого круга студентов. Заявление Стёпы не было беспочвенным: причина его была в агрессивной ревности Кати и попытках контроля. Тихонова всегда излучала неприязнь к любому парню, который проявлял внимание к её близким подругам, особенно к Алёне, словно пытаясь монополизировать их эмоциональное пространство.

Алёна, услышав мнение Стёпы, лишь презрительно улыбнулась.

— Вот видишь, Стёпа, ты сам всё сказал. А ещё она занудная. И завистливая. Зависть — самое страшное, что может быть в человеке, — Алёна посмотрела на своих подруг, как бы делая акцент на их чистоте. — У неё не хватило смелости признаться ни себе, ни кому-либо ещё, что она...

— Ага! Занудная, — вставил Стёпа, кивая. — На хер она тебе вообще нужна была?

— Для дела, Стёпа, для дела, — загадочно ответила Алёна. — Но, как ты видишь, она сама себя исключила из моей команды. Пятая лишняя, которая, боясь собственной тени, пыталась задушить мою свободу. И, знаешь, мне вот это всё, — Алёна обвела рукой своих подруг и задорно посмотрела на Стёпу, — нравится намного больше, чем сидеть и чертить графики для её ебучих таблиц.

Алёна демонстративно, с нескрываемым удовольствием, обняла Полину за талию, притягивая её к себе так, что их бёдра соприкоснулись. Она смотрела на Стёпу Лебедева с вызовом, словно говоря: «Смотри, кого я выбрала. Я свободна, а она — пленница своих комплексов».

— Кстати… — Алёна протянула Стёпе большую плитку шоколада. — Это тебе за те книги.

— Какие ещё книги? — спросил Стёпа, принимая подарок.

— По УПК, — уточнила Алёна. — Ну, те монографии, что ты мне для курсовой давал. Очень сильно пригодились. Спасибо.

После короткого разговора с Лебедевым Алёна взяла подруг за руки и повела их обратно в опустевшую после обеда столовую. Это было спонтанное решение, рождённое чувством триумфа и желанием отметить победу, а также день рождения Полины.

— Так, девчонки, — властно произнесла Алёна, обводя взглядом ряды пустых столов. — У нас окно, а у Полины сегодня праздник. И, как вы помните, у нас есть особый напиток для этого. Мы не просто пойдём пить — мы устроим банкет прямо здесь, на территории победы. Своим актом мы окончательно закрепим нашу свободу и исключим из нашего круга всех завистников.

Даша и Катя Морозова переглянулись. Их глаза сияли от восторга и предвкушения.

— Банкет! Прямо тут? Да ты просто гений! — воскликнула Даша, предвкушая скандальную свободу.

— Идея просто огонь! — поддержала Катя Морозова. — А что, там же никого нет, только работники на кухне.

Полина, прижимая к груди пакет с платьем, сияла:

— Алёнка, сладкая, это самый лучший день рождения в моей жизни! Ты просто волшебница!

Алёна оставила Дашу и Катю Морозову присматривать за столиком, а сама взяла Полину за руку.

— А теперь, принцесса, за вином!

Они вернулись к тому угловому столику, где ещё оставалась бутылка Шато Шеваль Блан в золотой обёртке — символ победы над Тихоновым и теперь над Катей Тихоновой. Алёна взяла бутылку, а Полина достала из своей сумки складной нож.

— Бутылка же с пробкой! — засмеялась Полина. — Но это не проблема. Я всегда ношу с собой мультитул.

Она ловким движением, с удивительной для такой утончённой девушки силой, извлекла штопор и аккуратно, с нежным хлопком, открыла вино. Аромат дорогого, старого вина наполнил пустую столовую, смешиваясь с запахом дешёвого студенческого обеда. Алёна достала из рюкзака четыре стаканчика.

— Наливай, Поль. Сегодня нам можно всё, — прошептала Алёна, наблюдая, как золотисто-янтарная жидкость наполняет стаканы.

Они чокнулись стаканами, их звонким звуком отмечая свою маленькую, личную революцию.

— За свободу! За нашу дружбу! И за тебя, моя принцесса, — произнесла Алёна, глядя Полине прямо в глаза.

Они сделали первый глоток — тягучий, сложный, пьянящий. Вино казалось одновременно сладким и крепким, как их запретная близость.

В этот момент к их столику начали подходить другие студенты из их круга. Первыми, привлечённые запахом вина и весёлым смехом, появились Надя Степанова, Люда Казакова с пятого курса и Ваня Череватенко.

— Ого! Вы тут что, банкет без нас устроили?! — широко улыбнулась Люда Казакова, и её глаза блеснули.

— И Шато Шеваль Блан? Это после вашего-то шоу? — добавила Надя Степанова, подходя ближе.

— Девочки, присоединяйтесь! Это Полине на день рождения. Моей девочке сегодня девятнадцать лет! — широко улыбнулась Алёна, тут же наливая вино в два новых стаканчика, которые мгновенно нашлись у Люды и Нади. — Этот праздник для тех, кто не боится быть собой.

Ваня Череватенко, всегда спокойный и рассудительный, остановился, но всё же не смог устоять.

— И мы хотим смочить глотки! Тем более, после такой сцены в столовой, — сказал он, подмигнув.

Подошли Ксюша Ефимова, Женя Палкина и, наконец, Серёга Захаров, староста Алёны. Серёга, который не был так близок к интимным делам девушек, но был верен Алёне как старосте, смущённо улыбнулся.

— Алён, ну ты даёшь! Деканшу чуть не до инфаркта довела! — сказал Серёга. — Но я всё равно за вас! Это, типа, на самом деле что-то крутое.

— Садитесь, мои хорошие! — Алёна широко распахнула объятия, и её глаза горели. Её триумф становился коллективным. — Вставайте в очередь! Кто не боится быть откровенным насчёт Катьки, тому и наливаем!

В столовой, в углу, где ещё несколько минут назад бушевал скандал, теперь начиналась настоящая, хоть и импровизированная, вечеринка. Бутылка Шато Шеваль Блан ходила по кругу, наполняя пластиковые стаканчики. Каждая пара глаз, глядя на Алёну, Полину и их вино, видела не просто алкоголь, а символ неповиновения, свободы и исключительности. Это был их банкет, и Катя Тихонова, сидевшая сейчас в кабинете деканши, была единственной, кто окончательно остался за его пределами, лишней и чужой на этом празднике жизни.

После первого стакана вина атмосфера стала ещё более раскованной и доверительной. Алёна сидела в центре, принимая похвалу и наслаждаясь преданностью.

— Алёнка, я тут вспомнила, — начала Люда Казакова, покручивая в руке стакан. — Эта Катька — она же просто мелкая воровка, замаскированная под отличницу. Вот год назад мой парень Саша, ты помнишь его, Клименко, из Москвы мне привёз редкое пособие по предпринимательскому праву? Я ей, дуре, дала почитать, потому что она про какую-то контрольную у Алексеенко ныла, а она мне его так и не вернула! Сказала, что потеряла. А я уверена, что она его кому-то перепродала, или, того хуже, у себя на полку поставила, чтобы выглядеть умнее. Она жадная, Алён, и нечестная!

— Точно! — подхватила Надя Степанова, которая сидела, прижимаясь плечом к Алёне, чувствуя, что теперь это безопасно. — А я вот, Алёна, помню, как она постоянно на меня орала! Стоило мне только попытаться тебя обнять или просто руку на плечо положить, она тут же: «Надя, только я имею право обнимать Алёнку!». И этот пиздец как два года назад начался, так и продолжается до сих пор! Она меня как-то в туалете даже перехватила и шипела, что я ей, цитирую, «мешаю быть единственной помощницей Алёны». Она просто ревнивая собственница!

Алёна, слушая откровения подруг, почувствовала, как её первоначальная неприязнь трансформируется в твёрдое презрение. Она вспомнила и другие проявления ревности Кати.

— Как я и сказала, она визжала по поводу моих лайков и комментариев под фотографиями Полины, — начала Романенко, нежно гладя Полину по руке. — Ты, Поль, помню, то с танцев, то с гимнастики, то из бассейна или с пляжа фотки постила, и я тебе всегда писала что-то вроде: «Моя самая прекрасная принцесса!» или «Ты просто огонь! У тебя великолепная фигура!», ну, и банальное «Люблю тебя». А Катя, видя это, начинала на меня наезжать: «Алёна, это слишком! Ты же куратор! Это выглядит неприлично! Ты ей уделяешь слишком много внимания! А я что, хуже?!». Смешно пиздец! Она не могла вынести, что я выражаю Полине чистую, свободную любовь, поддержку, ну, и банальное восхищение её красотой, смелостью, женственностью, причём делаю это публично, не боясь осуждения. Эта идиотка хотела, чтобы вся моя любовь была только к ней одной, её обоссанным таблицам, ну, и чтобы я уделяла внимание только её, Катиным, «правильным», что бы это ни значило, делам и её хрупкому эго. Ещё она меня пыталась копировать. Помните, я купила топ, как у Нади? Так вот, она на следующий же день пришла в похожем, но другого цвета. А как только я начала красной помадой губы красить, она пыталась такой же свои красить. Но ей не идёт, она с ней как клоун. Дело не в одежде ни хера и не в помаде, а во внутренней свободе и власти, которых у неё никогда не было и не будет. Она хотела быть мной, но не могла, потому что боялась нарушить свои же дурацкие «законы».

— За нашу Леди Икс! — подняла стакан Женя Палкина.

— За Алёнку! — подхватила Люда.

Алёна чувствовала, как тёплое вино, смешиваясь с чувством власти и обожания, растекается по её телу. Она обняла Полину и поцеловала её в щеку, а затем, повернувшись ко всем друзьям, сказала:

— Вы все — моя команда! И только с вами я дойду до конца! Плевать на «аккредитаторов», плевать на Тихоновых! Сегодня правит свобода!

Они засмеялись, и этот громкий, свободный смех, как эхо, разнёсся по пустой столовой, звуча как финальный аккорд в проигранной Катей Тихоновой битве.

Проснувшись утром с ощущением целительной, направленной ярости, Алёна первым делом заехала на съёмочную площадку. Оставалось отснять всего несколько маленьких сценок. Снимали их уже с выздоровевшей Кристиной, игравшей Олю, с которой изначально планировали снять финальную драку два на два, но из-за её болезни Алёна в состоянии психоза импровизировала в одиночку.

Кристина, бледная, но с сияющими глазами, обняла Алёну.

— Прости, Алёнка, что подвела. Мне так стыдно, что ты одна снималась…

Алёна лишь пожала плечами, стиснув подругу в ответ:

— Всё в порядке, Крис. Моя ярость не нуждалась в подкреплении. Но я рада, что ты снова с нами. Нам нужна твоя Оля, чтобы показать, что Карина не одинока в своей борьбе.

В этот момент их дружба, основанная на творчестве и общей боли, окрепла ещё больше.

Помимо прочего, записали закадровый голос, сняли панорамы и начали совместно монтировать «Девушку-судьбу» начерно. В небольшой затемнённой комнате, пахнущей техникой, горячими проводами и свежесваренным, крепким кофе, на большом мониторе мелькали кадры отснятого материала. Атмосфера была одновременно нервной и творчески заряженной: каждый щелчок мыши Максима под контролем Даши Воробьёвой, каждая секунда таймлайна казалась частью большого, почти мистического ритуала по созданию новой реальности. Рядом с Алёной находилась папка с литературным сценарием, Максим же был вооружён режиссёрским.

— Так, Алён, пока монтируем, можно устроить демо-чтение. Вот под эту тему, которая на вступлении будет играть, щас начальный абзац из книги-первоисточника прочитай. Как раз про девушек, их жизненную круговерть, страдания, все вытекающие, — Максим включил музыку. — Классный эмбиент, Игорь написал за минут десять, наверно. Welcome to Girls World назвал.

Звуки глубокого, обволакивающего эмбиента заполнили комнату. Музыка, казалось, была соткана из звуков винтажных синтезаторов и сэмплов хора, создавая ощущение вселенской тоски и неизбежности. Алёна заглянула в литературный сценарий и глубоко и проникновенно зачитала, пропуская слова через себя, свою боль, свою борьбу и несломленную волю:

— Говорят, что человек сам кузнец своего счастья, своей судьбы… Но что делать, если ты — хрупкая девушка, брошенная в жернова беспощадной жизни? Когда каждый новый день приносит лишь боль и разочарование, а вчерашние мечты разбиваются о суровую реальность, словно тонкий лёд? Каково это — быть женщиной в мире мужчин, где твоя сила часто воспринимается как слабость, а нежность — как уязвимость? Эта история — не просто череда трагических событий. Это крик души, это попытка вырваться из замкнутого круга страданий, это отчаянная борьба за право быть собой, за право на счастье, пусть даже и выкованное собственными руками, в огне неимоверных испытаний…

Каждая фраза отдавалась в душе Алёны эхом последних дней травли в университете. Она читала не о Карине, а о себе — об Алёне Романенко, которая научилась ковать свою сталь и превращать боль в искусство.

— Есть. Та самая интонация! — улыбнулся Рыбников, глаза которого загорелись. — Теперь скажи мне, какие бы мысли роились в голове у Карины, когда, вернувшись одним вечером домой, она бы не застала Сергея на месте? Ну, как в начале фильма, на пятой минуте.

— «Где Серёжа? Он не говорил мне, что куда-то собирался», потом, когда она видит, что на плечиках нет его пиджака и рубашки… «Он одевается столь официально только для особых случаев. Неужели какой-то праздник?», потом, увидев его открытый ноутбук, который он даже не выключил… «О, а это ещё что?» — произнесла Алёна, словно проживая сцену заново. — Дальше Карина роется в ноуте, видит сообщение от начальницы Сергея, Ульяны: «Сергей Алексеевич, приходи вечером ко мне. У меня для тебя кое-что есть!». Карина видит сообщение и думает: «Блядь… Он уехал к этой очкастой кобре?!». Когда я это озвучивала дома, я чуть сама не разрыдалась на последнем. И вот это, когда Карина ближе к кульминации фильма осознаёт, что потеряла надежду на то, что всё наладится. Истерическое такое внутреннее: «СУКА! Я НИКОГДА СЕБЕ ЭТОГО НЕ ПРОЩУ!». И это не просто крик отчаяния, это, если угодно, приговор самой себе за слепоту, за доверие изменщику, за то, что она позволила себе стать жертвой. И мысли перед той дракой, когда Карина замечает, как Сергей и её бывший начальник Виктор что-то обсуждают: «Ах ты урод! Ты заодно с этой скотиной?! Ну, сейчас вы у меня оба получите!».

— Ни хуя себе… Ты озвучила всё это за те дни, пока я бодался с твоими издевателями из Новосиба? — Максим был поражён глубиной проработки материала.

— Ага. Я же не могла просто так сидеть и ничего не делать, пока ты там сражался с этими… кхм… аккредитаторами. Мне нужно было как-то выплеснуть свои эмоции. Моя ярость — это моя энергия. Я не просто плакала, я выливала в микрофон всю свою душу. Я не просто страдала, а подготавливала грёбаное оружие. Да и потом, я же Карина. Я должна чувствовать её боль, её отчаяние. Вот и прочувствовала, — Алёна пожала плечами. — И все записанные мной стоны, всхлипы, ор, рык и матерки — это всё откуда-то оттуда.

— Откуда? — спросила подслушавшая диалог Нина Шевелёва, подходя к Алёне. Её лицо выражало искреннее восхищение.

— Из души. Из-за своих издевателей в универе я очень много орала, плакала, материлась, — ответила Алёна. — Потому и озвучка реалистичная получилась. Ещё я специально для фильма написала две песни. Когда Карина после встречи с Сергеем и последующим примирением со всякими там «Я всегда тебя любила, но почему-то засомневалась», «Всё-таки не стоило» и прочим ближе к финалу фильма гуляет с ним и радуется, можно вставить «Мультики». Вторая песня под флешбэк со смертью Карининой матери в больнице — «Пустота». Эта песня — этакая баллада, где боль из каждой ноты струится, песня сама пронзительная, как ледяной клинок. Мои гитары и вокал, а ритм-секция и оркестр из плагинов.

— Ничего себе! Ты настоящий мультиинструменталист, Алён! — восхищенно покачала головой Нина, внимательно слушавшая рассказ Романенко. — Сама пишешь песни, сама их исполняешь, ещё и на гитаре играешь! А оркестровку тоже сама делаешь? Это же сколько времени у тебя на всё уходит? Ты спишь вообще?

— Я это всё дело сделала за двадцать минут чистого времени. Адреналин, кофе и ярость — отличные катализаторы творчества. Когда под рукой любимая FL Studio, а в голове пять тысяч идей, дело спорится быстро, — улыбнулась Алёна.

— Это же здорово! — хлопнул её по плечу Максим.

— А знаешь, каких я ещё персонажей сыграла, когда подсъёмы делала? — с энтузиазмом продолжила Алёна. — Бабку-соседку Карины, такую совковую старушку, и начальницу Сергея, Ульяну. Бабка, Глафира Петровна, считает Сергея, узнав об измене с Ульяной, наркоманом, алкоголиком, и вообще он, говорит бабка Карине, «аспид окОянный». С таким ещё голоском скрипучим. Ну, и по мелочи подсняла ещё, следуя литературному сценарию. В общем, будет из чего помонтировать. И даже мультик забавный нарисовала для сцены, где Карина, посравшись с Серым из-за Ульяны, засыпает и видит кошмар. Сон в виде анимации, отсылка к первой серии «Ну, погоди!».

— Типа, где Карина-«Волк» по верёвке карабкается на балкон, а Серый-«Заяц», до этого при поливке цветов уронивший курящей у парадного Карине на голову своё фото с Ульяной в рамочке, пожимает плечами и уходит с балкона на зов Ульяны «Любимый, я жду», да? — догадался Максим.

— Да! А потом верёвка обрывается, Карина падает на копчик и рычит: «Ну, Серый, ну, погоди!». Я даже инструментальную версию фрагмента «Песни о друге» Высоцкого записала для момента подъёма Карины по верёвке, — улыбнулась Алёна. — И там в вещах на балконах, мимо которых та лезет, отсылки разные есть. При отсмотре на сведении приглядитесь. Ладно, вы там монтируйте, я в универ. Мне пора переходить от творческого акта мести к практическому.

Алёна вызвала такси и поехала в университет.

* * *

Уже в университете Алёна зашла в туалет и переоделась в Леди Икс. Она сняла с себя форму, достала из рюкзака парик с волнистыми волосами, яркую помаду и короткое чёрное платье-футляр. Она надевала на себя не просто одежду, а личность. Каждое движение было отточенным, как у профессиональной актрисы, меняющей образ в гримёрке. Для Алёны это был не просто костюм — это был ментальный доспех, позволяющий ей временно отказаться от уязвимости студентки и принять силу хищницы. Она посмотрела на себя в зеркало.

— Женщина, ты, как всегда, неотразима, — сказала себе Алёна, поправляя парик. — Мужики хотят, девушки завидуют. Сегодня ты Лариса Вадимовна Баринова в новой, второй её ипостаси. Ты — доминатрикс закона, ты — соблазн, который они не смогут игнорировать. Твоя красота — это ловушка, твой ум — приговор.

Проходя по коридору, она поймала на себе взгляд проходящего мимо Рогова. Он остановился как вкопанный, его рот слегка приоткрылся. В глазах Бориса Михайловича промелькнула смесь шока, голода и паники — он узнал этот силуэт, но боялся признаться себе, что это «Лариса Баринова», с которой он не так давно виделся в клубе «Неон».

— Девушка, а вы… кто? — спросил Борис Михайлович, стараясь скрыть своё удивление.

— Я не просто «девушка», — томно улыбнулась Алёна. Её голос стал ниже и чувственнее. Каждое слово она произносила с избыточной, почти демонстративной уверенностью. — Я практикант на кафедре земельного права, а также куратор группы 320 Баринова Лариса Вадимовна. Заменяю Геннадия Савельевича Костенко, когда он отсутствует, и основного преподавателя земельного права. Ко мне сегодня подходила студентка курируемой мной группы, Алёна Романенко, и просила помочь с зачётом по земельному у Костенко, ну, и ещё кое с чем. Для этого я искала прежде всего Геннадия Савельевича.

Она кинула взгляд на методичку по основам конституционного права в руках Рогова. Это было тонким намёком на то, что она видит его насквозь.

— О, вы преподаёте конституционное право? — соблазнительно улыбнулась Алёна. — Я тоже могу проводить занятия по данной дисциплине. А ещё я полгода назад вела в другом заведении финансовое. Ну, и уголовное, и процессуальное. Я правовой уникум, универсал, способный доминировать в любой отрасли. Так что я могу вести все предметы, связанные с правом. Скажите, где я могу в данный момент времени найти Геннадия Савельевича?

— Геннадий Савельевич в преподавательской на кафедре земельного права. Он готовится к занятию у четвёртого курса. На третий этаж поднимитесь.

— Благодарю.

Алёна поднялась на третий этаж и начала искать нужную преподавательскую.

Дойдя до двери в конце коридора, Алёна дёрнула её. Дверь была открыта, но в преподавательской никого не было.

Алёна прошла внутрь и села на край стола, закинув ногу на ногу так, чтобы чёрное платье поднялось чуть выше, открывая вид на чулки в сеточку. Это была поза абсолютного вызова и владения территорией. Она старалась принять самую эффектную позу, которая была бы соблазнительной для Молотковой и шокировала Костенко. Для полноты картины она раскрыла небольшой томик Чарльза Диккенса «Большие надежды», словно непринуждённо ждала судьбу.

Вошёл Костенко, почти напугав Алёну. Она, увлечённая чтением, чуть не выронила книжку.

— Ой! Прошу прощения, я не заметил, что вы читаете. Так… Простите, как вас зовут? — спросил Геннадий Савельевич, дыхание которого стало неровным. Он чувствовал, как его профессиональная броня даёт трещину под напором этой непринуждённой, хищной красоты.

— Баринова Лариса Вадимовна. Я практикант, младший преподаватель-универсал и куратор группы за номером 320.

— Геннадий Савельевич Костенко, преподаватель земельного права, один из аккредитаторов из Новосибирска. Очень приятно, Лариса Вадимовна. Чем могу быть полезен? — спросил Костенко, с интересом разглядывая эффектную незнакомку, расположившуюся на его столе. Его взгляд невольно задержался на её длинных ногах, изящно скрещенных. В его глазах читалась смесь профессионального интереса и явного животного влечения. Он пытался сохранить лицо, но его зрачки выдавали его.

Он начал было:

— Лариса Вадимовна, вы…

— Я…

— Вы…весьма эффектно выглядите. Сколько вам лет?

— Два яйца, — с кокетливой улыбкой пошутила Алёна, сделав вид, что не расслышала вопрос. — Ой, вы про другое?

Она хихикнула.

— Мне двадцать шесть лет.

— Чем вы занимаетесь? — спросил немного сбитый с толку Костенко.

— Я менеджер по продажам в одной международной компании. Снималась в рекламе, музыкальных клипах, участвовала в разных телепередачах, была занята в дубляже мультфильмов и кинофильмов. Занималась стрип-пластикой, танцами и гимнастикой. Косметикой из принципа никогда не пользовалась, кроме разве что помады.

— И в этом секрет вашей… красоты.

Костенко сглотнул, пытаясь вернуть разговор в профессиональное русло, но ему не удавалось.

— Геннадий Савельевич, вы сейчас меня захвалите, — хихикнула Алёна. — Ладно, к делу. Геннадий Савельевич, ко мне сегодня утром подходила студентка из курируемой мной группы, Алёна Романенко. Она очень переживает из-за зачёта по вашему предмету. Говорит, немного запуталась в материале. Не могли бы вы… ну, скажем так, пойти ей навстречу? Она очень талантливая девушка, пишет стихи, песни, танцует, снимается в кино… Ей просто сейчас очень сложно совмещать учёбу и творчество. Не могли бы вы… посодействовать мне и реализовать постановку зачёта, возможно, даже автоматом?

— Ну что ж… Давайте… попробуем, — Костенко слегка покраснел, его взгляд скользнул по фигуре Алёны. Он прокашлялся и добавил: — А что именно вы имели в виду под… «пойти навстречу»?

— В смысле, предложить ей, допустим, какой-нибудь тестик, возможно, даже устный. Ещё что-нибудь. Я, как куратор и преподаватель, очень хорошо понимаю старание и энтузиазм Алёны Дмитриевны, поэтому не хотелось бы, чтобы данный вопрос остался без внимания. Тем более, она может похвастаться хорошей успеваемостью и отличным знанием предмета.

— Так, есть вариант. Пусть Алёна подойдёт ко мне завтра на одном из перерывов с зачёткой. Я поставлю ей зачёт автоматом. Только задам ей один вопрос по дисциплине. Алёна недавно очень хорошо себя показала на одном из семинаров.

— Отлично, Геннадий Савельевич, вы просто золото! — Алёна очаровательно улыбнулась Костенко, её глаза игриво блеснули.

В кабинет зашла Молоткова.

— Геннадий Савельевич, я не помешала? Вы просто… — Молоткова запнулась на полуслове, удивлённо уставившись на незнакомую эффектную женщину, непринуждённо расположившуюся на столе Костенко. Её взгляд скользнул по длинным ногам Алёны, обтянутым чулками в сеточку, и задержался на её соблазнительной улыбке, словно Молоткова увидела не просто женщину, а идеализированный, смелый образ своей собственной подавленной сексуальности. В её глазах читалась мгновенная, почти физическая зависть, которая тут же переросла в восхищение.

«О Боже… Кто это? — подумала Елена Константиновна. — Какая сила! Как она себя держит! Этот взгляд… А ноги… Насколько же она свободна и независима от всех этих университетских рамок. Это не просто женщина, это хищница, вышедшая на охоту… Её аура заполняет всю комнату. Это не просто красота — это вызов, это абсолютное доминирование, то, чего мне всегда не хватало. Я хочу с ней поговорить, узнать её секреты. Мне нужно её внимание».

— Елена Константиновна, что вы, что вы! Совершенно не помешали. Позвольте представить вам нашу новую коллегу, Лариса Вадимовна Баринова. Она у нас теперь практикант и куратор группы 320. Лариса Вадимовна, это Елена Константиновна Молоткова, преподаватель финансового права и тоже, можно сказать, аккредитатор, — Костенко слегка покраснел, пытаясь скрыть своё смущение. Он чувствовал себя пойманным с поличным, но одновременно гордился тем, что незнакомка сидит на его столе.

— Очень приятно познакомиться, Елена Константиновна. Вы… — Алёна обворожительно улыбнулась Молотковой, задержав на ней свой пронзительный, изучающий взгляд, и подала ей руку. Её прикосновение было твёрдым и уверенным. — Вы выглядите просто восхитительно сегодня. Такой элегантный костюм… Вам очень идёт этот оттенок синего.

— Благодарю, Лариса Вадимовна. Вы тоже… очень эффектная девушка, — кокетливо хихикнула Молоткова и поцеловала руку Алёны, задержав губы на коже дольше, чем того требовал этикет. Это был явный невербальный знак интереса.

— О, вы так галантны… — ахнув, прошептала Алёна, чувствуя, как губы Молотковой касаются её руки. Её сердце забилось чуть быстрее от неожиданного контакта. — Я наслышана о ваших успехах в финансовом праве. Это ведь такая сложная и в то же время увлекательная дисциплина. Я читала ваши статьи и очень вами восхищаюсь. Мне очень близок ваш взгляд на место финансового права в системе права нашей необъятной. Я писала на эту тему магистерскую, и мой взгляд во многом похож на ваш. Чувствую между нами родство.

— Не может быть… — выдохнула Молоткова. Её глаза с внезапным интересом и некоторым удивлением скользнули по лицу Алёны. — Вы тоже занимались этой темой? Какая неожиданная встреча! Мне всегда казалось, что мои взгляды на эту проблему мало кто разделяет. Я очень рада встретить единомышленника.

— Это судьба, Елена Константиновна, не иначе! — с лучезарной улыбкой воскликнула Алёна, крепче сжимая руку Молотковой. Её глаза излучали искренний восторг. — Я буквально зачитывалась вашими работами. Особенно мне понравилась ваша статья… — Алёна на секунду задумалась, делая вид, что пытается вспомнить название. — Ах да, «Соотношение финансового права с другими отраслями в условиях цифровой экономики». Просто блестяще! Вы так тонко подметили все нюансы… Я даже цитировала вас в своей магистерской.

— О, это действительно судьба! — с жаром подхватила Молоткова, глаза которой с нескрываемым интересом изучали Алёну. Она даже слегка покраснела от неожиданного комплимента. «Лариса Баринова» была идеальным сочетанием силы, красоты и интеллекта — всего, что Молоткова подавляла в себе.

Отойдя от смущения, она продолжила:

— Лариса Вадимовна, у меня к вам есть предложение. Оно касается одной студентки. Она… ну, скажем так, очень способная девушка, но я в метаниях, ставить ли ей автомат или отправить на сдачу экзамена. Тем более, основной преподаватель, Павел Сергеевич Рогозин, очень её хвалит.

— Вы про Алёну Романенко, обсуждавшуюся нами с Геннадием Савельевичем? Так это… Ставьте хоть пулемёт. Вы бы видели Алёнин энтузиазм! — просияла Алёна.

— Значит, вы тоже считаете, что она заслуживает автомат? — с надеждой в голосе спросила Молоткова, не отрывая взгляда от Алёны.

— Елена Константиновна, я уверена, что такая талантливая и целеустремлённая студентка, как Алёна, просто обязана получить высший балл без лишних формальностей. Её творческий потенциал и глубокие знания предмета просто поражают! Я как куратор её группы могу это подтвердить. Она у нас настоящая звёздочка! — с воодушевлением ответила Алёна, стараясь выглядеть максимально убедительно и искренне. — Тем более, если основной преподаватель её так хвалит, это о многом говорит.

— Да, Павел Сергеевич о ней очень хорошо отзывался. Говорил, что она одна из самых способных студенток на курсе, — задумчиво проговорила Молоткова, поглаживая подбородок. — И вы знаете, Лариса Вадимовна, мне кажется, я начинаю понимать, почему. Вы так о ней говорите… с такой теплотой и убеждённостью. Это дорогого стоит. Это так… страстно.

— А куда без этого! Я её куратор, она любит мои занятия. Я, как преподаватель-универсал, содействую ей во всех вопросах касательно конкретных правовых элементов. И в том, что Алёна активно интересуется всеми отраслями права сразу, в какой-то степени моя заслуга.

— Значит, автомат?

— Как я и сказала, хоть пулемёт, хоть ракетницу, — улыбнулась Алёна.

— Тогда завтра пусть Алёна зайдёт ко мне, я ей всё проставлю с удовольствием. Вы так любезны, Лариса Вадимовна, — произнесла Молоткова, глаза которой продолжали гореть нескрываемым интересом. — И ещё…

Она наклонила голову Алёны и прошептала ей на ухо низким и интимным голосом:

— Лариса Вадимовна… Я очень рада, что мы познакомились. Мне кажется, нам нужно обсудить цифровую экономику… в более неформальной обстановке. Что скажете насчёт похода в столовую завтра?

Алёна мягко улыбнулась:

— С удовольствием. Во время моего окна можно, Елена Константиновна.

Выйдя из преподавательской, Алёна с облегчением выдохнула, чувствуя вкус победы, смешанный с запахом дорогого парфюма Молотковой, который она невольно вдыхала.

«Ну вот и всё, ещё одна маленькая победа в копилку», — подумала она, довольная собой. План сработал безупречно. Молоткова попалась на удочку не только как «коллега», но и как потенциальная мишень, подавленную сексуальность которой Алёна намеревалась использовать как рычаг. Теперь Романенко можно было быть уверенной, что долгожданный автомат по финансовому праву у неё в кармане.

Алёна зашла в ближайший туалет, быстро сняла парик и очки, смыла яркий макияж и снова превратилась в обычную студентку Алёну Романенко. Она посмотрела на своё отражение в зеркале и улыбнулась.

— Молодец, Алёнка. Отлично сыграла свою роль. Теперь осталось дождаться завтрашнего дня и забрать свой законный автомат. А потом… потом начнётся самое интересное. Как говорится, перчатка брошена. Две из пяти целей обезврежены, две — на крючке, и одна — в больнице.

В её голове уже зрел новый коварный план, направленный на окончательное разоблачение всех новосибирских «аккредитаторов». Алёна чувствовала, как в ней нарастает азарт и предвкушение решающей битвы. Она была не просто студенткой — она была стратегом, использовавшим танцы, право и кино в качестве оружия. «Скоро вы все пожалеете, что связались со мной», — с хищной улыбкой подумала она, направляясь к выходу из университета.

На следующий день Алёна, снова облачившись в образ Ларисы Бариновой, пошла к Молотковой. Она оделась чуть более строго: в шёлковую рубашку под строгим пиджаком, юбку-трансформер, которая превращалась в элегантные джинсы, и парик. Это была игра на контрастах: академическая строгость снаружи и чувственная уязвимость внутри. Она шла, не торопясь, и каждый её шаг нёс уверенность и скрытое хищное предвкушение победы и соблазна. Внутри она ощущала себя артистом, вышедшим на перформанс, где её тело и ум были инструментами для создания идеальной провокации.

Молоткова уже ждала. Она стояла у дверей своего кабинета, нервно перебирая стопку распечатанных статей о цифровых финансовых активах. На ней был элегантный, но строгий синий костюм, который, казалось, лишь подчёркивал её внутреннюю скованность. Однако в глазах её горел нетерпеливый, почти лихорадочный блеск. Она чувствовала себя школьницей, впервые идущей на свидание, где правила игры устанавливала не она. Это ощущение потери контроля над собой и ситуацией было и мучительным, и сладостным.

— Лариса Вадимовна! — Молоткова, слегка покраснев, поспешила навстречу. — Я уже начала волноваться. Вы так пунктуальны, и я подумала…

— Элегантность и пунктуальность — это основа финансового права, Елена Константиновна, — низким, интимным тоном произнесла Алёна, подавая ей руку. Она задержала взгляд на Молотковой, намеренно пронзительный, считывающий, словно сканировала её ментальные и эмоциональные уязвимости. — Вы выглядите… потрясающе. Как эталон трёхслойной защиты. Элегантная внешняя оболочка, а внутри — бездна знаний и страсти.

Молоткова вздрогнула от такого комплимента и крепче сжала её руку. «Страсть… Да, она видит меня насквозь», — пронеслось в её мыслях. Ощущение того, что кто-то проникает за её профессиональный фасад, было одновременно пугающим и невероятно возбуждающим. Она инстинктивно подалась вперёд, ища одобрения, которое всегда прятала за строгой маской.

— Благодарю, Лариса Вадимовна. Я… я так ждала нашей встречи. Мне необходимо до конца понять вашу концепцию. Мне кажется, в ней есть что-то… революционное. И да, — она задумалась. — Я поставила Алёне Романенко автомат. Пятёрка. Она действительно способная девушка.

Говоря это, Молоткова чувствовала, что это своего рода жертвоприношение, плата за предстоящее удовольствие от общения. Она уже сделала первый шаг к нарушению собственных профессиональных правил, что только усиливало её внутреннее напряжение и предвкушение.

— Вы поступили абсолютно правильно, Елена Константиновна. Талант всегда должен быть поощрён, — Алёна улыбнулась Молотковой. — Что ж, пойдёмте. Меня ждёт лекция. А вас — откровение.

Они вместе направились в столовую. Воздух вокруг их столика был наэлектризован, а на Молоткову действовал гипнотический взгляд Алёны, словно она была единственным человеком в столовой, кроме неё. Молоткова, обычно сдержанная и строгая, казалась совершенно очарованной, и её профессиональная маска начала таять под этим чувственным напором.

— Смотрите, — Алёна открыла в телефоне очередную блок-схему из чьей-то магистерской презентации. — Тут весьма простая схема. Цифровые активы вносятся в этакую базу данных, которая затем защищается либо надёжным паролем, либо... Как же Савельев это называл... Криптографическим ключом. При увеличении количества активов и суммы их, соответственно, повышается уровень защиты. Я в своей работе о финансовых активах рассматриваю трёхслойную защиту. Дешифровщики криптографических ключей при воздействии на цифровые активы в надежде ими завладеть действуют на манер... стриптиза, наверное. И многослойная защита снимается при атаке на активы постепенно. Один из моих коллег, юрист финансового права Дмитрий Аристархович Жалин из Нижнего Новгорода, вместе со своей супругой Анной Викторовной проиллюстрировали такое воздействие визуально. Я, так сказать, кадр в кадр восстановлю данную визуализацию, если хотите.

Алёна, медленно расстёгивая пиджак, продолжила вещать:

— Первый слой — это пароль. Самый простой уровень защиты. Он слетает первым, как... вот, — она сняла пиджак, обнажив тонкую шёлковую рубашку. Её движения были нарочито неспешными, и каждое из них было как пауза, заставляющая Молоткову ждать продолжения. Воздух вокруг стал плотнее, а взгляд Молотковой — более жадным и не мог оторваться от шёлка и кружев. — Но пароль — это всего лишь внешний барьер. Дальше идёт второй, более сложный.

«Боже, какой же она талантливый лектор, — пронеслось в мыслях у Молотковой, пока она наблюдала за Алёной. — Она не просто рассказывает о финансовом праве, она его... воплощает. Каждое её движение — это лекция. У меня никогда не было такой коллеги. В ней столько энергии и уверенности в себе. Мне хочется, чтобы она продолжала. Мне хочется, чтобы она смотрела только на меня. Её глаза… Этот взгляд… Он проникает в самую душу, разрушая все мои убеждения о строгости и законе. Я чувствую, как моё тело реагирует на её слова и жесты, как будто это не лекция, а… прелюдия».

Затем Алёна, повесив пиджак на стул, принялась разделываться с рубашкой, попутно рассказывая другую историю:

— Однажды похожим образом неизвестные ломанулись на британские активы ПАО «Транснефть». Дешифровщики атаковали систему неделями, прежде чем смогли добраться до второго слоя. Они применяли так называемый «метод социальной инженерии», чтобы выудить у сотрудников нужную информацию, заставить их сделать ошибку.

С этими словами она медленно расстегнула пуговицы на рубашке, позволяя ей упасть, обнажая обтягивающий кружевной топ, из-под которого просвечивал тонкий контур майки. Каждое её движение было не просто жестом, а частью её объяснения, её «визуализации». Молоткова, затаив дыхание, наблюдала за этим представлением. Её щёки слегка раскраснелись, а глаза горели лихорадочным блеском, не отрываясь от выступающих линий ключиц и лямок майки.

— Второй слой — это был криптографический ключ. Ну, и третий слой... Это биометрическая защита. Бывают, конечно, сорвиголовы, или просто умельцы, которые могут подделать слепок сетчатки глаза, отпечатков пальцев... Но, не зная внешнего вида и строения исходных органов, злоумышленники не знают, как выкручиваться. Однако всё-таки, если слепок случайным образом подбирается при очень высоком уровне везения, эта защита обходится легко.

Алёна стянула топ, под которым была маечка с рисунком в виде котика, который держал в лапках сердечко.

— Финансовые активы — они как конфиденциальная информация или какие-то секреты, — с улыбкой продолжила Алёна, позволяя Молотковой погладить рисунок на её маечке. — Самое сокровенное, можно сказать. Что ещё можно, помимо них, вытащить из базы, я не имею представления. Только разве что душу владельца активов. В общем, эта многослойность и попытки её пробить — они как раздевающаяся стриптизёрша.

Молоткова ощущала физическую дрожь, наблюдая за этим. «Эта женщина... она просто идеальна. Она разрушает меня. Я всегда подавляла в себе эту свободу, этот вызов. Мой строгий костюм — моя тюрьма. Она сейчас снимает не одежду, а мои комплексы, слой за слоем, как эти финансовые активы. Я хочу, чтобы она сняла всё! Я хочу увидеть, что под этим слоем с котиком с сердечком. Это безумие, это публичное место, но я не могу оторвать глаз. Её уверенность — это самая сильная эротическая сила, которую я когда-либо видела. Я готова отдать ей всё, лишь бы она продолжала смотреть на меня так, с этим знанием, с этой страстью».

Алёна, видя лихорадочный блеск в глазах Молотковой, мысленно ухмыльнулась. Ей хотелось снять и маечку с котиком, и брюки, превратившиеся из юбки, чтобы довести этот перформанс до абсолютной кульминации. Ей хотелось поднять пиджак и рубашку Молотковой, заставить её прикоснуться к этим символам власти и строгости, которые теперь висели на стуле, словно трофеи. Но она знала, что для этого ей нужно уединение. Снятие последнего слоя должно быть интимным актом. Поэтому она остановилась на маечке, дразня и закрепляя Молоткову на крючке.

Молоткова, словно что-то вспоминая по теме, задумалась, после чего спросила:

— А дополнительная защита? Ну, типа пломб, какой-нибудь двухэтапной аутентификации?

— Это вторая часть вопроса. Относится к усложнённой системе защиты активов. Система детектирования рисков в такой системе является четвёртым слоем, — произнесла Алёна, движением руки превращая юбку в элегантные джинсы. — Такой способ защиты применяется в сферах, где цена ошибки слишком высока. Например, в госструктурах. Там, где информация может стоить жизни или обернуться национальной катастрофой. Мне это на одном из приватных коллоквиумов объяснила одна яркая девушка. Как её звали... Анна Славина. У неё видеокурсы по всем отраслям права есть. Мы, кстати, встречались. Каждый её ролик был для меня как сеанс массажа. У неё такой голос, что в голове бушуют разные мысли... Она похожа на Викторию Юшкевич с YouTube-канала Hotpsychologies, по-русски «Сексуальная психология». И я не знаю, как описать её подачу... Можно говорить, что Анечка... Рассказывает это в той же манере, что моя практикантка по финансовому праву из МГУ, Евгения Владимировна Шевцова. Когда я заканчивала магистратуру, ей было двадцать шесть, а мне двадцать четыре. Я помню, как Женя, когда мы делали совместно программу для бакалавров, стояла надо мной и говорила, что сравнивать попытки вскрытия системы активов нужно именно со стриптизом для наглядности. Она ещё что-то сравнивала с сексом, но это другая тема. Кстати...

Алёна задумалась, затем сменила позу.

— Я не просто так надела юбку, которая трансформируется в джинсы, — Алёна, закончив трансформацию, провела ладонями по обтянутым бёдрам, задержав взгляд на Молотковой. — Этот четвёртый слой — это как неожиданный финал танца, когда ты думаешь, что видел уже всё, но тут танцовщица удивляет тебя чем-то совершенно новым, не предусмотренным регламентом. И если бы это было не публичное место, я бы продолжила раскрывать вам эту концепцию, показав, как именно этот детектирующий слой может быть неожиданно и чувственно вскрыт. Представьте, что это не просто джинсы, а последний, самый упрямый элемент одежды... И для его снятия нужен не просто код, а особое, личное доверие и, возможно, даже физическое усилие...

Алёна встала, немного покрутилась и поприседала перед Молотковой, демонстрируя джинсы, и спросила:

— А что вы можете сказать о моём взгляде на упрощённую систему защиты активов и как оцениваете рассматриваемую мной усложнённую систему? Женя на наших приватных коллоквиумах по данной теме подавала это точно так же, с той же чувственностью. Мы также разбирали эту тему с моей лучшей подругой и просто невероятной девушкой, замечательным доктором юридических наук...

Молоткова, изучая Алёну взглядом, ответила, перебив её до того, как та назвала имя:

— Лариса Вадимовна… Я потрясена. Потрясена не только глубиной ваших познаний, но и… вашей подачей, — Она не сводила с Алёны лихорадочных глаз. — Никто… никто и никогда не объяснял мне эти вещи так… живо. Ваша «визуализация» пробивает все барьеры, как искусная хакерская атака. Она заставляет думать о предмете совершенно иначе. В моей голове сейчас… столько мыслей. Я бы хотела обсудить это подробнее. Гораздо подробнее.

Молоткова, говоря это, внутренне понимала, что «подробнее» означает «наедине» и «продолжая демонстрацию». Она чувствовала, как её интеллектуальная и эмоциональная защита рушится под этим натиском, и ей это нравилось.

— О, это можно устроить. С вами эту тему готова обговорить моя подруга, Кира Олеговна Орлюк, доктор юридических наук и тоже практикант-универсал, как и я. Кстати...

Алёна вытащила из сумочки зачётку и положила перед Молотковой.

— Поставьте Алёне зачёт, и я ей расскажу, насколько вы активный собеседник, — с улыбкой пропела она.

В этот момент в столовую заглянула Люда. Её взгляд мгновенно оценил всю сцену: Алёна в маечке, Молоткова, застывшая в оцепенении, с лихорадочным румянцем на щеках, открытая зачётка на столе. Люда сразу поняла, что момент триумфа настал: почва для соблазнения идеально подготовлена.

— Лариса Вадимовна? Елена Константиновна? — Голос Люды, спокойный и властный, заставил Молоткову вздрогнуть. — Не помешала? Я как раз искала Елену Константиновну. Я слышала, как вы обсуждали многослойную защиту активов, и ваш подход, Лариса Вадимовна, просто восхищает. Подобные темы не стоит обсуждать в такой... суматошной обстановке. Глубина требует уединения.

«О, моя дорогая, как же ты вовремя, — подумала Алёна, лукаво улыбаясь Люде. — Завершающий аккорд. Молоткова полностью готова, осталось передать её в твои надёжные руки. И, конечно, получить автомат. Вот он, момент перехода власти, от интеллектуального соблазна к чистому, неоспоримому доминированию».

Люда медленно, с достоинством, подошла к столу. Она посмотрела на Молоткову, а затем на Алёну, и в её глазах мелькнул едва уловимый блеск.

— Елена Константиновна, мне кажется, нам стоит перевести это обсуждение в более подходящую обстановку, — предложила Люда, мягко улыбаясь. — Например, в преподавательскую возле 213-й аудитории. Там можно будет спокойно и подробно всё разобрать. Я уверена, у нас с вами найдутся общие точки соприкосновения, особенно если вы так живо реагируете на подобные... визуализации. И, возможно, я смогу предложить вам ещё более… чувственные аналогии.

— Да, конечно, Кирочка, милая моя, займи Елену Константиновну обсуждением темы, на которую мы говорили, — обратилась Романенко к Казаковой, не отрывая своего взгляда от Молотковой, которая в растерянности переводила глаза с одной эффектной женщины на другую. — А мне пора проводить онлайн-семинар с одной очаровательной дамой.

Люда с улыбкой кивнула, Алёна игриво шлёпнула её по попе и вышла из столовой, подхватив пиджак, рубашку и топик, оставив Молоткову наедине с её фантазиями и с новой, не менее соблазнительной собеседницей.

Увидев, как «Лариса Баринова» властно и небрежно шлёпнула свою подругу по ягодице, Молоткова почувствовала острый, внезапный укол зависти, смешанный с чистым, животным возбуждением. Эта сцена была актом абсолютного доминирования, который Алёна совершила так легко и непринуждённо. «Она свободна... — подумала Елена Константиновна. — Она может делать всё, что захочет, и ей никто не указ. И вот эта новая... Кира Олеговна... Она принимает эту власть. Я хочу, чтобы эта власть была надо мной. Я хочу быть той, кого шлёпают, и хочу быть той, которая шлёпает. Лариса Вадимовна, я хочу быть вашей...»

Молоткова проводила Алёну долгим, задумчивым взглядом. Её сердце колотилось где-то в горле. Эта женщина, Лариса Баринова, с её умом, красотой и невероятной, почти гипнотической манерой общения совершенно выбила её из колеи. А теперь появилась ещё и Кира Орлюк, с не менее властным и притягательным взглядом. В её сознании стремительно рушились все привычные установки и правила. Она вдруг поняла, что хочет не просто поговорить о финансовом праве. Ей хотелось познать эту новую, удивительную реальность, которую ей только что приоткрыли. Её глаза, полные смятения и нового, непривычного желания, остановились на Люде.

— Что ж, Кира Олеговна, давайте... продолжим нашу лекцию. Пойдёмте. Мне кажется, у меня уже есть кое-какие мысли по поводу вашей... визуализации.

Молоткова с готовностью поднялась из-за стола, не отрывая взгляда от Люды. Её движения стали более расслабленными, более свободными, словно Алёна сняла с неё внутренний корсет. Она всё ещё сжимала в руке стирающуюся ручку, которой только что поставила Алёне пятёрку в зачётку. Но сейчас это казалось ей таким незначительным. Гораздо важнее было то, что происходило сейчас, и то, что, как она чувствовала, будет происходить дальше. Люда неспешно двинулась в сторону выхода из столовой, а Молоткова, почти не задумываясь, последовала за ней, ведомая этим новым, незнакомым чувством — смесью интеллектуального любопытства и физического напряжения, словно добровольно сдаваясь в плен обольщению.

Спустя примерно час Алёна и Люда встретились в холле первого этажа. Дневной свет, льющийся из высоких окон, окрашивал мраморный пол в золотистые тона. Холл был полон студентов, но Люда и Алёна, казалось, существовали в своём собственном, отдельном мире, в котором интриги и победы были важнее рутинных занятий. На лице Люды сияла какая-то блаженная улыбка, как будто она только что совершила марафонский поход в рай и вернулась оттуда с целым набором побед. Её строгий, деловой костюм, который ещё час назад казался символом неприступности, теперь выглядел как униформа победительницы.

— Ну что, Леди Зет? Как там наша пациентка? — с улыбкой спросила Алёна, подходя ближе. Её голос звучал игриво, но в глазах читалось нетерпеливое ожидание подробностей.

— Операция прошла успешно, моя дорогая, — ответила Люда, не прекращая улыбаться. — Я завлекла Молоткову так же, как ты, добавив пикантности. Как ведущие того канадского шоу, где они раздевались, зачитывая новости. Но я не стала до нижнего белья раздеваться. В общем...

Люда нагнулась к уху подруги и начала рассказывать. Пока она шептала, Алёна представляла себе всю сцену, словно смотрела кино.

По дороге к преподавательской Люда и Молоткова вели диалог о том, как важно для юриста в абсолютно любой отрасли права быть не только эрудированным, но и убедительным. Молоткова шла за Людой, словно зачарованная. Её взгляд был прикован к грациозной фигуре собеседницы, тело которой под строгим костюмом казалось воплощением силы и изящества. Она чувствовала, как её обычная строгость и собранность улетучиваются, сменяясь новым, незнакомым ощущением — желанием. Не просто узнать больше о финансовом праве, а познать ведущую её с собой женщину, которая так легко и непринуждённо разрушала все её представления о лекциях и о себе самой.

— Владение предметом, Елена Константиновна, это как хорошее вино, — томным голосом произнесла Люда, на ходу расстёгивая пуговицы своего пиджака. — Его нужно уметь подать. В финансовом праве важна не только буква закона, но и дух, суть, которая может быть такой же страстной и опасной, как необузданная сила природы.

Пиджак соскользнул с плеч Казаковой. Под ним оказалась тонкая белоснежная блузка. Движения Люды были плавными, неспешными, и каждое из них казалось продуманным и полным скрытого смысла. Её руки двигались по телу с такой грацией, будто она исполняла древний ритуал. Она не просто снимала одежду, она открывала Молотковой доступ к своему внутреннему миру.

— Предположим, первый уровень защиты уже сломан, пройден, если мы смотрим на двухуровневую систему финансовых активов, — Люда неспешно расстегнула блузку.

В этот момент их заметила проходящая мимо Даша Ильина, высокая рыжая шестикурсница, практикантка процессуального права. Она остановилась, и её глаза загорелись, но не от любопытства, а от искреннего восхищения.

— Кира Олеговна? Здравствуйте! — Даша поправила волосы. — Как же вы прекрасно выглядите! Этот наряд вам очень идёт. Вы всегда такая… вдохновляющая.

Люда улыбнулась, тепло обнимая девушку. Даша, чувствуя её тепло, прижалась к ней с нежностью, которую не позволяла себе с другими преподавателями. В её глазах читалось глубокое уважение, смешанное с тихим, почти незаметным обожанием.

— И ты прекрасно выглядишь, Дашенька. Мы с Еленой Константиновной идём в преподавательскую, обсуждаем очень интересную тему, — прошептала Люда на ушко Даше.

— О, я слышала, — нежно ответила Даша, прижимаясь к Люде. — От Елены Константиновны я слышала, что у вас очень необычные, но очень понятные всем занятия. Мне кажется, если бы вы вели у нас, я бы знала все предметы назубок.

— Всё будет хорошо. Ты справишься со всем, — ободряюще сказала Люда. — Увидимся, Дашенька. Люблю-целую-обнимаю, красавица моя.

— И я вас, Кира Олеговна, — прошептала Даша.

Люда на прощание нежно чмокнула практикантку в щёку, оставляя на ней след помады. Как только Даша ушла, Молоткова, сгорая от любопытства, спросила:

— Кира Олеговна, о чём вы так мило шептались?

— О личном, Елена Константиновна, — улыбнулась Люда, снимая на ходу блузку. — Об одном проекте, который Дарья Сергеевна собирается защищать. Плюс она меня поблагодарила за интересные занятия, в частности, видеокурс для углубленного изучения материала.

Очарованная Людой Молоткова не могла оторвать от неё взгляда. Она была похожа на кошку, которой только что предложили сливки. Она хотела, чтобы Люда рассказала ей все свои секреты.

В преподавательской было тихо, и лишь приглушённый свет солнца из окна создавал интимную атмосферу. Люда, зайдя в кабинет, сразу же достала свой телефон и включила музыку. По преподавательской разнеслась мелодия. Это была инструментальная, очень чувственная и медленная композиция, похожая на лаунж-версию саксофонного блюза или композиции, которую включают в очень дорогих клубах. Молоткова почувствовала, как музыка обволакивает её, унося прочь от академической строгости.

Люда повернулась к севшей за стол Молотковой. Её глаза горели озорным огнём, который был ещё более опасен и соблазнителен, чем у Алёны.

— Продолжим говорить о втором уровне системы, о котором начала говорить Лариса Вадимовна, — Люда медленно сняла розовый топик и повесила его, пиджак и блузку на спинку стула. Под топиком, который она сняла, оказалась жёлтая маечка. — Ларисочка Вадимовна остановилась на четвёртом слое, системе детектирования рисков, но не успела вам ничего рассказать, потому что либо вы её сбили, либо моё появление. Позвольте мне...

Молоткова сидела, затаив дыхание. Её взгляд был прикован к Люде, и она чувствовала, как по телу пробегает лёгкий озноб предвкушения.

«Боже, какая она… невероятная, — пронеслось в голове Молотковой, а по её рукам побежали мурашки. — Этот взгляд, эта улыбка... Она не просто говорит о праве, она его... олицетворяет. Я хочу, чтобы она продолжала. Я хочу, чтобы она смотрела только на меня. Этот топик, что она сняла, это не просто одежда, это… это первый барьер. Она даёт мне доступ, она приглашает меня в свой мир. Ох, как же я хочу, чтобы она продолжила... Я хочу смотреть на неё. Каждая снятая вещь — это как новый уровень знания, новый уровень близости. Она такая недоступная и такая желанная...».

Молоткова представила, как они вдвоём сидят в полумраке, а Люда своим глубоким, бархатным голосом рассказывает ей секреты не только финансового права, но и жизни. Она чувствовала себя Алисой, попавшей в Страну Чудес, где все правила перевёрнуты, и самый строгий преподаватель превращается в объект желаний. В её воображении эта сцена была похожа на медленный, изысканный танец, который она никогда не танцевала со своим мужем, Василием Петровичем, и который не могла даже представить во время дежурных поцелуев с Костенко. Снятая одежда, висящая на стуле, казалась ей слоями её собственной защиты, которые она отчаянно хотела сбросить.

Люда начала расстёгивать брюки. Она в одно движение расстегнула пуговицу, затем потянулась к молнии. Её движения теперь были более резкими, но контролируемыми, как у хищника перед прыжком. Она слегка покачивала бёдрами в такт музыке, подчёркивая каждую фазу «взлома».

— Четвёртый слой, — неспешно продолжила Люда ещё более чувственным тоном, — это система детектирования рисков. Она не просто защищает, она предвосхищает. Представьте себе... детектор лжи, только для финансовых операций. Он ищет нестыковки, аномалии, любой намёк на попытку проникновения. Он действует, как... опытная любовница, которая по одному взгляду понимает, что партнёр задумал, и опережает его действия. Он чувствует желание завладеть активами, прежде чем оно оформится в конкретную атаку.

Молния на брюках Люды медленно опустилась, открывая линию её живота. Под брюками оказались голубые шортики, завязанные элегантным шнурком. Они были надеты на лёгкие штаны трико. Молоткова судорожно сглотнула, и её глаза расширились. Она не могла оторвать взгляд от этой завораживающей демонстрации. Люда сделала маленький, дразнящий шаг в сторону, слегка выгнув спину, чтобы Молоткова могла лучше рассмотреть её фигуру в этой полуобнажённой строгости.

«О нет... Я не могу. Это не лекция, это… полёт в рай… Она раздевается... Для меня... Только для меня... Она так близко, я могу чувствовать её запах, её тепло. Я хочу, чтобы эта лекция не заканчивалась. Я хочу, чтобы мы остались здесь вдвоём, и чтобы она продолжала… продолжала так смотреть на меня!» — пронеслось в голове Молотковой. В её фантазиях Люда-«Кира» уже не была строгим доктором наук, а стала загадочной и недостижимой богиней, которая даровала ей тайное знание. Её тело налилось томной тяжестью, а внизу живота зародилось приятное тепло. Она представила, как эти шортики, словно последний барьер, вот-вот спадут, открывая что-то сокровенное, что-то, что принадлежит только ей. Молоткова почувствовала себя так, словно сама она, её тело, становится объектом этой лекции, её личные «активы» сейчас будут «взломаны» с невероятным мастерством.

— Пятый слой... — продолжила Люда, стянув брюки и повесив их на остальную одежду, висящую на стуле. — Система предотвращения рисков активов. Она, конечно, легко ломается, но...

Молоткова потянула руку к трико с явным намерением что-то сделать.

«Я хочу коснуться её. Я хочу почувствовать эту ткань. Я хочу… Я хочу узнать, что там, под этими слоями. Мне хочется схватить её за этот шнурок на шортиках и…» — в голове Молотковой проносились картины, от которых её щёки горели ещё сильнее. Она вспоминала скучный и предсказуемый секс с «её Васей», его неловкие и однообразные движения. И этот момент, когда она тянулась к Люде, казался ей гораздо более сильным и желанным.

Но Люда помахала пальцем и кокетливо пропела:

— А-а-ааа... Это протокол защиты, шестой слой. Он находится за печатью мною упомянутой системы. Когда систему взламывают...

Люда начала развязывать шнурок на шортиках, продолжая вещать:

— Когда систему взламывают, этот протокол активируется. Он не просто защищает активы, он... запечатывает их.

— А что под ним, Кирочка? — фамильярно, почти с придыханием, спросила Молоткова, подаваясь вперёд.

Люда, нежно улыбаясь, ответила:

— Под ним, моя дорогая Елена Константиновна, находится самая ценная информация, которая ни в коем случае не должна попасть в чужие руки. Конфиденциальность активов и защищённость от рисков — это как девственность, которую девушка хранит только для любимого.

Молоткова смотрела на Люду. Её глаза горели. Она не могла оторвать взгляд от движения рук, развязывающих шнурок. Её собственное дыхание сбилось. Она чувствовала себя студентом, который вот-вот получит доступ к самым сокровенным знаниям, скрытым от всех. В её голове смешались образы лекции, соблазна и чего-то глубоко личного, почти интимного. Она представила, как они вместе, взявшись за руки, срывают эти печати, как хакеры, проникающие в самую защищённую систему. Она представляла себя единственной, кому позволено будет увидеть то, что скрыто под этими слоями. Она была готова проиграть в любой игре, лишь бы получить это знание. Лишь бы эта женщина продолжала смотреть на неё так.

«Что под ним? Что она сейчас мне покажет? Я хочу, чтобы она показала. Только мне. Только я имею право видеть это. Она дарует мне знание. Она дарует мне себя. Я готова проиграть в любой игре, лишь бы получить это знание. Я хочу это знание...» — думала Молоткова.

— И что же происходит дальше? — нетерпеливо прошептала Елена Константиновна, подаваясь вперёд.

Люда, сбросив шортики, осталась в тонких, облегающих трико. Она была похожа на древнюю богиню, сошедшую с Олимпа. Невероятно сексуальная фигура пятикурсницы, обтянутая тканью, казалась воплощением совершенства. Это было не просто тело, а оружие. Люда, чувствуя кульминацию, встала в центре преподавательской, медленно повернулась и сделала жест, словно открывая невидимый сундук. При этом её штаны обтягивали каждую линию её тела.

Молоткова мысленно представляла себе, как она прикасается к Люде, изучая каждый изгиб, словно пытаясь расшифровать новый, сложнейший код финансового права. При этом она думала: «Господи... Какая фигура... Она совершенна. Она — как образец совершенного права. Нет изъяна. Хочется прикоснуться, изучить каждый изгиб, словно пытаясь расшифровать новый, сложнейший код финансового права. Я хочу прижаться к ней. Я хочу... Я хочу почувствовать её тепло, её мягкость...»

— Дальше, — голос Люды стал ещё тише и чувственнее, — наступает полное разоблачение. Взломщик, добравшись до самого сокровенного, обнаруживает, что... внутри ничего нет. Протокол запечатывания сработал, и активы были переведены в другое место. Это называется «дефлорация системы». Взломщик остаётся ни с чем, а владелец активов — в безопасности. Именно так мы с Ларисой Вадимовной видим финансовую защиту. Однако есть ещё один слой, который точно не прорвёт никакой хакер. Это другая печать, но не менее метафизическая. Его называют словосочетанием. Начинается на букву Ф, заканчивается на Я. Два слова. Ну что, «Поле чудес»?

Люда зарисовала на маленькой доске своеобразное клетчатое табло, состоявшее из четырнадцати клеток. В первую она вписала Ф, в последнюю Я. Седьмую же она закрасила. Улыбка не сходила с её губ.

— Триста пятьдесят очков, Елена Константиновна. Буква?

— Буква Р, Кирочка, — с готовностью, почти ликующе, ответила Молоткова. Люда нарисовала в шестой и одиннадцатой клетках две Р.

— Есть такая буква! Ну что, дорогая, будете вращать барабан, назовёте слово сразу?

Молоткова задумалась и нахмурила брови в попытке вспомнить. Она чувствовала, что ответ где-то рядом, но не могла его поймать.

— И что она, угадала? — спросила Алёна со смехом. Она представила себе Молоткову, сидящую в преподавательской, которая, как заворожённая, наблюдала за этим стриптизом, в который превратилась лекция по финансовому праву.

— Нет, Алён, — в тон подруге засмеялась Люда. — Не угадать фактор доверия — это самая большая ошибка для человека, разбирающегося в финансовом праве! А она так и не смогла его назвать.

— О, это гениально! — воскликнула восхищённая Алёна. — Просто блестяще! А она что?

— А она, — Люда загадочно улыбнулась, — пообещала, что придёт к нам на онлайн-консультацию. Сказала, что хочет продолжить игру, но уже по нашим правилам. Она теперь в нашей власти. Мне даже показалось, что она была рада проиграть. Перед тем, как я ушла, я сказала ей, что этот «фактор доверия» — это и есть та самая «печать, которую не разорвёшь». Это седьмой слой. Печать, которая скрепляет нашу беседу, — Люда слегка покраснела, вспоминая, — и она не даст тебе совершить ошибку. А потом, когда я уже выходила из преподавательской, она потянула меня за руку, притянула к себе и… поцеловала в губы. Нежно, но с отчаянием. Это была печать. Печать того, что мы теперь связаны, и она никуда от нас не денется. Ну, и потом я ушла.

* * *

Даша Ильина зашла в лаборантскую, чтобы хоть немного оправиться от потрясения. Образ Люды-Киры, её тёплые объятия, нежные слова и поцелуй в щёку не выходили у неё из головы. Она закрыла дверь, опёрлась на неё и закрыла глаза, глубоко вдыхая и выдыхая. Сердце практикантки всё ещё колотилось, а на щеке будто горел след от розовой помады Люды.

Она тут же достала телефон и нашла в WhatsApp чат со своей лучшей подругой и коллегой, практиканткой уголовного права Мариной Матвеевой из параллельной группы. Затем Даша начала записывать голосовое сообщение:

— Мариш… Ты не представляешь, что сейчас было… Я только что видела Киру Олеговну… Она шла с Молотковой, этой строгой тёткой, что в Новосибирске в НГУ финансовое ведёт, ты знаешь… Объясняла какую-то тему и… раздевалась. Прямо в коридоре! Снимала пиджак, блузку… И так на неё смотрела… Это было так сексуально, так властно! Я не знаю, как это описать! Она обещала мне помочь с проектом, обняла, поцеловала в щёку… Сказала, что любит, назвала меня своей красавицей… И я чувствую себя... я не знаю… Такой слабой и такой… возбуждённой. Боже, как же она меня заводит! Я не могу, Марин. Мне нужно… нужно как-то снять это напряжение. Иначе я просто сойду с ума. Что мне делать, что мне делать…

Отдышавшись, Даша сказала себе:

— Так… Нужно надеть что-нибудь сексуальное… Ту ночнушку или что-то ещё… Мне нужно почувствовать себя так же свободно.

Она открыла шкаф и начала рыться в нижнем отсеке. Не найдя там ничего, она залезла в свою сумку, откуда извлекла тонкую тёмно-синюю ночную рубашку. Она дрожащими руками расстегнула блузку, сняла её, а затем розовую маечку и надела ночнушку прямо на лифчик, затем распустила волосы и посмотрелась в зеркало над раковиной. В этом наряде и с распущенными волосами она выглядела одновременно невинно и вызывающе.

Тут дверь лаборантской осторожно открылась. На пороге стояла Марина Матвеева.

— Даш? Я тут рядом была, увидела твоё сообщение… И что это за наряд? Ты в порядке? — Марина говорила с тихой тревогой, но её глаза с интересом осматривали подругу.

Даша, увидев Марину, подошла к ней и крепко обняла.

— Мариш, ты пришла. Слава Богу. Я сейчас просто… горю. Мне нужно остыть, а ты умеешь меня успокаивать. Останься со мной ненадолго. Давай немного попрактикуемся?

Марина, почувствовав дрожь и жар тела подруги, ответила, обнимая её в ответ:

— Конечно, Даш. Я тут. Для тебя что угодно.

Они отошли от двери. В лаборантской, освещённой лишь мягким светом настольной лампы, создалась атмосфера уединения. Даша взяла Марину за руку, притянула к столу и мягко усадила, а сама села сверху, лицом к лицу. Их взгляды встретились. В них была нежность, страсть и доверие.

— Ты такая красивая, — прошептала Даша, поглаживая щёку Марины. — Твоё спокойствие — это то, что мне сейчас нужно.

Их губы соединились в долгом, нежном поцелуе. Даша углубила поцелуй, прижимаясь к подруге. Марина ответила ей с той же искренней страстью. Их руки заскользили по телам друг друга, исследуя знакомые изгибы.

Марина, чувствуя, как нарастает жар, слегка отстранилась и, тяжело дыша, посмотрела на Дашу.

— Даш, давай я разденусь? Мне очень жарко, — прошептала она, намекая на одежду, которая мешала.

Даша улыбнулась ей, едва сдерживая дыхание.

— Не против, если я тебе помогу?

Марина кивнула. Сначала она быстро стянула футболку, под которой оказалась лёгкая белая маечка. Затем, повинуясь порыву, расстегнула джинсы. Даша, помогая, наклонилась и крепко прижалась к её спине, обхватив руками талию, пока Марина стягивала джинсы, обнажая под ними короткие, обтягивающие спортивные шорты.

— Ты — мой единственный покой, — прошептала Даша, прижимаясь всем телом сзади. Её губы коснулись шеи Марины.

Они снова поцеловались, ощущая каждую линию тела друг друга. Их нежные прикосновения и ласки были для них обеих лучшим лекарством от университетского стресса и эмоционального потрясения. Они шептались о практике по их предметам, о несправедливости в университете, о своей дружбе и о том, как им хорошо вместе. В этой тихой лаборантской, на жёстком столе, они нашли убежище в объятиях друг друга, которое было куда надёжнее любой криптографической защиты.

* * *

Геннадий Савельевич Костенко сидел в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на документах, но его мысли постоянно возвращались к вчерашней встрече. Перед ним на столе лежали распечатки нормативно-правовых актов по земельному праву. Студентка, практикантка седьмого курса Варя Огурцова, сидела напротив, элегантная и серьёзная, с толстой папкой в руках.

— Геннадий Савельевич, я тут подготовила аналитическую записку о пересечении земельного права с финансовым в условиях цифровой ипотеки. Мне кажется, что при оценке рисков… — начала Варя, но Костенко её не слушал. Он тупо уставился в окно, а на его лице блуждала мечтательная улыбка.

— Геннадий Савельевич? — Варя нахмурилась. — Вы меня слушаете?

— А? Да-да, конечно. Риски… цифровая ипотека… — пробормотал Костенко, а в его глазах промелькнул образ Ларисы Бариновой, её длинные ноги и томный взгляд. Он с усилием сглотнул. — Извините, я просто... немного не в себе.

— Я заметила. И не только вы, — Варя закрыла папку. — Я только что видела Елену Константиновну. Она шла, как в тумане, и выглядела... блаженно. Словно только что сорвала джекпот. Это очень странно для неё.

Костенко усмехнулся.

— Вы имеете в виду, что Елена Константиновна… тоже? — он понизил голос. — Я вчера, знаете ли, тоже имел... очень интересную беседу. Она называется Лариса Баринова, наша новая практикантка. Вот уж кто умеет объяснять сложные вещи... очень наглядно. Понимаете?

Варя кивнула, но её глаза были полны недоумения.

— Мне кажется, эти новенькие… они что-то делают. Как-то влияют на нас, — тихо сказала она. — И это пугает.

— Пугает? Нет, что вы, — Костенко отмахнулся. — Это вдохновляет. А Елена Константиновна, полагаю, получила свою долю вдохновения от другой нашей… новой коллеги. Я слышал, как они о чём-то говорили в столовой. О финансовой защите… и о каком-то «стриптизе».

— Стриптизе? — Варя округлила глаза. — Геннадий Савельевич, это точно имеет отношение к праву?

Костенко пожал плечами, и на его лице появилась потаённая улыбка.

— Когда это преподносят так, как они, то да, Варя, это имеет прямое отношение. Я думаю, мы все стоим на пороге чего-то... нового.

* * *

— Значит, план сработал, — с удовлетворением произнесла Алёна. — Теперь у нас есть козырь в рукаве. Молоткова полностью под нашим контролем. А с Тихоновым, надеюсь, уже разбирается Свиридова.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответила Люда, улыбаясь ещё шире. — Этот Тихонов, кажется, ещё не догадывается, с кем связался. Но мы об этом позаботимся.

— Ну и отлично! Тогда я могу спокойно заниматься своей работой в клубе и другими проектами. А вы с Катей тем временем...

— Не переживай, — прервала Алёну Люда. — С Костенко мы разберёмся. Ну, точнее, ты.

Алёна и Люда обменялись многозначительными взглядами, в которых читались и радость от победы, и предвкушение новых битв. Следующие дни обещали быть не менее интересными.

Пока они шли по коридору, Алёна вдруг вспомнила о своём другом проекте.

— Кстати, о творчестве, — начала она, обнимая Люду за плечи. — Пока ты тут сводила с ума докторов наук, я переписывалась с композитором нашего фильма. Его зовут Игорь Радаев. Он оказался очень интересным парнем. Учится в НГПУ на лингвистике, но при этом пишет невероятную музыку, как ты слышала. И знаешь, он ещё и видеоблогер. Ведёт на YouTube шоу «Русский Видеоигровой Задрот» а-ля мой любимый AVGN. Делает обзоры на ретро-игры, фильмы, музыку... С ним так легко и интересно общаться.

— Надо же, — улыбнулась Люда. — Он, кажется, из другого мира. Без всяких «аккредитаций» и интриг. Это здорово, Алён. Тебе нужно больше таких людей в жизни.

— Он уже написал мне, что ему нравится мой голос, и мы можем записать совместный кавер, — смущённо улыбнулась Алёна. — А ещё он хочет, чтобы я озвучила какого-нибудь персонажа в его новом проекте, а также познакомиться лично. Он мне под фото со съёмок такие комплименты пишет! Он меня называет то «невероятной музой», то «богиней импровизации». А однажды написал «Твоё актерское мастерство настолько реалистично, что пробирает до мурашек». А ещё однажды возьми да напиши «Алёна, ты, как всегда, прекрасна! Захотелось познакомиться лично!». Я ему ответила: «Игорь, спасибо огромное! Мне очень приятно! Будет время, приезжай в Питер, познакомимся!». Кажется, мы с ним нашли друг друга. Я для себя его называю «Мой загадочный новосибирский гений».

— Это замечательно, — искренне ответила Люда. — Ты ведь этого заслуживаешь. После всего, что тебе пришлось пережить.

* * *

Спустя некоторое время Марина Матвеева, успокоенная и расслабленная, собралась и ушла, оставив Дашу Ильину одну, блаженно сидящую за столом в ночной рубашке. Даша, улыбаясь своим мыслям, начала приводить в порядок рабочие бумаги, когда дверь лаборантской снова открылась. На этот раз вошла Люда.

— Здравствуй, Дашенька. Застала тебя врасплох? — голос Люды-Киры был мягким и тёплым, но содержал нотки властности, от которой у Даши снова ёкнуло сердце. Она быстро стянула ночную рубашку и, накинув на себя блузку, поднялась.

— Кира Олеговна! Нет, что вы, я просто... готовилась. Вы хотели о чём-то поговорить?

Люда подошла ближе, игнорируя Дашину попытку одеться, и положила руку на её плечо.

— Я хотела поговорить о твоём проекте.

Даша почувствовала, как её тело снова начинает пылать.

— О да! Я думала о нём. После того, что я видела, я поняла, что моя подача слишком сухая.

Люда медленно провела пальцем по воротнику Дашиной блузки, нежно поправляя его.

— Сухость — враг любого процесса, Дашенька. И не только процессуального. Ты должна пропустить его через себя, как ты пропускаешь через себя… эмоции. Твой проект по процедурным аспектам, он должен быть чувственным. Он должен захватывать, как нежное, но властное объятие. Ты поняла, что я имею в виду?

Даша, затаив дыхание от такой близости, едва смогла ответить:

— Кажется... да, Кира Олеговна. Я должна быть более... убедительной.

— Ты уже убедительна, моя красавица, — прошептала Люда, наклоняясь и легко касаясь кончиками губ Дашиной щеки, прямо над местом, где недавно был след её помады. — Ты просто должна позволить своей внутренней силе, своей страсти к праву, выйти наружу. Не бойся быть собой. Я помогу тебе. Приходи ко мне завтра на консультацию. Ты знаешь, где меня искать. И я не люблю, когда ты нервничаешь. Это вредит твоей красоте.

Люда ушла так же грациозно, как и пришла. Даша осталась стоять посреди лаборантской, с закрытыми глазами и пылающими щеками. Образ Люды-Киры, её слова, её прикосновение — всё это смешалось с воспоминаниями о Марине. Она была на крючке, и ей это нравилось.

Андрей Матвеевич Тихонов, отлежавшись, вернулся в СПбГУ. Его недавнее падение, пребывание в больнице с отравлением и небольшой скандал с Алёной и фильмом оставили на нём след — не только физический, в виде едва заметной ссадины на затылке, но и психологический. Он чувствовал, что что-то изменилось. Мир, который он считал своей вотчиной, вдруг стал шатким и враждебным. Каждый взгляд проходящих мимо студентов казался ему обвинением, каждый шорох — заговором.

Сверившись со своим личным планом, он направился к аудитории, где должна была проходить пара по процессуальному праву с 425-й группой, старостой которой был один из членов актива факультета Лёня Булгаков, а замстаросты была осаждаемая им Надя Степанова.

Он шёл по коридору, выпрямившись и стараясь придать своему лицу строгое и уверенное выражение, как будто ничего не произошло. Его лысина блестела под светом ламп, а в голове он уже прокручивал сценарий того, как отчитает студентов за их поведение. Он мысленно готовился к схватке, представляя, как Лёня Булгаков начнёт испуганно мямлить, а Надя Степанова опустит глаза, чувствуя его «властный» взгляд. Тихонов думал о том, как заставит весь четвёртый курс дрожать. В его сознании это была не пара, а карательная операция.

«Они заплатят за своё неповиновение. Все они, особенно эта Романенко, — думал Тихонов. Его сердце колотилось, а дыхание сбивалось от нарастающего адреналина и злобы. — Она первая бросила мне вызов, и с этого начался мой позор. Я здесь хозяин, и никакая студентка-психопатка не разрушит мой авторитет. Я сейчас войду и раздавлю их одним только взглядом. Пусть только попробуют возразить. Я покажу им, что значит настоящая власть!». Злоба Тихонова была почти осязаемой и заставляла его сжимать кулаки в карманах. Он представлял, как ломает волю студентов, восстанавливая свою пошатнувшуюся самооценку, но под этим гневом прятался нарастающий, липкий страх. Он отчаянно нуждался в том, чтобы вернуть контроль, который он потерял из-за одной студентки.

Вдруг посреди коридора, возле 217 аудитории, его перехватил Серёга Захаров, староста 320-й группы, в которой училась Алёна. Серёга стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был жёстким и решительным. Он не собирался отступать. В глазах Захарова не было страха, только холодная, студенческая справедливость.

— Сергей Дмитриевич, доброе утро, — произнёс Тихонов как-то отрешённо, стараясь пройти мимо. Он пытался придать голосу свою обычную надменную интонацию, но она звучала фальшиво. — Вы что-то хотели?

— Андрей Матвеевич, я вам вот что скажу, — произнёс Серёга, а затем начал с расстановкой чеканить, делая паузы, чтобы каждое слово врезалось в сознание Тихонова, как удар молота. — Больше. Никогда. Не. Приставайте. К нашим. Девушкам.

Тихонов остановился. Он был ошарашен такой прямотой. Его лицо, до этого отрешённое, покраснело от возмущения и гнева. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, ответить встречной угрозой, но слова застряли в горле — Серёга не дал ему и шанса, мгновенно перехватив инициативу.

— Вы достали весь поток третьего и четвёртого курсов, доводите до белого каления пятый, плюс от вас плачут младшие курсы! К Алёне Романенко из моей 320-й лучше не лезьте. Приставания с сальными комплиментами и фразами, а также целенаправленные попытки унизить и вмешаться в личную жизнь неприемлемы!

В коридоре стало тихо. Разговоры студентов стихли, и все взгляды были прикованы к Серёге и Андрею Матвеевичу. Тихонов чувствовал, как его авторитет рассыпается на глазах. Его лысина заблестела от пота. Он понял, что его поймали и разоблачили.

— Да как вы смеете?! — прошипел Тихонов, пытаясь вернуть себе контроль. Он попытался принять свою привычную позу властного преподавателя, но его голос дрогнул от смеси негодования и плохо скрываемого страха. — Это клевета! Я ваш преподаватель, я требую уважения!

— Уважения? Вы его потеряли, когда начали смотреть на студенток не как на студенток, а как на… — Серёга сделал паузу, и его тон стал ещё более угрожающим, — … на свой персональный гарем. Мы все устали от этого. И поверьте, мы не будем молчать.

— Я вызову охрану! Я напишу докладную ректору! Вас отчислят! — начал кричать Тихонов, пытаясь запугать Захарова. Он лихорадочно искал в памяти хоть какую-то формулу ответа, способ пригрозить в ответ, но все его привычные методы вдруг показались Серёге смешными, а Тихонову — пустыми.

— Зовите. Пишите, — спокойно ответил Серёга. — Мы тоже напишем. Хотя мы уже написали. Докладную от всего потока. С подписями. Мы уже собрали все свидетельства. Мы знаем, что вы делаете. И теперь вы тоже знаете, что мы знаем. Так что отсосите, господин Лысая башка.

Тихонов побледнел. Его взгляд метался по лицам студентов, которые молчали, но их глаза говорили громче любых слов. Он понял, что его время закончилось. Он больше не был неприкасаемым.

«Что это? Что происходит? — подумал Андрей Матвеевич, по виску которого стекал холодный пот. — Они... они посмели? Эти студентишки, этот зарвавшийся староста... Откуда у них такая смелость? Это всё из-за этой сумасшедшей Романенко. Она первая начала. Она толкнула меня, как какого-то шкета! А теперь этот... Этот сопляк читает мне нотации. И они все смотрят... на меня... как на мусор. Мой авторитет... Моя власть... Всё кончено. Они больше не боятся меня. Они больше не подчиняются. И что они там написали? Докладная? Свидетельства? У них есть доказательства? У меня нет. Это всё её вина. Вина этой Романенко. Я её уничтожу. Я найду способ. Я сделаю так, чтобы она пожалела о каждом своём действии... И этот Захаров… Он поплатится за свою дерзость! Я запомню этот позор до конца жизни! Я должен был ударить его, раздавить, но… слова застряли в горле. Я трус? Нет, я просто… ошарашен».

— С Романенко я разберусь, — тихо сказал он, пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство. — Она моя… головная боль номер один.

— Это вы ей скажете. И всем остальным тоже. Но только на расстоянии. Потому что, если я ещё раз увижу, что вы к ней подходите, то забуду, что вы преподаватель. И вам не поможет ни ректор, ни охрана. Я изобью вас так, что вы больше никогда не сможете ходить, есть и что-то делать руками. Да что там, я вас так отпизжу, что вы своё существование прекратите и ляжете, блядь, в цинковый гроб. Вы здесь никто. Как и по жизни.

С этими словами Серёга развернулся и ушёл, оставив Тихонова стоять в опустевшем коридоре. Тихонов почувствовал, как что-то твёрдое и острое, что ещё недавно было его уверенностью, с треском ломается внутри. Он сжал кулаки, затем медленно разжал их, и его взгляд остановился на ссадине на руке, которую он получил, когда упал после толчка Алёны, убегавшей от него. Впервые за долгое время он почувствовал себя не хищником, а жертвой. Его тело тряслось от смеси унижения и бессильного гнева. Он стоял, едва сдерживая желание расплакаться от бессилия.

* * *

Спустя несколько минут после столкновения Тихонов, всё ещё дрожа от гнева и унижения, шёл по коридору, стараясь ни на кого не смотреть. Он нуждался в немедленной компенсации своего уязвлённого эго. Увидев Дашу Ильину, практикантку-шестикурсницу, он решил отыграться на ней.

Даша стояла, разговаривая по телефону с подругой, Викой Кузиной, и её щека всё ещё немного горела после поцелуя Люды. Тихонов, внезапно придав своему лицу сальное, «дружелюбное» выражение, резко подошёл к ней.

— Дарья Сергеевна, здравствуйте! — произнёс он нарочито громко, чтобы привлечь внимание. Он протянул руку и попытался коснуться плеча Даши, скользя взглядом по её фигуре. — Вам идёт эта блузка, такая… прозрачная, прямо как ваша душа. Что, готовитесь к защите проекта?

Даша инстинктивно вздрогнула и отшатнулась, бросив на него взгляд, полный отвращения.

— Андрей Матвеевич, не трогайте меня! Уйдите! — сказала она, прижимая телефон к уху.

Тихонов лишь усмехнулся, сделав шаг ближе и попытавшись схватить её за руку.

— Ну что ты, Даша? Я просто хочу помочь… Как преподаватель.

В этот момент коридор наполнил властный, низкий голос, от которого Тихонов буквально подпрыгнул, а его рука застыла в воздухе:

— Так, это что такое, блядь?! Руки, сука ебучая, убрал от моей студентки!

Люда шла по коридору с лицом, которое могло бы заморозить Северный полюс. На ней был всё тот же строгий костюм, но сейчас он казался униформой спецназа. Она остановилась в двух шагах от них. Её глаза, сузившись, смотрели на Тихонова с чистым, неразбавленным презрением.

Тихонов попытался собраться и возразить:

— Кира Олеговна! Вы что себе позволяете?! Я… я общаюсь со студенткой! Это не ваше дело!

Однако голос Андрея Матвеевича был лишь жалким писком на фоне рычания Люды.

— Это моё дело, — отчеканила Люда, делая шаг вперёд. — Дарья Ильина — моя студентка, и ты не имеешь права к ней прикасаться! Иначе ты пожалеешь, что вообще родился!

— Да кто вы такая?! Какая-то приезжая практикантка! Я старший преподаватель кафедры процессуального права! — залепетал Тихонов, чувствуя, что отступать некуда, но отчаянно цепляясь за свою должность.

— Я, между прочим, доктор юридических наук, мразь. А ты, старший, сука, — Люда наклонилась к Тихонову так близко, что он почувствовал запах её дорогого парфюма, — ебучий маньяк и насильник. Ты думаешь, я не знаю про Полину Иващенко? Про Надю Степанову? Про Алёну Романенко? Мы всё знаем. И теперь, Андрей Матвеевич, ты будешь ходить по стеночке. Потому что, если я ещё раз увижу, что ты лезешь к студентам... Я тебя убью на хер, Тихонов. Ты понял меня? И мне плевать, на какой ты должности. Твоя лысина заблестит от страха, прежде чем ты успеешь сказать «процессуальное право». Я устрою тебе такой ад, что ты захочешь, чтобы твоя мамаша засунула тебя обратно себе в пизду!

Тихонов стоял неподвижно, бледный, как смерть. В его глазах читался первобытный ужас. Он, привыкший к мямлящим студентам, впервые столкнулся с такой бескомпромиссной, чистой агрессией. Он почувствовал, как вся его уверенность, с трудом восстановленная после Серёги, снова рухнула. Он не смог произнести ни слова. Его рот открылся, чтобы сказать хоть что-то, чтобы пригрозить полицией, но язык прилип к нёбу. Он просто кивнул и, избегая взгляда Люды, почти бегом скрылся в ближайшем повороте. Позор, который он испытал несколько минут назад, сейчас обернулся чистым, животным страхом за жизнь и карьеру. Он понял, что эта женщина — не просто угроза, а приговор.

Люда повернулась к Даше.

— Ты в порядке, Дашенька?

— Да, Кира Олеговна, — прошептала Даша, сжимая руку. — Спасибо вам. Вы… вы невероятная.

— Иди, моя хорошая. И если он ещё раз к тебе подойдёт, кричи. Или сразу звони мне. Он не посмеет больше. Ты ведь знаешь, я тебя люблю и всегда готова защитить.

Даша смотрела вслед удаляющейся Люде, и её сердце трепетало не от страха, а от потрясающей волны благодарности и зарождающейся влюблённости. Люда-Кира была не просто защитником, она была воплощением идеала — сильной, умной и абсолютно бесстрашной.

* * *

Геннадий Савельевич Костенко шёл по коридору, направляясь к своему кабинету, когда заметил, как из одной из преподавательских выходит Елена Константиновна Молоткова. Её обычно строгий синий костюм был слегка помят, волосы немного растрёпаны, а на её лице была подозрительно счастливая, почти эйфорическая улыбка. Её глаза блестели, как у человека, только что совершившего нечто тайное и невероятно приятное.

Костенко остановился.

— Елена Константиновна? Вы... вы выглядите так, будто только что отпраздновали победу в Верховном суде. Что произошло?

Молоткова вздрогнула, словно её вырвали из транса, и попыталась придать своему лицу привычное строгое выражение, но улыбка всё равно играла на губах.

— Геннадий Савельевич! Вы меня напугали. Я только что провела очень продуктивную консультацию с Кирой Олеговной Орлюк. Мы обсуждали многослойную защиту цифровых активов. Её концепция... это нечто! Я впервые почувствовала такое вдохновение от финансового права.

— Вдохновение? — Костенко нахмурился. Он помнил «вдохновение», которое ему подарила «Лариса Баринова». — И это «вдохновение» требует помятой одежды и такого нездорового сияния на лице?

— Что вы имеете в виду? — голос Молотковой стал холодным. Она почувствовала себя пойманной.

— Я имею в виду, Елена Константиновна, что вы ведёте себя, как влюблённая студентка! Сначала Лариса Баринова, теперь эта... Кира Олеговна. Что это за «визуализации» у вас тут происходят? Мне кажется, в этой вашей «многослойной защите» слишком много «стриптиза» и слишком мало академической строгости! Вы что, изменяете мне с этими приезжими практикантками?

— Геннадий Савельевич, это возмутительно! — Молоткова вспыхнула. — Вы переходите все границы! Я — доктор наук, и я не обязана отчитываться перед вами за каждый свой вздох! Тем более, мы с вами просто коллеги! Плюс я замужем! А вам просто завидно, что они умеют преподносить материал так, как вы никогда не сможете!

— Завидно?! Да я вам... — Костенко не договорил. Он сжал кулаки. Впервые за их трёхлетние отношения их ссора приобрела такой публичный и ядовитый характер.

В это время у дверей кабинета рядом стояла Соня Никитенко, секретарша ректора СПбГУ, Андрея Сергеевича Быковского и практикантка уголовного права с седьмого курса, 710-й группы. У неё на телефоне была включена запись видео. Соня, высокая блондинка с невозмутимым лицом, была известна своей хладнокровностью и невероятной дотошностью. «Информация — это власть, — думала она, снимая конфликт Костенко и Молотковой на видео, — а эта информация слишком ценна, чтобы пропасть». Когда к Костенко и Молотковой подошёл заведующий кафедрой земельного права, Соня убрала телефон и поспешно ретировалась.

Никитенко направилась в комнату отдыха, чтобы продолжить работу над своим проектом по уголовному праву. Она открыла ноутбук, на экране которого была запущена презентация, а в другом окошке программа для анализа сложных правовых прецедентов, и принялась за работу.

Через пару минут в комнату отдыха заглянула Люда.

— Софья Александровна, вам нужна помощь? Я принесла несколько методичек и другой материал, как и обещала. Я слышала, вы готовитесь к защите очень сложного проекта, — Люда улыбнулась своей мягкой, но проницательной улыбкой.

Соня подняла глаза. Взгляд её был спокоен, но в нём читалось глубокое понимание ситуации.

— Спасибо, Кира Олеговна. Вы очень кстати. Мне как раз не хватало свежего взгляда на пересечение уголовного права и финансового мошенничества. У меня есть одна нестыковка в классификации ущерба при киберпреступлениях.

Люда подошла, наклонилась над ноутбуком Сони, и на её лице появилось сосредоточенное, профессиональное выражение. Она указала пальцем на одну из схем.

— Вот здесь, шестая схема. Вы применили стандартный подход к оценке, но при цифровом мошенничестве ущерб часто имеет множественную и метафизическую природу. Нужно рассматривать не только прямые убытки, но и ущерб репутации системы, утрату доверия... Помните, что я говорила Елене Константиновне Молотковой о «факторе доверия»?

Соня кивнула, и её глаза загорелись.

— Понимаю! Это меняет квалификацию преступления с обычного мошенничества на преступление против информационной безопасности, что влечёт за собой совершенно другую статью и другие сроки. Вы только что спасли мой проект, Кира Олеговна.

— Я просто показала вам, где искать скрытый слой защиты, Софья Александровна, — улыбнулась Люда, отдавая Никитенко распечатанные материалы. — Теперь ваша защита будет непробиваемой.

Люда задержала взгляд на Соне. Глаза Сони, обычно хладнокровные, теперь светились благодарностью и чем-то большим. Они обе ощущали невидимое напряжение, созданное близостью, общими секретами и обменом интеллектом. Люда чувствовала, как её влечёт к этой умной, сдержанной девушке, которая скрывала под маской секретаря ректора невероятную проницательность. Их общая работа ощущалась как прелюдия к чему-то более интимному.

* * *

Алёна Романенко нашла Серёгу Захарова в столовой. Он сидел один, задумчиво помешивая ложкой чай.

— Я всё видела, — тихо сказала она, присаживаясь рядом. — И я всё слышала. Ты молодец.

Серёга усмехнулся и пожал плечами, не поднимая на неё глаз.

— Я просто сделал то, что должен был. Он совсем обнаглел. И не только с тобой, Алён. Со всеми.

— Я знаю, — ответила Алёна. — Он думает, что он Бог, а мы все — его подчинённые. Но он ошибается. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу вздохнуть спокойно. Мне кажется, что он больше не будет меня преследовать.

— Не будет, — уверенно сказал Серёга. — Он напуган. Я видел это в его глазах. Уверенность, которая держала его на плаву, просто испарилась. Ты нанесла ему первый удар. А я — второй.

Алёна улыбнулась.

— Спасибо, Серёж. Не только от меня. От всех нас.

— Да ладно, — Серёга наконец-то поднял на неё глаза. — Расскажи лучше, как твои дела? Как съёмки?

— Съёмки закончили, — лицо Алёны озарилось счастливой улыбкой. — Осталось отснять пару панорам города и записать закадровый голос, но это мелочи. Сейчас вовсю идёт черновой монтаж. Это, конечно, невероятный процесс. Мы сидим с режиссёром, Максимом, и склеиваем сцены, добавляем музыку, звуки… Это похоже на то, как я пишу свои песни. Только вместо гитар и синтезаторов — кадры и диалоги. Это такое… волшебство.

— Когда ждать итоговой версии? — спросил Серёга.

— Думаю, через год, — пожала плечами Алёна. — Много работы предстоит. Сводить звук, добавлять спецэффекты… Но черновой вариант, я надеюсь, будет готов уже к концу недели. Это поможет нам сдать его в качестве дипломного проекта.

— Это здорово, Алён, — Серёга посмотрел на неё с искренним восхищением. — Я очень за тебя рад. Ты всегда идёшь к своей цели, несмотря ни на что.

— А ты как? Я заметила, что с тобой тоже что-то происходит, — взгляд Алёны стал более серьёзным. — Ты не такой, как раньше. Не такой… отрешённый, что ли.

— Я просто понял, что нельзя сидеть и ждать, пока кто-то другой решит твои проблемы, — тихо сказал Серёга. — Этот Тихонов, он же тоже часть системы. Системы, которая позволяет таким людям чувствовать себя безнаказанно. Я понял, что, если мы сами не начнём действовать, ничего не изменится. И я решил, что пора начинать. Надя, она из 425-й, тоже, можно сказать, наша. И вообще, мы же должны держать своих.

— Значит, ты больше не будешь молчать?

— Не буду, — Серёга поднял на Романенко твёрдый взгляд. — И я сделаю всё, чтобы этот гад получил по заслугам. И не только он. И остальные тоже.

Алёна поняла, что в Серёге произошли какие-то серьёзные внутренние изменения. Он больше не был просто старостой, который решал организационные вопросы. Он стал лидером. И это было невероятно.

— Ну и отлично. Тогда давай работать вместе, — она улыбнулась, и её глаза заблестели. — А я пока пойду к себе, мне нужно подготовиться к защите презентации для Сергеева.

Алёна встала, поправила рюкзак и направилась к выходу из столовой. Она чувствовала, как в ней пробуждается новая сила, новые надежды. Эта победа, эта маленькая, но такая важная победа над системой, была только началом.

За окном квартиры Алёны в её доме на Лиговском проспекте мерцали ночные огни Санкт-Петербурга. Она сидела, завернувшись в плед, с чашкой остывшего чая, не в силах оторваться от ноутбука. Она получила сообщение от Максима Рыбникова: «Алёна, я и Даша Воробьёва это смонтировали! Финальный монтаж, правда, будет другой, но это мне тоже понравилось, пока я смотрел. Посмотри и ты!». К сообщению была прикреплена ссылка на облако, где лежал файл с предварительным монтажом фильма «Девушка-судьба».

Алёна с нескрываемым энтузиазмом начала смотреть. Она была так довольна, что смотрела не отрываясь. Каждую сцену студентка как будто переживала заново, ощущая не только игру, но и весь съёмочный процесс: холодные ночи на натуре, жар прожекторов, дружеские подколки, нервное напряжение. Она как посмеялась от души, так и заново пропустила через себя драму как фильма, так и книги-первоисточника. Во время одной из драматичных сцен, где Карина плакала на балконе квартиры, Алёна сама почувствовала, как на её глаза навернулись слёзы, вспоминая, как легко ей было войти в образ, черпая боль из своих конфликтов с приезжими новосибирскими преподавателями, которые всеми силами пытались похерить ей и Максиму работу над фильмом. Пережитая ею боль стала её топливом и творческой силой. Она видела, как её собственная драма трансформировалась в искусство, обретая смысл и силу на экране. Это был не просто фильм, а её ответ системе.

«Вот оно, моё возмездие, — пульсировало в её мыслях, наполняя её гордостью, смешанной с праведным гневом. — Они думали, что сломают меня, отвлекут, заставят страдать. Но я взяла их ненависть и превратила в чистую, мощную энергию. Они увидели во мне жертву, а получили актрису, которая использует каждую свою травму как оружие. Я — Карина, а ещё я Алёна. И я победила. Моя херова боль стала премьерой. Я вылила эту кровь на экран, и теперь ни одна падла не сможет это игнорировать. Это моя легальная месть, моя, сука, победа над теми, кто хотел заставить меня замолчать. Эта работа — моё доказательство того, что я, в отличие от них, не сломлюсь, а стану только сильнее».

Завершив просмотр, Алёна с неподдельной гордостью в голосе записала Рыбникову голосовое сообщение:

— Мы сделали настоящее кино, Макс! Я уверена, Алиса Матвеева как автор книги-первоисточника на показе обалдеет от того, что мы наснимали. Напомни, кто у нас там сценарий по книге писал? Не Саша Белякова?

Максим с каким-то внутренним ликованием ответил ей почти мгновенно:

— Да, Алён, это просто бомба! Я сам сейчас пересмотрел и в очередной раз убедился, что мы сделали что-то действительно крутое. Алиса точно будет в восторге. Она же очень трепетно относится к своей книге. А сценарий по книге писала… погоди-погоди… кажется, Лена Соколова. Так мы ещё никогда не адаптировали книги, я в шоке! И с музыкой Игоря классно, да и твои песни хорошо вписались! Господи, я не верю, что мы, несмотря на то что нам пытались всё похерить, всё это доделали!

Алёна, внутренне ликуя, выключила ноутбук и, не позавтракав, отправилась в университет. Она чувствовала в себе небывалую энергию и решимость.

Когда она шла по коридору, её вдруг остановила Ирина Петровна Свиридова. Деканша как будто волновалась, выглядела встревоженной и неуверенной. Папка, которую она держала в руке, так и норовила выскользнуть.

— Алёна Дмитриевна, доброе утро. Мне тут прислали дело одного студента из Новосибирска. Может, вам имя знакомо. Анатолий Петрович Смирнов, дата рождения 17 февраля 1999 года. Преподаватели, проводившие у нас аккредитацию, представляли университет, где он сейчас на четвёртом курсе.

Ирина Петровна почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Она вспомнила, как Дмитриев небрежно отмахнулся от её вопроса о якобы «проблемных студентах» из НГУ, сказав что-то про «горе-ютубера, который снимает на свой нищебродский канальчик всякое говно и не должен учиться на юрфаке». Она предпочла тогда не углубляться, боясь испортить «аккредитацию». Но теперь, видя дело, она не могла больше отрицать, что её молчание было соучастием. Её прежняя самоуверенность рухнула под тяжестью вины.

— И? — сдержанно поинтересовалась Алёна, уже догадываясь, к чему ведёт разговор. Её решимость сменилась холодным, настороженным вниманием.

— Они... они его травят! Алёна Дмитриевна, вы представляете, он жаловался даже мне лично на травлю в НГУ! Я ничего не понимаю... — продолжила говорить Свиридова. Голос деканши дрожал от смеси недоумения и страха.

— Так... — стала вспоминать Алёна. — Это же про этого парня писали в «Курилке НГУ», цитирую: «Смирнов классный парень. Правда», ну, и там про то, что, дескать, не понимают, почему чокнутые преподаватели так третируют нормального творческого человека. Это всё началось, как он мне сам ответил в личных сообщениях, ещё на втором курсе юрфака. Он не знает, как дотянет до защиты диплома бакалавра. Эти издеватели смеются над тем, что он увлечён комиксами, кино и творчеством, снимает видео на YouTube, пишет музыку, мечтает о сцене, ролях в кино, славе... Даже голосовое мне прислал, где высказался обо всех пятерых преподавателях, которые у нас аккредитацию проводят. Предупреждаю, там мат.

Алёна запустила голосовое сообщение от Смирнова. Он вещал с отчаянием и праведным гневом в голосе:

— Привет, Алёна. Приятно познакомиться. Я Толя, на Ютубе Мозговой. Да, эта пятёрка ваших аккредитаторов — мои преподаватели на юрфаке. Даже имена мне знакомы: Дмитриев, Рогов, Тихонов, Костенко, Молоткова. Они, я тебе должен сказать, ещё те кадры. Постоянно заёбывают как меня, так и моих одногруппников, до слёз доводят, валят. Я заебался бороться... Я не знаю, как мне дальше жить…

Алёна приостановила сообщение. Её глаза сузились, и вся её накопленная ярость, сдерживаемая творчеством, хлынула наружу, усиленная ощущением абсолютной правоты.

— Теперь я поняла, почему сразу с порога Афанасий Александрович Дмитриев начал ко мне придираться из-за блузки. Он так со всеми делает. Это называется, извините, доебаться до столба. Он ещё, пока меня не было в какие-то дни, грязно приставал к Кате Тихоновой, моей одногруппнице. Так же и Тихонов, Рогов, Костенко. Они ко всем девчонкам на потоке юрфака пристают, требуют взятки, Молоткова в том числе, всех унижают. Угрожали изнасилованием Полине Иващенко со второго курса, Наде Степановой с четвёртого, Ксюшу Ефимову с пятого буллили! А вы их покрывали, Ирина Петровна.

Ирина Петровна отшатнулась от Алёны, словно та её ударила. Её обычно спокойное лицо исказила растерянность, а в глазах мелькнул испуг. Папка с делом Смирнова выпала из её ослабевших рук и с глухим стуком упала на пол, рассыпав несколько листов.

— Алёна Дмитриевна, что вы такое говорите?! Я… я не знала… — пробормотала она, пытаясь подобрать рассыпавшиеся бумаги. Её руки заметно дрожали.

— Не знала она, блядь! — едко усмехнулась Алёна, и её голос поднялся до истошного, срывающегося крика. — Да я из-за вашего покрывательства просто отчислиться, блядь, хотела! Они как Катю доставали, так и ко мне лезли, обзывали, провоцировали! Они меня, блядь, до нервного срыва три раза довели! Я, сука, лучше уйду из этой богадельни и стану шлюхой, стриптизёршей, блогером или уборщицей, если эти пять тварей отсюда не уберутся и продолжат самовольно проводить не свои пары и ставить правила! Эти гады даже мне съёмки чуть не сорвали своими визитами на съёмочную площадку в мои выходные от съёмок и угрозами моему режиссёру! А ВЫ, БЛЯДЬ, ИХ ПОКРЫВАЛИ!

Перейдя на истошный крик, Алёна начала рвать свои тетради по предметам, швыряя обрывки бумаги в лицо побледневшей деканше. Это был не просто срыв, это было символическое сожжение мостов между ней и системой, которую представляла Ирина Петровна. Алёна стояла, тяжело дыша, а её тело дрожало от выброса адреналина и гнева. Она почувствовала, что освободилась от огромного, удушающего бремени. Деканша, силясь что-то сказать, смотрела на неё глазами, полными ужаса и наконец-то наступившего, запоздалого понимания.

— Алёна… — робко начала было Ирина Петровна, пытаясь подойти и обнять рыдающую студентку.

— Заткнись, продажная шлюха! — грубо оттолкнула деканшу Алёна. — Я тебя ненавижу! Ты наглая! Лицемерная! Мерзкая! Тупая! ТВА-А-А-АРЬ! ЧТОБ ТЫ СДОХЛА! И ТВОИ ДРУЖКИ, ЧЕТВЁРКА ПИДОРАСОВ И ОДНА ЛЕСБИЯНКА ИЗ НОВОСИБИРСКА ТОЖЕ!

Свидетелем этой сцены, которая разворачивалась как внезапный уличный перформанс, стал выходящий из дверей крыла юрфака Евсеев. Он моментально оценил масштаб катастрофы.

— Что такое? Что здесь случилось? — суетливо спросил он, обеспокоенно глядя на раскрасневшуюся Алёну и бледную Ирину Петровну. — Алёна, что с тобой? Объясни мне, пожалуйста, что здесь произошло!

— Евгений Евгеньевич, если коротко, пиздец! Эта лживая сука... — Алёна указала на деканшу. — Она покрывала пятёрку якобы аккредитаторов из Новосибирска! Они здесь свои правила устанавливали, самовольно заменяли преподавателей! Вас в том числе! Вы же помните тот случай, когда вас Рогов на конституционке заменить хотел? Это одна из первых предпосылок для меня к тому, чтобы либо бороться с тварями, либо уйти на хуй!

Евсеев стал пытаться успокоить студентку:

— Алёна, я обещаю тебе, что мы разберёмся в этой ситуации. Я поговорю с ректором, мы проведём служебное расследование. Если всё, что ты говоришь, подтвердится, эти преподаватели будут немедленно отстранены от работы. Я гарантирую тебе это.

— На кой мне хуй ваши обещания? Я хочу видеть КОНКРЕТНЫЕ ДЕЙСТВИЯ! Если эти хуесосы не уберутся отсюда в ближайшее время, я взорву эту шарагу! А вас всех отсюда будут вывозить в мешках для трупов!

— Алёна Дмитриевна... — простонала Свиридова с побелевшим лицом. — Не надо говорить такие вещи…

— Проглоти это, сука! — Алёна кинула к ногам деканши свою папку с компроматом. — Здесь вся «грязь», собранная мной и Людой Казаковой на этих гнид! Смотри, блядина, и вникай! Думай! Крепко думай, тварь.

— Что вы такое говорите? — пролепетала Свиридова, пытаясь поднять разбросанные листы.

— Пошла на хуй, подстилка драная! — осадила деканшу Алёна. — Сколько тебе, сука, платит Дмитриев за то, чтобы ты с ним трахалась и покрывала деяния этой гнусной пятёрки?! Вас скрытая камера, блядь, снимала! У меня есть видео, где этот Дмитриев тебя трахает! И оно, если покрывательство не прекратится, утечёт в Интернет! И тебя, мразоту, затравят так, что ты с собой покончить захочешь!

Мимо проходила Полина с двумя стаканами кофе из автомата. Услышав Алёнины крики, она подошла ближе. Глаза Иващенко были полны беспокойства.

— Здравствуйте, Евгений Евгеньевич, Ирина Петровна. Привет, Алёнчик. Что тут происходит? Я слышала, как ты кричишь.

— Полиночка, солнышко моё родное... Любимая моя... — уже зарыдала прооравшаяся Романенко, бросаясь на шею подруге. — Тут... тут полный пизде-е-е-ец...

Последнее слово она протянула с надрывом, потому что плач застал её врасплох, обрушившись, как волна после шторма. В объятиях Полины она снова стала хрупкой девушкой, которую университетская система пыталась уничтожить.

— Ох, Алёнка, ну что ты, что случилось? Успокойся, моя хорошая, — Полина крепко обняла рыдающую подругу, поглаживая её по спине. Она с тревогой посмотрела на растерянную Ирину Петровну и озадаченного Евсеева. — Евгений Евгеньевич, Ирина Петровна, что здесь произошло? Алёна вся дрожит.

— Мой нервный срыв произошёл, блядь! Уже четвёртый! — всё ещё рыдала Алёна на плече Полины. — Я не хочу больше учиться в этой помойной яме! Я хочу сниматься в кино, работать в своём любимом клубе, заниматься творчеством, а не просиживать жопу в сраной шараге! Мне даже этот диплом ёбаный на хуй не нужен! Я всё на них вылила, всю информацию, теперь, как говорится, ебитесь как хотите! Если эта гадкая пятёрка отсюда не уберётся, я сама их уберу! Они отсюда уедут в мешках для трупов! Я их всех Полининым ножом-бабочкой захуярю! Они пожалеют, что родились на этот свет!

— Алёна! — попытался осадить студентку Евсеев, голос которого дрожал от напряжения.

— Что «Алёна»? Я, блядь, уже двадцать лет Алёна! Вы же сами всё прекрасно видите!

В здание университета вошёл Афанасий Дмитриев со своим дипломатом.

— Афанасий Александрович! — позвал его Евсеев, стараясь перехватить инициативу и отвлечься от угроз. — Есть, скажем так, ряд вопросов. Это касается причин нервного срыва Алёны Романенко, который у неё, с её слов, уже в четвёртый раз проявляется.

— Позовите сюда Тихонова, Молоткову, Рогова и Костенко! — рыкнула Алёна, отпив кофе из протянутого Полиной стаканчика. — Я им устрою страшный суд! Я от них только рожки да ножки оставлю!

В коридоре послышались шаги. Из крыла юрфака вышел Леонид Борисович Семёнов, замдекана по учебной работе.

— Ладно, ебитесь сами пока, — Алёна взяла Полину под руку. — Пойдём, Поль, я тебе хотела кое-что показать...

Полина молча последовала за подругой, крепко сжимая её руку. Она чувствовала, что Алёна находится на грани нервного срыва, и сейчас ей просто необходимо её поддержать, отвлечь.

* * *

Алёна и Полина зашли в пустую 315 аудиторию. Алёна тут же закрыла дверь.

— Отвлечёмся от моего «показательного выступления» немного? Помнишь, Поль, я обещала кое-что показать? Это эксклюзивно для тебя. Готова?

— Конечно, Алён, помню! Ещё бы я могла забыть твои загадочные намёки! Я вся в предвкушении!

— Наша с Максом «Девушка-судьба» по сценарию Лены Соколовой на основе одноимённой книги Алисы Матвеевой в предварительном монтаже, — объявила Романенко. — Мы всё это сняли и собрали из моего материала за эти дни. Помимо моей игры, тут и моя озвучка есть. Финальный монтаж, со слов Макса, будет другим. Ну, то бишь, планы, переходы, визуал. Перед просмотром я бы хотела тебе порекомендовать попробовать при просмотре угадать все возможные отсылки. Тут и к мультикам разным отсылки, и к советскому кино, и к сериалам, и к фильмам Тарантино, Кубрика и других. Даже элементы музыкального театра есть. В середине фильма, после конфликта, есть мной созданная анимация, которую я нарисовала и озвучила как звуками, так и музыкой. И порычала «под Папанова» даже в довершение пародийности.

Алёна запустила видеофайл, и Полина погрузилась в просмотр.

Иващенко с первых же кадров была заворожена происходящим на экране. Она то смеялась над комичными ситуациями, то с замиранием сердца следила за драматическими поворотами сюжета. Алёна украдкой поглядывала на подругу, с удовольствием отмечая её искренние эмоции.

Как только фильм закончился, Полина будто засияла. Но не успела она начать рассказывать о впечатлениях, как в дверь аудитории постучали. Вошёл Леонид Борисович Семёнов. Он держал в руках Алёнину папку.

— Алёна Дмитриевна, есть несколько вопросов касательно содержимого вашей папки. Ирина Петровна говорит, какой-то компромат. Услышав это слово, наши уважаемые новосибирские коллеги немного испугались. Поясните, в чём дело?

— Да пожалуйста, Леонид Борисович, — подняла голову Алёна. — Выяснилось, что Ирина Петровна покрывала пятерых якобы аккредитаторов и их незаконную деятельность в нашем университете. Они и у себя в университете позволяют себе творить бесчинства, но на это закрывают глаза!

— О чём это вы, Алёна Дмитриевна? Какие бесчинства? — с недоумением спросил Семёнов, нахмурив брови.

— Такие, — отчеканила Алёна. — Вымогательство, приставания к студенткам и откровенный буллинг. Я уже думаю о том, чтобы отчислиться, если эти пятеро уродов не уйдут из нашего университета. Либо уйду, либо поубиваю их всех! Перережу всех пятерых ножом-бабочкой моей сестры! И не посмотрю, что это якобы преподаватели! Это не преподаватели, а маньяки!

— Маньяки?! — выпалила услышавшая разговор Молоткова, входя в аудиторию. Было видно, что ей не понравилось то, что она услышала. — Мы?! Да ты...

— Жопой нюхаешь цветы, — оборвала Молоткову Алёна. — Вы пятеро — самые настоящие маньяки, инквизиторы и...

— СВОЛОЧИ! — истерически крикнула Ирина Петровна, заходящая в аудиторию, как бы заканчивая Алёнину фразу. — Я в ужасе от того, что увидела в папке Алёны Дмитриевны, Леонид Борисович! Это, извините за мой французский, пиздец! Алёна, простите меня, пожалуйста... Я...

— Да подождите, блин! — отмахнулась от деканши Алёна. — Сначала успокойтесь, потом говорите! Отдышитесь.

— Алёна... права, — отдышавшись, проговорила Свиридова. — Я ничего не знала, я боялась... Только сейчас...

— Успокойтесь, пожалуйста, Ирина Петровна, — подошла к деканше внезапно сменившая тон Алёна. — Поль, дай Ирине Петровне кофе, а то её щас разорвёт прямо тут.

Полина подала Свиридовой стаканчик с кофе.

— Прошу вас, продолжайте, Леонид Борисович. Я вижу, вы что-то хотите сказать.

— Изучив предоставленные мне материалы дела Анатолия Смирнова из Новосибирского государственного университета, я, мягко говоря, ошарашен. А грубо говоря... Я, извините, в ахуе! Я сейчас позову нашего ректора, Андрея Сергеевича Быковского, и вы, Алёна, ещё раз вкратце всё объясните. Одну секундочку.

Семёнов достал телефон и начал запись голосового сообщения для ректора в WhatsApp:

— Андрей Сергеевич, доброе утро. Поднимитесь, пожалуйста, в аудиторию 315. Я бы хотел вам кое-что показать. Это очень серьёзно.

Спустя пару минут в аудиторию зашёл Быковский и с порога спросил:

— Здравствуйте, что за срочность? Вы говорили, что хотели бы что-то показать. Что это, Леонид Борисович?

— А вот что, Андрей Сергеевич. Сейчас поясним. Алёна Дмитриевна, прошу вас.

— Андрей Сергеевич... — начала Алёна. — Пятёрка наших аккредитаторов из Новосибирска проводила тут аккредитацию без официального разрешения. По крайней мере, о ней не было объявлено, да и Ирина Петровна не демонстрировала никаких документов об аккредитации, которые она могла бы принимать от них. Теперь, что касается того, что они делали. Начнём с того, как они пытались насолить мне лично. Они... Пытались придираться ко мне за внешний вид, за интеллектуальные способности, да даже съёмки в фильме пытались сорвать! Несмотря на это, фильм доснят и скоро увидит свет. Далее. Многочисленные приставания к студентам. Тут я откровенно не ебу, простите, что тут комментировать и как. Сами догадайтесь. Хотя тут и гадать не надо, спросите, скажем, у Нади Степановой с четвёртого курса. К ней Тихонов приставал.

— А Дмитриев… Афанасий Александрович... Мне угрожал. Он… он сказал… — Ирина Петровна запнулась, не в силах произнести вслух угрозы.

— Говорите, Ирина Петровна. Слушаем.

Пока Свиридова говорила, Алёна запустила на ноутбуке презентацию по уголовному праву «Свобода человека и уголовный закон», которую она делала для занятия с Алексеем Александровичем Сергеевым.

— Кто-то может пригласить Алексея Александровича? — спросила Алёна. — Я хотела бы выступить с презентацией, но из-за господина Дмитриева, самовольно собиравшегося вести пары за господина Сергеева, сорвался семинар, на котором мы должны были показывать их.

— Алёна Дмитриевна, я сейчас приглашу Алексея Александровича, — проговорила Свиридова. — Я считаю, что вы должны получить оценку за вашу презентацию и зачёт.

Она начала что-то печатать на телефоне. Спустя пару минут в аудитории появился Алексей Александрович Сергеев.

— Здравствуйте, коллеги, — коротко кивнул Сергеев. — Для начала давайте проясним ситуацию. До меня уже донесли информацию о нелегитимности аккредитации, проводимой преподавателями из Новосибирского государственного университета. И это всё на основании информации, предоставленной Алёной Дмитриевной Романенко и Людмилой Ивановной Казаковой с пятого курса.

— Это всё клевета! Обман, подлог! Монтаж! — закричал Афанасий Дмитриев, врываясь в аудиторию. Его сопровождали остальные четверо «аккредитаторов».

— Молчать, блядь! — взорвался Сергеев. — Закрой ебало и не вякай до команды! Я тебе, таракан усатый, слово давал?! Ты будешь говорить только тогда, когда тебе это будет разрешено! Я хочу послушать Алёну, а не тебя, говна ты кусок!

— Алексей Александрович, я как ответственная студентка прошу ходатайствовать об отстранении данных «преподавателей» от проведения аккредитации в нашем университете, — начала Алёна. — И о взыскании с них штрафа и требовании официальных извинений. Если только это возможно. Если же нет, поступайте так, как считаете правильным с юридической точки зрения. Конечно же, в административном аспекте. И в том, и в другом случае меня устроит компенсация в размере... Ирина Петровна, не помните, сколько за такие акции можно требовать?

— Сто тридцать тысяч рублей без копеек, — ответила Свиридова. — В особых случаях сверху докидывается пятнадцать процентов. Итого выходит при этих особых случаях сто сорок девять тысяч пятьсот рублей.

— Скажите об этом в бухгалтерии, Ирина Петровна. Выплату принимаю как наличными, так и на карту. Как будет удобно, — кивнула Алёна.

— Хорошо.

Алёна начала вещать по теме своей презентации. Листая слайды с таблицами, фото и прочим материалом, она говорила на ходу. Её выступление захватило всех настолько, что даже ёрзающие на стульях «аккредитаторы» замолчали и стали наблюдать за Алёной. Она говорила с той же страстью, что и о кино, но с блеском юриста, защищающего кандидатскую.

Завершив выступление, Алёна отступила.

— Ирина Петровна, передайте мне зачётку Алёны, я проставлю ей автомат. Также наши специалисты проставят отметку по финансовому и зачёт по земельному праву, — объявил Сергеев.

— Какой на хер зачёт?! Она его не заслужила! — завёлся было Костенко.

— Заткнись, тварь! — резко осадил его Сергеев. — Алёна Дмитриевна хорошо знает предмет, поэтому заслужила пятёрку! А что касается отметки по финансовому и зачёта по земельному, я передам информацию Александру Петровичу Алексеенко и Ольге Александровне Жарковой, они всё проставят. Андрей Сергеевич, инициируйте процедуру завершения аккредитации.

— Есть, — кивнул Быковский. — Что касается ситуации Смирнова из НГУ, то по ней инициировать что-то можно исключительно у них. А кто это будет делать, большой вопрос.

— Если дело дойдёт до пика, то только второй из следующих вариантов, — сказала явно разбирающаяся в вопросе Алёна. — Ведь с уголовной точки зрения разбирательство по этому делу невозможно, потому что данные лица являются профессиональными юристами. Только с административной точки зрения и, пожалуй, посредством гражданского процесса. Но последнее — уже дело студентов НГУ. Я уверена, они на этих личностей управу найдут.

— Ещё как! — улыбнулась Ирина Петровна. — Я общалась с ректором НГУ, Валерием Семёновичем Шишкиным, он говорил, что примет меры в том эксклюзивном случае, если другие преподаватели НГУ, даже со смежных факультетов, зафиксируют какие-либо нарушения со стороны этих пятерых. Хотя декан юридического факультета Дмитрий Алексеевич Солдатов почему-то закрывает глаза на поведение этой пятёрки.

— Уважаемые преподаватели, спасибо вам, — произнесла Алёна со слезами на глазах. — Спасибо за всё. Я приняла кое-какое решение.

— Какое решение, Алёна Дмитриевна? — с тревогой спросил Алексей Александрович.

— Я бы хотела перевестись на гуманитарный факультет, — объявила Романенко. — И четвёртый курс обучения провести там. Полина тоже. Катя Морозова и Даша Корнеева тоже туда же хотят.

Алёна наклонилась к уху Полины и прошептала:

— А ещё я хотела бы тебе кое-что ещё показать.

Подруги вышли из аудитории, кивнув преподавателям, и зашли в 324 аудиторию, которая была пуста. Алёна достала из кармана элегантный нож-бабочку, помахала им и с улыбкой произнесла:

— Это нож-бабочка Полины, твоей тёзки и моей сестры. Подарок её бывшего, Стаса, если мне память не изменяет. Стас любил рукодельничать, занимался резьбой по дереву. А Полина отдала его мне. Красивый, правда?

— Очень красивый, — улыбнулась Иващенко. — Блестящий такой. Пойдём, солнышко?

— Пойдём, Дюймовочка моя.

Подруги, взявшись за руки, вышли из здания университета. На улице светило яркое весеннее солнце, и в воздухе чувствовалось приближение тепла. Алёна глубоко вдохнула свежий воздух и улыбнулась. В её глазах горел озорной огонь, а на губах играла лёгкая, многообещающая улыбка. Впереди её ждал новый этап жизни, полный неожиданных поворотов и захватывающих приключений. И она была готова ко всему, что ей уготовила судьба.

Когда Алёна и Полина вышли из аудитории, в ней воцарилось молчание, тянувшееся без малого двадцать минут. Атмосфера была наэлектризована не только агрессией, но и внезапным ощущением коллапса системы, которую так долго покрывала Свиридова. Напряжение давило на присутствующих, как предгрозовая духота. Преподаватели из Новосибирска сидели, как побитые собаки. Их наглая уверенность испарилась, сменившись липким, грызущим страхом. Они обменивались быстрыми, испуганными взглядами, понимая, что их «аккредитация», выстроенная на хамстве и злоупотреблениях, рушится на глазах, погребая под обломками их репутацию и карьерные перспективы. Дмитриев нервно крутил на пальце перстень, Рогов сглотнул, чувствуя, как потеет его воротник, а Молоткова, обычно громогласная, сжалась, стараясь стать незаметной.

Наконец молчание нарушил Быковский, протирая платком своё усталое лицо. Он выглядел измождённым, но его тон обрёл стальную твёрдость, которую Андрей Сергеевич редко позволял себе в присутствии коллег.

— Так, на чём мы остановились? — спросил Андрей Сергеевич, голос которого звучал глухо в тишине. — Ах да, на сомнительном характере легитимности аккредитации. Дабы не быть голословным, я обращался в отдел документации нашего вуза, и... Официальные документы о разрешении проведения аккредитации где? В пизде, простите за мой французский. Их просто нет. Какой вывод? Визит наших с вами гостей не является легитимным.

— А кто-то запрашивал разрешение от официальных лиц университета, Андрей Сергеевич? — спросил Быковского Семёнов, и в его тоне сквозило прямое обвинение. Он смотрел на новосибирскую пятёрку с холодным презрением. — Или всё это наглая ложь, и никакой аккредитации и в помине не было, а имел место лишь незаконный, несогласованный визит самозванцев?

— Мы получали разрешение от секретаря юридического факультета вашего заведения, Анны Сергеевны Никулиной, — попытался отбояриться Дмитриев, нервно потирая усы. Он цеплялся за последнюю соломинку, но его голос дрожал от страха. — Устное.

— Хуюстное! — с нажимом ответил Быковский, терпение которого было на исходе. — Тебе, таракан херов, что сказали?! Молчать, блядь, и не выпячиваться, пока я говорю! Я лично говорил с Аней сегодня утром, когда просил зайти в ректорат, и что в итоге? В итоге никаких бумажек не нашлось. И про якобы устное разрешение она ничего не сказала. Вывод? Ни хера не было. Вообще. Ваш визит нелегитимен.

В аудиторию тут же заглянула Ксюша Ефимова из 521 группы, будущий магистр права, не зная о недавней сцене.

— Алексей Александрович, у меня тут... А... Ой... Простите, я не вовремя… — Ефимова смутилась и тут же спряталась за дверью, готовая ретироваться.

— Ксения Сергеевна, проходите. Вы что-то хотели? — спросил Сергеев, увидев студентку.

— Я хотела бы, если можно, выступить с презентацией к предзащите моей магистерской. Тема «Административные меры наказания в уголовном праве на примере превышения полномочий преподавателем в высшем учебном заведении», — ответила Ксюша.

— Давайте, Ксения Сергеевна. Как раз тут так званая комиссия, этакий кворум есть, — улыбнулся Сергеев. — Я, как ваш научный руководитель, с удовольствием вас послушаю. И наша… своеобразная комиссия.

Ефимова вставила в ноутбук свою белую флешку и запустила презентацию. Первых пять минут вещания Ксюши всё было спокойно, но буквально через этот временной промежуток, когда Ефимова перешла к конкретизации юридических прецедентов и предложений наказания, вся пятёрка новосибирских визитеров начала злобно, бешено свистеть в два пальца, топать ногами и кричать, создавая организованный, низкопробный шумовой террор:

— Говно! Полнейшее говно!

— Идиотка! Административное и уголовное право не соотносятся!

— Что за наглость! Кто дал ей право говорить о таком?!

— Пошла вон со своей презентацией! Убирайся!

Презентация Ксюши, посвящённая превышению полномочий преподавателем, била прямо в точку. Она рассказывала о юридических аспектах этой проблемы, ссылаясь на прецеденты и предлагая конкретные меры наказания. Для новосибирской пятёрки, чьё поведение явно было предметом исследования, это было не просто выступление, а прямое обвинение. Их оскорбления были не попыткой оценить, а инстинктивной защитной реакцией. Новосибирцы чувствовали, как почва уходит из-под ног, и пытались вернуть контроль, используя привычные им методы травли.

— СУКИ, ЗАМОЛЧИТЕ! КАК ВЫ СМЕЕТЕ?! — истерически заорала Ксюша, в глазах которой уже стояли слёзы. Это была ярость, а не капитуляция. — Алексей Александрович, Евгений Евгеньевич, сделайте что-нибудь! Кто им дал право освистывать студента?! Это неэтично!

Дмитриев, прекративший свистеть, нагло ответил:

— Мы — преподаватели! Приехали на аккредитацию! Имеем право оценивать студента! И ваша работа — говно!

— Наглый свист, оскорбления без причины и попытки сорвать выступление студента оценкой не являются и не имеют отношения к «аккредитации», — отчеканила Свиридова, пытаясь вернуть ситуацию в правовое русло. — Вы не на концерте и не в театре, чтобы так себя вести, хотя и там это запрещено.

— Мне плевать, Ирина Петровна, — огрызнулся Дмитриев.

Тем временем Алёна, возвращавшаяся в университет, чтобы забрать свои документы, которые по её просьбе подготовила Аня Никулина, шла по коридору, погружённая в свои мысли. Действовать через Аню Алёна решила лишь потому, что понимала, что Свиридова после всего, что произошло, не станет заниматься её документами или намеренно их потеряет или затянет процесс. Доверие к Ане, как к человеку, который не стал бы смиряться с действиями новосибирцев, было выше. Она уже чувствовала вкус свободы, но что-то не давало ей покоя. Сквозь двери аудитории 315 она вдруг услышала громкий, пронзительный десятипалый свист, топот и крики. Голос Ксюши Ефимовой, полный отчаяния и ярости, прорвался сквозь шум. Алёна остановилась как вкопанная.

«Ксюша... Это же Ксюша. Они её травят. Твари!» — пульсировало в её мозгу. Она тут же вспомнила свой первый нервный срыв, который пережила из-за этих людей и их вмешательства в её съёмки в фильме. Свист звучал неприятно и резал её нутро, как осколок стекла.

«Это не критика. Это не оценка. Это… это подлость. Низкая, животная подлость, несанкционированное освистывание. Так освистывает только самое грязное, самое отвратительное быдло, которое не имеет ни права, ни мозгов, чтобы просто слушать. Так освистывают, чтобы растоптать, унизить, заставить человека почувствовать себя куском дерьма, как они заставляли меня чувствовать себя… — эта мысль остро пронзала мозг Романенко. — Хуй там. Я не уйду. Не сейчас. Я-то вырвалась, девчонки вроде тоже, а эти сволочи уже на новую жертву перешли… Блядь, даже эта сраная Молоткова свистит! Она же взрослая женщина, доктор наук! Какое же она ёбаное быдло! Женщина не должна свистеть никогда! Это акт презрения и низкопробной агрессии, недостойный человека с дипломом магистра юриспруденции! Моя боль дала мне силу, но я не могу позволить, чтобы они создали новую травму! Я возьму их грязный свист и оскорбления и оберну их против них. Я покажу этим блядям, что такое настоящий, легитимный террор!».

Свобода могла подождать. Сначала нужно было навести порядок. Свобода должна быть завоёвана, а не просто взята. Она почувствовала, как внутри неё просыпается нечто хищное, холодное и решительное. «Я не уйду, не защитив Ксюшу! Вот сделаю это, тогда уйду!» — подумала Алёна.

Она бросилась в туалет, быстро нанесла на губы алую помаду, которую всегда носила с собой для таких «специальных операций», достала из рюкзака парик и натянула его на голову. Затем она надела прямо на футболку своё красное платье Леди Икс.

«В пизду, не буду раздеваться! — решила она. — Это демонстрация. Я иду в бой. Неважно, что подо мной. Важно, что я — это я, одетая в униформу возмездия. Платье поверх футболки — это символ, что я надела эту роль поверх своей сути, не изменив ей, не раздеваясь перед ними в прямом и переносном смысле. Я здесь не для шоу, а для войны».

Она вернулась к двери аудитории. Напряжение в коридоре было осязаемым.

Ксюша за дверью, задыхаясь, кричала:

— Ублюдки, я на вас всех в суд подам! Вы мне не помешаете!

— Попробуй, шлюха! — ответил ей Рогов. — Мы тебя зароем живьём!

— Это вас всех убьют! Всех до единого! — парировала Ксюша. — Вот увидите, сейчас сюда ворвётся кто-нибудь, и вы все трупы!

Алёна закрыла глаза. Стук её сердца был единственным звуком, заглушающим шум, создаваемый врагами. Она щёлкнула ножом-бабочкой в своей руке, открывая лезвие. Её лицо окаменело, а взгляд стал холодным и смертоносным.

Перед тем, как открыть дверь аудитории и войти, Алёна сказала себе:

— Ну всё, сейчас они у меня доиграются в «злобных критиков». Это было их последнее злодейство! Я им их свистелки заклею раз и навсегда.

И эти слова были сказаны уже не голосом Алёны Романенко, а ледяным, властным тоном Леди Икс.

Затем она прошептала себе, давая отсчёт:

— Три… Два… Один…

Ксюша вжала голову в плечи, как будто готовясь к тому, что её начнут закидывать помидорами, как вдруг дверь аудитории распахнулась с грохотом, и на пороге, словно призрак отмщения, появилась Алёна в образе Леди Икс. В её глазах горел холодный, смертоносный огонь, а в руках она сжимала что-то блестящее — изящный нож-бабочку. Её внезапное, драматичное возвращение заставило всех в аудитории замереть, включая новосибирских преподавателей, чьи лица исказились от ужаса и осознания того, кого именно они только что спровоцировали своими выходками.

— МОЛЧАТЬ! Что за хуйня у вас тут?! — взорвался её властный голос, от которого дипломат Дмитриева даже подскочил.

Никто не ответил ей.

— Что за наглое освистывание студента без видимой на то причины здесь происходит?! — спросила Алёна, глядя в глаза пятёрке новосибирцев. В её взгляде было требование объяснения.

— Лариса Вадимовна... Вы… Вы… — попытался что-то сказать Тихонов.

— Я, как куратор всего потока уголовного права, контролирую правила поведения и этики, — привычным тоном Лары Бариновой пропела Романенко. — Простите, не представилась. Лариса Вадимовна Баринова, практикант-универсал. Алексей Александрович, простите, какого хера тут происходит?

— Происходит именно, как вы выразились, наглое освистывание студента без видимой на то причины, — констатировал Сергеев. — Притом с бухты-барахты.

— Это же нарушение этики, — холодно произнесла Алёна. — Ксюшенька, подождите секунду, сейчас они заговорят по-другому. Или замолчат навсегда. Стоит мне только щёлкнуть ножом-бабочкой.

Она села на парту перед Дмитриевым и приняла соблазнительную позу:

— Разве я вас не предупреждала, Афанасий Александрович? Разве вам не говорили, что буллинг студентов будет караться?

— Я… Мы… Мы просто оценивали работу! Это наше право! — замямлил Дмитриев.

— «Свистели, как ёбаное быдло, топали ногами и орали всякую чушь» теперь называется оценкой?! Это ваше право?! — осадила усача Алёна, помахивая ножом-бабочкой, лезвие которого угрожающе блеснуло от солнечного блика. — Ещё один свисток или крик, ещё одно оскорбление с вашей стороны, ублюдки, и я вас всех на ремни порежу, ясно?! Прямо здесь и сейчас! Я не посмотрю, что вы якобы преподаватели. Я над вами имею больше власти, чем ваши начальники где-то за три пизды. У меня есть на вас компромат, причём много его. И я не боюсь его использовать!

— Ларисочка Вадимовна... Вы такая… — кокетливо зашептала Молоткова, потянувшись к Алёне.

— Руки, сука! Не смей меня трогать! — резко хлопнула Молоткову по руке Романенко. — Ксюшенька, продолжайте. Я их контролирую. Слово даю, они больше не пикнут. А для госпожи Молотковой у меня есть кое-что. Отдельно.

Ксюша, ярость которой сменилась триумфом, вернулась к выступлению, понимая, что она под надёжной защитой. Она с упоением вещала о возможном усилении мер административного наказания посредством частичного использования уголовных мер, о предлагаемых изменениях уголовного и административного законодательства, которые, на её взгляд, изменили бы правовую систему в лучшую сторону, и так далее. И ни один «аккредитатор» не издал ни звука, явно пугаясь Алёниного ножа.

Как только Ксюша закончила выступление, Сергеев тут же, пользуясь моментом тишины, провозгласил:

— А теперь я бы хотел услышать вопросы нашей своеобразной комиссии по теме. Есть ли вопросы к Ксении Сергеевне?

В аудитории воцарилась звенящая тишина. Никто из новосибирской пятёрки не издал ни звука. Они сидели, бледные и оцепеневшие, их взгляды были прикованы к Алёне в образе Леди Икс, которая, не отрывая от них холодного, смертоносного взгляда, играючи вертела в руке блестящий нож-бабочку. Атмосфера была настолько напряжённой, что, казалось, искры летали в воздухе.

— Вопросов нет? Тогда контрольный, — улыбнулся Алексей Александрович. — Какова высшая, самая строгая мера административного наказания в рамках уголовного права, на ваш взгляд, Ксения Сергеевна, и что нужно для её исполнения?

— Из всего мной перечисленного в рамках предлагаемых изменений... — Ксюша с готовностью кликнула на слайд с мерами наказания. — Самой строгой мерой наказания является ограничение конкретных действий. А при рецидиве и нарушении ограничительного запрета... Я бы вменила сколько-то лет лишения свободы без права условно-досрочного освобождения.

— Максимум какой? — спросил явно добравшийся до сути Дмитриев, хоть и с язвительным тоном.

— Для таких, как ты, хуесосов, три пожизненных. Без условий освобождения. Итого сто двадцать лет, — съязвила в ответ Ефимова, чувствуя свою победу.

— Перебор, блядь! Ты хоть понимаешь, что ты сказала, шлюха?! — взорвался Рогов, не выдержав.

— Нельзя так про свою мать говорить, — осадила его Ксюша.

— В смысле?! — опешил Рогов.

— В хуисле, — Алёна толкнула вскочившего было Рогова, да так, что он приземлился на стул. — Сидеть на месте, ублюдок, и не рыпаться! Ваш вердикт, Алексей Александрович?

— К защите допущена, — ответил, словно выстрелил из револьвера, Сергеев. — Без вопросов. Переделывать ничего не нужно.

— Всосали, уроды?! Не получилось унизить?! Ваша игра окончена, «маэстро», — зыркнула горящими глазами на пятёрку новосибирцев Ефимова, победно вытаскивая флешку из ноутбука. — Спасибо, Алексей Александрович.

Ксюша покинула аудиторию. Алёна встала с парты, эффектно стёрла помаду, сняла парик и... начала медленно снимать красное платье. Под платьем оказалась чёрная футболка с принтом Depeche Mode. У всех в аудитории упали челюсти.

— АЛЁНА?! — воскликнули все в один голос.

— А вы кого ждали, Черепашек-ниндзя? — хохотнула Романенко. — Вас наебали так же, как вы пытались наёбывать всех в этом псевдо-университете. Вас наебал человек, которого вы по предварительному сговору пытались унизить. После такого я просто обязана создать канал на YouTube и снять разоблачение этой сраной шараги, в котором обосру вас всех. И да... Насчёт перевода на другой факультет я... погорячилась. Я... Забираю на хуй документы. Я больше НИКОГДА не буду учиться. Ни здесь, ни где-либо ещё. Ни в какой шараге. Меня это всё заебало. Меня заебала эта система, эти правила, это блядство. Вы добились своего. Хотели меня выдворить, заявляя, что якобы я шизичка и аморальная? Получайте, суки. Моё место на вашем сраном факультете вакантно.

— Что вы делаете, Алёна Дмитриевна?! — откровенно обалдела Свиридова.

— Заткнись, шлюха лже-аккредитаторов! — раскрыла нож-бабочку Алёна. — Тебя я порежу первой за то, что ты их покрывала! И меня оправдают, потому что убийство в состоянии аффекта таковым не считается! И мне никто не имеет право впаять исправительные работы. Они скорее сами будут их выполнять.

Она щёлкнула ножом-бабочкой, убирая лезвие.

— Ну, вопросы ко мне — раз... Вопросы ко мне — два... — начала чеканить Романенко. — Вопросы ко мне...

И тут её оборвал Евсеев.

— Алёна, у меня есть вопрос. С чего ты решила, что тебя пытаются выдворить? — спросил Евгений Евгеньевич.

— А с хера ли эти пять выблядей лезли к моему режиссёру? — ответила вопросом на вопрос Романенко. — Пытались сорвать мне съёмки, угрожали ему, говорили про мою аморальность?! Называли меня шизофреничкой?! Чё ответите, а?!

— Это нужно было... — начал Тихонов.

— Для того, чтобы вас всех в итоге на хуй послали? — съязвила Алёна, перебивая его. — Вас послали. И вы просто обязаны туда пойти. И я благодарна Максиму за то, что он не пошёл у вас на поводу, уроды. Он настоящий человек, в отличие от вас, блядские чинуши. И все эти перевоплощения, «свидания», угрозы, хитроумные планы и прочее, даже та «стрип-лекция» для Молотковой — это был мой способ показать вам, что я, в отличие от вас, тварей, настоящий человек! Я имею право сниматься в тех фильмах, в которые меня берут, и ни одна мразь институтская мне не смеет указывать!

— А почему ты заявляешь, что не будешь учиться больше нигде? — снова обратился к Алёне Евсеев.

— Потому что я на хую вертела этот якобы нужный диплом, — решительно и холодно ответила Романенко. — Я хочу сниматься, танцевать, писать музыку, работать в любимом «Неоне», а не сидеть, как ебанашка, в аудиториях до ночи, слушая бред и хамство сборища хуесосов, которые ничего из себя не представляют, не представляли и никогда не будут представлять. Увы, у меня есть жизнь, в отличие от вас, представителей рассадника бюрократии, коррупции и панибратства.

— Алёна... Ты... — начал было Евсеев, пытаясь возразить.

— Пошёл на хуй! Не лезь ко мне! — Алёна показала Евсееву средний палец.

— Алёна... Так нельзя... — снова начал Евсеев.

— На хуй, сказала, пошёл, ёбаный пособник террористов, которые унижают студентов. Скоро всей вашей шараге, всей вашей грёбаной системе кирдык, — с интонацией Данилы Багрова произнесла Романенко. — Я вам всем козьи рожицы устрою. Поняли?!

— Алёна... — начала было Свиридова.

— ХУЁНА! — завопила Романенко. — Я больше для вас не существую, мрази! А вы — для меня!

Она закинула платье на плечи и вышла из аудитории, шарахнув дверью с такой силой, что она чуть не слетела с петель.

— Психичка... Ну, психичка! — цыкнул языком Костенко.

— Мамаша твоя психичка! А ты — кусок говна! — толкнул Геннадия Савельевича Сергеев, подойдя к нему максимально близко. Костенко от такого маневра упал со стула и ударился головой об парту.

— Андрей Сергеевич, пишите, пожалуйста, бумагу об официальном завершении этой липовой аккредитации. И об официальном отстранении этих «преподавателей» от какой-либо деятельности в нашем вузе, — произнесла Свиридова.

— Да, конечно. Я попрошу свою секретаршу Софью заняться этим.

Новосибирская пятёрка сидела, подавленная и униженная, понимая, что их игра окончена. Они приехали, чтобы унижать, а в итоге были уничтожены.

Алёна зашла в деканат. Аня Никулина, молодая секретарша с добрыми глазами, уже ждала её с подготовленными документами. Рядом с Аней стояли Полина Иващенко, Даша Корнеева и Катя Морозова. Лица второкурсниц были напряжены, но в их глазах горела та же решимость, что и у Алёны.

— Алёнка! — все три второкурсницы бросились в объятия Романенко.

— Любимые мои! — Алёна крепко обняла подруг, нежно прижимая их к себе. Ей подсознательно хотелось укрыть их от всего зла, что творилось в стенах факультета, потому что она их любила. — Вы что здесь делаете?

— Мы тоже забираем документы, — заявила Катя Морозова, крепко сжимая руку Алёны. — Мы с Дашей и Полиной, пока ты там... наводила порядок, посовещались и приняли решение. Мы больше не хотим в этой шараге учиться. Особенно после того, что случилось с тобой и Ксюшей, с Надей и другими. Нас тошнило от этих новосибирцев с самого начала этой фальшивой «аккредитации», а эта сраная Свиридова...

— Мы решили, что лучше пойти в никуда, чем продолжать терпеть этот ад, — добавила Даша, и её обычно мягкий голос звучал твёрдо. Она уткнулась Алёне в плечо, и та ласково погладила её по волосам, ощущая нежность и родство этих хрупких душ.

— Мы, кстати, тоже на гуманитарный хотели, но поняли, что это не выход, — улыбнулась Полина, прижимаясь к боку подруги. — Лучше кино, музыка, танцы, творчество!

Алёна бросилась на шею Ане и крепко обняла её.

— Спасибо тебе, Анечка... За всё...

Алёна приняла у секретарши тяжёлую папку с документами. На вид она была лёгкой, но Алёне почему-то казалось, что она весит невероятно много. Это был груз чужих ожиданий, амбиций и разочарований, который она наконец-то сбросила с плеч. Аня с сочувствием смотрела на Алёну.

— Алёнка, ты точно уверена? — спросила Аня, поправляя очки. — А вы, девчата? Может, ещё подумаете? У вас же талант, столько перспектив…

— Нет, Ань, — Алёна покачала головой, чувствуя, как с души падает камень. — Я поняла, что юриспруденция — это не моё. Я здесь только из-за Полины, своей сестры, и её стремления сделать юристкой и меня. А теперь… — Алёна горько усмехнулась. — Теперь я понимаю, что могу жить своей жизнью. Своим сердцем. И девчонки тоже. А я без своих самых любимых людей никуда не пойду. У нас как заведено: куда я, туда Полиночка с Дашенькой и Катюшей.

— Алён, вот ты отчисляешься, а они только от этого выиграют! — тихо произнесла Аня. — Да, Свиридова хотела тебя убрать, но она сама потом будет жалеть, потому что объект для издевательств ушёл! Она Катьку Тихонову тоже использует! Я сама слышала, как они с Катей про тебя шептались! Про твои успехи в кино, про фильм!

— Я, блядь, так и знала! Я предвидела, ёбаный свет! — со злобной ухмылкой кивнула Алёна, поняв, что оказалась права в своих догадках. В её голове тут же вспыхнула яркая, триумфальная картина.

Она увидела, как стоит на красной дорожке у входа в кинотеатр «Аврора». Рядом Полина в подаренном ей Алёной платье, они обнимаются и смеются. Алёна наклоняется, и они с Полиной радостно и страстно целуются в губы, лаская тела друг друга, а потом едят мороженое. Сзади них постер «Девушки-судьбы», а рядом куча народа: Максим Рыбников, Игорь Радаев, с которым Алёна наконец подружилась и укрепила свой статус его фанатки, вся команда клуба «Неон»: Люба, Вика Мартынова, второй бармен Влад Дудин, Настя Лапина и Лиза Малинина, а также любимые подруги из университета: Надя Степанова, Люда Казакова, Аня Никулина, секретарша Быковского Соня Никитенко и Даша с Катей, которые смеются и кричат «Ура!». Среди толпы Алёна видит бледного Толю Смирнова, который тоже приехал на премьеру. Он наслаждается компанией Алёны и сотоварищей и с восхищением что-то вещает на камеру о фильме. Наконец, у служебного входа стоят новосибирские преподаватели. Они выглядят жалко, их лица серы, они в дешёвых, потрёпанных костюмах. Они не могут пройти на премьеру, потому что их не пускает охрана.

Алёна поднимает бокал шампанского, смотрит прямо на них и тихо, торжествующе произносит:

— Сосать, суки! Ваша игра окончена, а моя только началась! Моя боль стала золотом.

Рядом с пятёркой стоит Катя Тихонова, но её все игнорируют, как будто она бледная тень.

— А ещё Катька, сука, с этим лысым родня! Не знаю только, какая родня, но всё-таки! И я не ебу, что Свиридова ей обещала, но Катька явно играет против тебя!

— Ань, вот извини за мат, но мне кристально поебать, кто он ей там! — прервала Алёна поток речи Ани. — И эта белобрысая недотраханная лесбиянка мне до пизды! Она мне никто и была никем с первого курса. Я знала, что эта змея рано или поздно вылезет из своего террариума и начнёт мне гадить.

Подумав с минутку, Алёна снова спросила:

— Ань... А кто мне поможет? И юридически, и по-человечески оборониться от Катьки и ко? Ну, типа, от попыток мести, шантажа, клеветы, попыток втереться в доверие… Я ж их игры разоблачила, плюс этих пятерых унизила, как малолеток. Я ведь теперь совсем одна...

— По-человечески... — задумалась Аня. — Лучшая помощь — это общение с жертвой буллинга этой пятёрки в Новосибирске, Толей Смирновым. Ну, и композитором «Девушки-судьбы». С этим твоим Игорем Радаевым... Я с ним в комментариях к его видео общалась, он классный. Отзывчивый обзорщик, который активно взаимодействует с аудиторией. Плюс у тебя вон девчонки есть, Серёжа Захаров, старшие ребята. А вот насчёт юристов... Я тебе дам несколько контактов, это всё Нижний Новгород. В НиНо топовые юристы, работают с разными отраслями права.

Аня достала блокнот, вырвала листок и написала три имени и номера телефонов: Никон Иванович Свитко, Раиса Алексеевна Львовская и Дмитрий Аристархович Жалин.

— С последним я знакома, — проговорила Алёна, глядя на листок. — Дмитрий Жалин... он занимался вопросами финансового права по делу Димы Проклова, бывшего мужа моей знакомой, секретаря нижегородского Минюста Виолетты Сажиной. Он мне очень помог тогда. Спасибо, Ань. Эти номера мне могут пригодиться. Если встречусь с Игорем вдруг вживую, то обязательно всё ему расскажу! И то, если он всё это от кого-нибудь не узнает.

Алёна сделала глубокий вдох, после чего пересчитала все свои документы, подоткнула папку и поправила рюкзак, и они с Катей, Дашей и Полиной вышли из деканата.

Алёна не чувствовала сожаления. Только свободу. В рюкзаке лежали папка с компроматом, её документы, красное платье и нож-бабочка Полины, символ готовности к любым испытаниям. Впереди её ждали большое кино, музыка, танцы, любимый клуб и новая жизнь, которую она собиралась строить сама, без чужих правил и унижений. Она была готова ко всему. И она знала, что те, кто посмел встать у нее на пути, пожалеют об этом до конца своих дней.

Алёна шла по Пушкинской, наслаждаясь свежим воздухом и ощущением абсолютной, новообретённой свободы. Весь груз унижения, чужих амбиций и навязанных правил свалился с её плеч, оставив лишь лёгкую, пьянящую пустоту, которую она собиралась заполнить творчеством и собственной волей. Она чувствовала себя человеком, который только что сбросил тяжкие оковы рабства. В этот момент Алёна вспомнила, как невыносимо давила на неё папка с учебниками на первом курсе, когда она шла на занятия. Этот физический вес символизировал всю тяжесть чужой жизни, которую ей пытались навязать. «Больше никакой тяжести. Только моё тело, мой дух и моё искусство. Они пытались сделать из меня серое, безликое существо, но я выбрала огонь. Я выбрала себя», — промелькнула мысль в её голове.

В наушниках играла песня Игоря Радаева «О девушках», которую он сочинил на 8 марта 2018 года в честь праздника. Это был жёсткий, но жизнеутверждающий рэп на минусовку какого-то трека Ice Cube. «Девушки — лучшее, что в мире есть! Пальцев не хватит достоинств всех счесть! Их нужно уважать и ценить, тогда они будут вас любить!» — вещал голос Игоря в припеве, настраивая Алёну на победный лад. Этот трек стал для неё гимном собственного достоинства, которое она отстаивала во время фальшивой аккредитации в университете и выиграла своим отчислением.

— 6 мая 2019 года... — сладко сказала себе Алёна, вдыхая воздух полной грудью. — День окончания этой фальшивой аккредитации. А я слышала, мол, тринадцатого хотели закончить. А хуй там. Пусть позорятся. Доаккредитовались, сволочи!

Она тут же отправила голосовое сообщение Вике Мартыновой, в котором её голос был полон волнения и триумфа:

— Вик, помнишь, я вам с Настей не так давно обещала повторить тот стриптиз? Так вот, я повторю. Сегодня. Я официально забрала документы, и мои любимые девчонки, Полина, Даша и Катя, сделали то же самое! Мы свободны! Это нужно отметить, как следует!

Она сделала паузу, чтобы насладиться моментом, а затем добавила с характерной для Леди Икс дерзостью и стальными нотками в голосе:

— И сегодня я сделаю это не для какой-то там ёбаной Молотковой, а для вас, для всех, кто меня любит и поддерживает! Я хочу, чтобы это был победный стриптиз. Стриптиз-триумф. Я станцую так, чтобы вы поняли: Алёна Романенко больше никогда не будет делать то, что ей говорят! Я буду делать только то, что хочу сама! Я — своя судьба!

Повернув в переход, где был канал, по которому плавали кораблики, а сейчас плыл большой пароход, Алёна пошла по Лиговскому проспекту. Песня к тому моменту сменилась на песню «Девушка по городу» группы «Ю-Питер». Соло гитары Юрия Каспаряна и вокал Вячеслава Бутусова уносили Алёну в какую-то загадочную даль, полную удовольствия и предвкушения. Так она и дошла до дома.

Наскоро приняв ванну, Романенко переоделась, положила платье и парик в сумку и вышла из дома, чтобы немного погулять перед тем, как отправляться в клуб. 

Гуляла Алёна где-то до семи часов, позволяя своим мыслям обрести твёрдость и ясность. Она обдумывала план действий, оттачивая не только движения для танца, но и слова, которые сегодня должны были прозвучать со сцены. Это должна была быть публичная казнь репутации её университетских врагов.

Вернувшись в квартиру, Алёна почувствовала, что её тело требует движения. Она включила любимую музыку для стрип-пластики, тот самый трек с жёстким, гипнотическим битом, под который она делала упражнения на занятиях по гимнастике, и начала разминаться. Она не просто готовилась к танцу, она готовилась к психологическому поединку. Каждое растяжение, каждый изгиб тела был напоминанием о той силе и контроле, которые она обрела, вырвавшись из плена юридического факультета.

«Я не шизичка и не аморальная. Я — богиня, которая умеет владеть собой и своим телом. А они — серая плесень, которая умеет только травить. Сегодня я покажу, кто из нас — быдло!» — думала она, глядя на своё отражение, в котором уже проступали черты Леди Икс.

Она надела под платье красный комплект белья из тончайшего кружева, который всегда давал ей ощущение уверенности, тайной власти и жгучей сексуальности. Глубокое декольте маечки и трусики с высоким вырезом подчёркивали её идеальную, натренированную фигуру, каждый изгиб которой был свидетельством её воли. Платье Леди Икс, казалось, само ждало момента, чтобы снова превратить Алёну в неуязвимый мстительный образ. Наконец она достала нож-бабочку и положила его во внутренний карман сумки — не как оружие, а как талисман. Символ её остроты и готовности к защите.

Клуб «Неон» встретил её привычным полумраком, гудящей музыкой и знакомыми лицами. Она прошла к барной стойке, где уже стояла Вика Мартынова с неизменной широкой улыбкой.

— О, наша сбежавшая юристка! Я получила твою голосовуху. Ты, блядь, огонь! — Вика подмигнула.

— Спасибо, Вик, — Алёна устало опустилась на высокий стул и встряхнула своими волосами. — А теперь мне, пожалуйста, налей что-нибудь... Очень крепкое и очень красивое. Мне нужна дерзость.

Вика, не задавая лишних вопросов, кивнула Насте, которая сидела с ноутбуком и занималась звуком, а сама смешала что-то яркое, алкогольное и зажигательное, украсив бокал долькой апельсина.

— Вот тебе «Кровавый Триумф», моя Леди Икс. Пей до дна, иди и унижай. Настя уже готовит твой трек, — прошептала Вика, в глазах которой горело неподдельное восхищение и гордость за подругу. Настя, сидевшая с ноутбуком, подняла большой палец вверх в предвкушении. Вика и Настя видели в Алёне не просто танцовщицу и официантку, а символ неповиновения. Вика чувствовала гордость за подругу, которая выбрала свободу, а Настя была готова обеспечить идеальный саундтрек для мести. Они были её молчаливой поддержкой и соучастницами.

Алёна сделала большой глоток. Жидкий огонь обжёг горло, но тут же наполнил её уверенностью и адреналином. Она поставила бокал на стойку и пошла за сцену, чтобы переодеться.

Вернувшись на сцену уже в образе Леди Икс, Алёна подошла к шесту. Она услышала, как Вика объявляет её выход:

— Перед вами… Леди Икс с номером «Прощай, юриспруденция»!

Зазвучал трек, который Алёна узнала сразу: это был её собственный инструментальный ремикс на песню «Russian Girls» группы «Комбинация», сделанный в более танцевальном стиле. Она закрыла глаза, почувствовала ритм, поймала своё дыхание и начала выступление. Это был не просто танец, это была история освобождения. Её движения, отточенные на занятиях по танцам и стрип-пластике, были властными, медленными и чувственными. Она скользила по шесту, её тело извивалось, словно хищная кошка, разрывая цепи. Она не просила внимания — она требовала его, и зал с готовностью отдал его ей. Толпа замерла, зачарованная её силой и грацией. Восхищённые возгласы, вздохи и аплодисменты тонули в грохоте музыки.

В разгар номера, когда Алёна, расстегнув платье, медленно стягивала его с плеч, демонстрируя идеальную фигуру и красный кружевной комплект, она почувствовала себя на вершине мира. В её сознании вспыхнула горячая, дерзкая фантазия: «Я не просто танцую для них — я танцую для Полины, для Нади, для себя! Я — чистый, неразбавленный секс, который они хотели подавить. Я — огонь. Пусть эти завистливые твари видят, что они потеряли, пытаясь меня сломать. Этот красный кружевной комплект — скальп, снятый с их лживой морали. Сегодня я — богиня триумфа, и все, кто здесь, поклоняются моей свободе и моему телу! Моя красота — это моё оружие, а моё тело — храм, а не объект для их грязных суждений! Я хочу, чтобы они видели каждый изгиб моего тела, видели его силу и дерзость, видели, что в этом акте нет ничего постыдного, а есть только победа. Я хочу, чтобы они захотели меня, чтобы осознали, что они этого никогда не получат. Пусть их зависть сожрёт их изнутри!».

В этот момент раздался резкий, фальшивый свист в два пальца, но как будто усиленный в два раза.

Алёна инстинктивно вздрогнула от знакомого, режущего звука, который напомнил ей недавнюю травлю Ксюши Ефимовой, но тут же продолжила танец, как будто ничего не произошло. Этот неумелый, шипящий свист был так жалок по сравнению с ревущим восхищением толпы, что утонул, словно капля воды в океане. Неумелость свиста отражалась в его слабости, нечёткости и полной неспособности пробиться сквозь клубный шум и мощные эмоции толпы. Это был жалкий писк, а не громкий, оглушительный, хулиганский свист.

В зале, недалеко от сцены, стояли неизвестно как попавшие в клуб Катя Тихонова и Ирина Петровна Свиридова. Они прошли в клуб, движимые мстительным, иррациональным желанием не позволить Алёне одержать финальную победу. Они явно решили, что Алёна, демонстративно отбросившая их власть, должна быть унижена публично. Им не нравилось всё: её свобода, её красота, её талант, то, что она выбрала творчество, а не систему, и особенно тот факт, что сцена, которую Катя устроила в столовой, а также то, что их застукала за сексом в деканате Аня Никулина, обернулось для них позором на факультете. Ими двигало желание отомстить за личный провал и унижение, переложить свою боль на Алёну. Они решили использовать самый неэффективный метод — шумовой террор, не понимая, что в среде, где Алёну ценят, это не сработает.

Их лица были искажены злобой. Они свистели изо всех сил, стараясь заглушить музыку, но их усилия были тщетны. Они быстро поняли, что их неумелый свист здесь абсолютно ничтожен. Видя, как Алёна их игнорирует, они почувствовали себя невидимками, лишёнными власти. Чем громче они кричали, тем более ничтожными себя ощущали, потому что Алёна даже не удостаивала их взглядом, продолжая свой триумфальный танец. Их грызла обида и осознание поражения: они не смогли сломить её ни как студентку, ни как артистку. Злость переросла в панику, а затем в истеричное бессилие.

— Позор! Шлюха! Идиотка! Тебе место в тюрьме! — кричала Свиридова срывающимся от бессильной ярости голосом.

— Изменщица! Стриптизёрша! Ты меня предала ради этой шлюхи Иващенко! — визжала Катя, в словах которой звучала не только злоба, но и ревность, уязвлённое самолюбие и осознание того, что Полина Иващенко со второго курса во всём превзошла её для Алёны, потому что была более красивой, ценной и стала настоящей семьёй, чего Катя не смогла добиться.

Алёна до последнего старалась не обращать внимания, но вдруг Вика, стоявшая за барной стойкой, сделала ей знак, указывая глазами вглубь зала. Алёна повернула голову, увидела Катю и Свиридову, и её губы изогнулись в холодной, хищной усмешке.

Тут же, рядом с ними, стояла Надя Степанова, которая пришла поддержать Алёну. Она, как было известно Алёне, тоже отчислилась: обнаглевшая Свиридова начала проявлять к ней свои лесбийские наклонности и домогаться.

— Закрой пасть, белобрысая недотраханная лесбиянка! — закричала Надя, не выдержав, прямо в лицо Тихоновой, ставя её на место и защищая Алёну.

— О, пришли те, которые недавно трахались на столе в деканате! Ну, щас я им устрою стендап! — со смехом сказала Алёна. Она направилась к барной стойке, подняла бокал и осушила его залпом.

Затем Романенко посмотрела на Настю.

— Зайчонок, выведи погромче микрофон, — с улыбкой кивнула она Лапиной, затем сосредоточилась и принялась считать про себя: — Сто… Сто десять… Сто двадцать…

Остановилась Алёна на цифре сто шестьдесят пять — это был темп трека Игоря Радаева «Walk of Lady in Red» из фильма, который она запомнила навсегда после первого танца под него.

Она взяла микрофон. Настя подняла громкость микрофона в программе. Алёна обвела взглядом зал, и её голос, ледяной и властный, как у Леди Икс, пронзил тишину, вызванную остановкой Настей музыки. Стоявший прямо рядом со сценой Вова Буханкин, преподаватель Алёны по гитаре, научивший её аранжировке, округлил глаза в предвкушении, понимая, что сейчас будет что-то немыслимое.

— Вов, снимай! Это нужно задокументировать! — попросила Алёна, и Буханкин тут же включил камеру на своём телефоне и начал снимать происходящее.

— Ребят, — холодно, даже спокойно произнесла Алёна, прервав танец, — тут моя бывшая подруга-шлюха, родственница лысого аккредитатора, и её сутенёрша, моя уже бывшая деканша. Они тут устроили балаган, и мы сейчас его будем сворачивать.

Катя и Свиридова, опешившие от неожиданного внимания, попытались неумело быковать на Алёну, переходя в контратаку.

— Алёна, послушай меня! Ты не понимаешь! Полина хочет тебя использовать! Я хочу тебе добра! — пыталась урезонить её Катя, голос которой дрожал от страха и неискренней заботы.

— А пизды ты не хочешь? — саркастически прорычала Алёна в микрофон, и толпа засмеялась.

Алёна сделала драматическую паузу, глядя прямо в побелевшие лица Кати и Свиридовой. Вова Буханкин снимал крупным планом.

— Катенька, Ирина Петровна. Вы называете меня шлюхой? Вы обвиняете меня в измене? — голос Алёны был спокойным, но в нём звенела сталь. — Посмотрите на себя. Вот кто уж настоящая шлюха, так это ты, Катя. Ты продала нашу дружбу, нашу группу, наши общие идеалы ради призрачной карьеры, которая в один миг может закончиться, ради того, чтобы лизать жопы чиновникам, этим пародиям на преподавателей вроде твоего лысого родственника-аккредитатора. А ты, Ирина Петровна, твои действия в деканате, твоё покрывательство и домогательства, твои попытки унизить студентов... Ты не просто сутенёрша, ты — подстилка быдла, которое мы сегодня выгнали из вуза.

Алёна перевела взгляд на толпу:

— А теперь о главном. Я никогда не любила Катю Тихонову. Я никогда не хотела быть юристкой. Это была прихоть моей старшей сестры, Полины Романенко, которая сама профессиональный юрист процессуального права. Но уже и она начинает понимать, да и я понимаю, что это полная хуйня, несмотря на то что Полину Вероника Рыбальченко, её начальница, которой, кстати, обоссанная Свиридова тоже домогалась, насколько я знаю, в этом смысле не поддерживает! Вся эта ваша юриспруденция, всё это ебучее образование — это гнилая система. А вот Полина Иващенко из 217-й группы — она во всём лучше Кати. Она красивая, искренняя, она и её подруги — моя настоящая семья. А ты, Катя? Ты некрасивая, тупая и продажная! Ты — несексуальный, завистливый призрак, который никогда бы не смог так же, как я, танцевать и красиво раздеваться, потому что у тебя нет ни грамма искренней, живой энергии! У тебя только зависть! Иди на хуй со своими фальшивыми словами о добре!

Алёна виртуозно сыпала матерными ругательствами и аргументами, не давая оппоненткам и слова вставить. Её речь была безупречной, как юридический вердикт.

— Алёна Дмитриевна, почему вы материтесь? — вдруг вернулась к официальному тону Свиридова, пытаясь вернуть контроль, что выглядело нелепо.

— А вы что, не хотите поучаствовать в матолимпиаде? — с издёвкой спросила Алёна.

Свиридова, ослеплённая гневом и желанием хоть в чём-то победить, кивнула:

— Я... я согласна!

— Тогда... Пять плюс пять — на хуй иди опять! — отчеканила Алёна, и толпа взорвалась аплодисментами, восторженными криками и смехом.

Когда толпа стихла, Алёна снова приблизилась к микрофону.

— А теперь, Ирина Петровна, о том, что вы тут недавно творили с Катенькой, — Алёна посмотрела прямо на Свиридову, а затем на Катю. — Я знаю, что вы ебались на столе в деканате.

— Это ложь! Клевета! — попыталась оправдаться Свиридова с побелевшим лицом. Катя лишь закрыла лицо руками, тихо всхлипывая.

— Ложь? Клевета? — Алёна усмехнулась. — Настя, сделай погромче!

Настя, сидевшая с ноутбуком, нажала несколько кнопок. На большом экране, который висел за сценой, внезапно появилось видео. Это был ролик, снятый с незаметной камеры: Аня Никулина, которую всегда раздражала Свиридова, поставила скрытый телефон в деканате, предвидя подобное. На видео, хоть и снятом с не самого удачного ракурса, было отчётливо видно, как Свиридова и Катя Тихонова, задыхаясь от страсти, со стонами занимаются сексом прямо на столе в деканате.

Зрители в клубе разделились: часть толпы, включая команду «Неона» в лице Влада Дудина, который ловко орудовал шейкером в другом конце барной стойки, Лизы Малининой, завсегдатая клуба Паши Лукина, лучшего друга Алёны, и других постоянных посетителей, взорвалась смехом и криками, направленными на униженных Катю и Свиридову. Их реакция была смесью шока, возмущения и дикого, циничного веселья. Другая часть зала, менее знакомая с клубной атмосферой, стояла, оцепенев от увиденного и услышанного.

Свиридова и Катя смотрели на экран, и на их лицах была смесь тотального ужаса, безнадёжности и бессильной ярости. Они были выставлены напоказ, их самые постыдные секреты стали публичным достоянием.

— Это монтаж! Это неправда! — прохрипела Свиридова, забыв о своём учёном статусе. Катя же, рыдая, отвернулась от сцены. Её реакция была особенно сильной, так как вся её тщательно выстраиваемая маска «порядочной» студентки, которая скрывала её истинную, завистливую сущность, рухнула.

Алёна воспользовалась моментом, когда музыкальный фон стих. Она подняла микрофон.

— Надюш, иди сюда, моя дорогая! — Алёна протянула руку к Степановой, стоявшей в первом ряду.

Надя, сияя от восторга, вышла из толпы и поднялась на сцену. Алёна крепко обняла её.

— Ирина Петровна, Катенька. Вы сказали, что я шлюха? — голос Алёны был громким, но теперь в нем звучала победная нежность. — А вот и моя настоящая семья. И мы сейчас покажем, что это ВЫ шлюхи, а не мы с моей любимой Надюшей.

Алёна посмотрела на Надю, и они, чтобы окончательно отправить Катю и деканшу в нокаут, крепко поцеловались в губы. Это был долгий, демонстративный поцелуй, полный сестринской любви и циничного вызова. Катя Тихонова и Свиридова просто стояли с открытыми ртами. Лица Кати и деканши исказились от чистейшей, жгучей ревности, которая была страшнее любого физического удара. Услышав обращение «любимая Надюша», Катя почувствовала себя окончательно преданной и отвергнутой, осознавая, что её место в сердце Алёны занято, и Алёна даже не пытается скрыть эту связь. Катя попыталась возразить, еле слышно, сквозь рыдания:

— Я… Я не… Я тоже хочу быть…

Но её жалкий лепет утонул в грохоте музыки и шуме, и никто не обратил внимания на её протест.

Алёна, прервав поцелуй, резко повернулась к Кате, не отстраняясь от Нади, и ледяным тоном, прорезавшим крики толпы, отчеканила в микрофон:

— Не будешь, Тихонова. Я тебя не люблю. И не любила никогда. Заруби это себе на своём ебучем носу, который тебе скоро кто-нибудь сломает.

Свиридова при виде поцелуя, а также услышав слова «любимая Надюша», побледнела от омерзения, смешанного с завистью и унижением. Она понимала, что Алёна не просто поцеловала другую девушку; она сделала это, чтобы публично прервать связь с их лицемерной, извращённой системой ценностей, и именно это выражение нежности стало последним гвоздём в гроб их авторитета.

Зрители снова зааплодировали и одобрительно закричали, реагируя на поцелуй. Для них это был акт освобождения и окончательной победы над лицемерной моралью.

Алёна со смехом отстранилась от Нади.

— Диме потом своему скажи, что целовалась со мной, может, он тоже попробовать захочет, — сказала она Степановой.

Алёна снова повернулась к микрофону, подняв руки и глубоко вдохнув.

— И последнее, что я хочу вам сказать! — крикнула она, и Настя сделала громкость на максимум. — ПОШЛИ НА ХУЙ!

Крик Леди Икс, усиленный динамиками, был оглушительным и властным. Он не просто напугал Свиридову и Катю, он заставил их физически вздрогнуть и отшатнуться, словно от удара.

В этот момент голос подал Паша Лукин, наслаждавшийся вечером и вишнёвым напитком.

— Тём, сюда говно из СПбГУ пролезло! — позвал он Артёма Чернова, стоявшего в зале. Артёма на фейсконтроле сменял Никита Кузин, второй охранник.

Артём тут же направился к Кате и Свиридовой.

— А ну, пошли на выход! Вы тут представление устроили, а это не театр! — заявил Артём, схватив Свиридову за руку, игнорируя её возмущённый писк.

— Сначала вести себя и не лизать жопы чужакам научитесь, а потом суйтесь в топовые заведения! — насмехалась Надя Степанова, которая спрыгнула со сцены и встала у незаконно вторгшихся в клуб визитёрш на пути.

Толпа, мимо которой Артём и подошедший к нему Влад Дудин, закончивший готовить индивидуальный коктейль по запросу одного из клиентов, вели униженных Катю и Свиридову, начала издеваться. Зрители кричали вслед им оскорбления, кидали в них бокалы, смятые салфетки и смеялись.

Реакция толпы была похожа на то, как бывшие поклонники Иисуса Христа издевались над ним, когда их настроили против него. Эти люди, видимо, сначала уважали Свиридову и спокойно воспринимали Катю, но теперь, увидев их лицемерие и постыдное поведение, они с той же силой обрушили на них свою ярость и презрение.

Свиридова, потерявшая остатки достоинства, пыталась отбиваться:

— Я декан юридического факультета! Вы все ещё пожалеете! Я засужу вас всех!

Катя же шла, уткнувшись в пол. Её рыдания сливались с насмешками толпы. Из клуба её и Свиридову буквально вышвырнули, да так, что они врезались в фонарный столб.

На сцене Алёна и Надя, смеясь, начали победный танец. Это был уже не стриптиз, а весёлый, зажигательный номер, полный экспрессии и эмоций. Они праздновали свою свободу.

После номера Алёна подошла к бару. Паша Лукин протянул ей стакан вишнёвого напитка.

— Прими мои поздравления, Леди Икс! Это было… эпично! — Он поднял свой бокал.

— Спасибо, Паш. Без тебя я бы не справилась, — ответила Алёна, чокаясь с ним.

Осушив бокал, Паша со смехом сказал ей:

— Вот что-что, а свистеть эти шлюхи не умеют! Даже в этом оказались никчёмными!

Алёна, полная адреналина, вышла на улицу. Первым делом она позвонила Ане Никулиной.

— Анечка, ты не поверишь, что произошло! Твоё видео... оно взорвало клуб! — возбуждённо начала Алёна. — Катя и Свиридова заявились ко мне на стриптиз, пытались меня освистать, обзывали шлюхой, а я им в ответ всё высказала, показала твоё видео и с Надей Степановой поцеловалась. А потом их выгнали, как собак!

На другом конце провода Аня рассмеялась:

— О, Алёнка! Это просто фантастика! Ты жесть! Я тебе говорила, что они не умеют свистеть! Да и какое они имели право, с таким-то «бэкграундом»? Ты абсолютно права. А что касается того, что было в их головах... Думаю, они просто не могли пережить, что их власть над тобой кончилась, и ты стала свободной и счастливой, пока они тонут в своей же грязи. Катя, наверное, думала, что вернёт тебя к себе, убедит, что Полина — зло, а она — добро. Ею двигала чистая, неразбавленная ревность и зависть. И конечно, она не могла переварить, что Полина Иващенко для тебя лучше и красивее.

— Да, да! Я ей так и сказала! И про её несексуальность! — с победным смехом воскликнула Алёна.

— Вот и отлично. Они унизили сами себя. И запомни: свистеть они не умеют и не имеют права. Ты — звезда, а они — просто жалкий шум, — заверила Аня.

Повесив трубку, Алёна сделала ещё один глубокий вдох. Настало время для контрольного выстрела. Она нашла в телефоне номер Василия Дмитриевича Свиридова, мужа Ирины Петровны, который ещё и был у Алёны консультантом по административному праву.

— Василий Дмитриевич, добрый вечер. Алёна Романенко беспокоит.

Голос Свиридова был удивлённым, но ровным:

— Алёна? Я вас слушаю. Что-то случилось?

— Случилось. Я хочу вас попросить строже контролировать вашу супругу и её ебанутое, быдляцкое поведение. Вы знаете, что произошло в вузе? А в клубе сегодня?

Алёна в холодных, юридически точных формулировках описала Свиридову всю ситуацию: фальшивую аккредитацию, унижение студентов, то, как Ирина Петровна покрывала новосибирскую пятёрку, а затем сегодняшнюю сцену в клубе. Она не упустила ни одной детали: ни неумелого свиста, ни попытки унизить её, ни сцены с видео.

— Вы этого не знали, Василий Дмитриевич, но ваша жена — поехавшая лесбиянка. И она домогалась не только меня, но и Нади Степановой, и, по слухам, даже начальницы моей сестры, Вероники Олеговны Рыбальченко, блистательного юриста. Это не просто «случилось», это систематическое злоупотребление властью и аморальное поведение.

Василий Дмитриевич слушал молча. В его голосе, когда он наконец ответил, сквозила ледяная ярость и глубокое унижение.

— Алёна Дмитриевна, я... Я вам обещаю. Я проконтролирую её. Я не допущу, чтобы моя фамилия была замешана в этом позоре. Спасибо вам за информацию.

— Имейте в виду, Василий Дмитриевич, — холодно продолжила Алёна, её голос был твёрже стали. — Если Ирина Петровна позволит себе что-то подобное, или снова будет навязываться и пытаться загладить вину... Я имею полное право её убить. И меня оправдают, потому что это будет убийство в состоянии аффекта. Пусть она это знает.

— Я понял вас, Алёна Дмитриевна. Я передам ей это.

Алёна сбросила звонок. Впервые за долгое время она почувствовала себя абсолютно защищённой. Её месть была завершённой.

16 мая, спустя десять дней после своего триумфального отчисления и победного стриптиза, Алёна решила первым делом связаться с тем самым новосибирским студентом Толей Смирновым, которого унижали её враги. Она все дни после отчисления активно смотрела его видео на канале «Мозговой», пытаясь понять его как личность: его острый ум, его сарказм, его непримиримую борьбу с университетским лицемерием. Она видела в нём родственную душу — борца, который, как и она, выбрал информационную войну против системы. Она знала, что он, как и Игорь Радаев, обзорщик, и думала, что Толе будет интересно узнать о том, что она отчислилась и поставила на место его врагов. Ей хотелось поделиться своей победой с тем, кто, как она чувствовала, понимал её боль и методы борьбы.

Она записала ему ВКонтакте голосовое сообщение:

— Толь, привет, это снова Алёна. Я тебе шестого числа не рассказывала, хотела, чтобы это было сюрпризом. Я ушла из этого гадюшника под названием СПбГУ. Но давай начнём вот с чего. Как у тебя дела?

Ответ от Смирнова пришёл довольно быстро, и в его голосе, обычно насмешливом, сквозила раздражённая усталость и почти ярость. Алёна тут же поняла, что-то пошло не так.

— Алёна, привет. Дела, скажем так... юридически напряжённые. Я тут, блядь, завалился на пересдаче по уголовному праву, причём с треском! И кто завалил, ты угадаешь? Твой любимый, мать его, Дмитриев!

Толя сделал глубокий, полный негодования вдох, который прозвучал в записи как звук ножного насоса.

— Поставила, короче, эта блядь усатая мне неуд за ответ, «как по книжке», про классификацию состава преступления, запугала комиссией, обозвала бедным родственником, всю мою 704-ю составом преступления! Я его на хер послал и пригрозил, что Солдатову пожалуюсь!

Алёна слушала и чувствовала, как её лицо медленно озаряет хищная улыбка. Она была рада перспективе новой, более масштабной битвы.

«Значит, этот усатый хрен решил, что сможет и дальше безнаказанно унижать людей, даже после того, как я устроила разнос ему и его друзьям. Он думает, что его «победа» над Толей останется без последствий? Что ж, пора посмотреть, что за скелеты прячутся в шкафу у этого «блестящего» преподавателя», — подумала Алёна, ощущая прилив адреналина, знакомого ей по сцене в клубе. Она знала, что информационная война — её конёк и что нет ничего слаще, чем обнаружить фальшь там, где пытаются казаться безупречными. Её мотивом была не просто месть, а праведный гнев против лицемерия, которое душило свободных людей.

Алёна тут же открыла ноутбук, сосредоточенно стуча по клавишам. Ей было достаточно информации от Смирнова, чтобы начать полномасштабное расследование.

— Ага, смотрим. Дмитриев Афанасий Александрович, восьмое марта тысяча девятьсот девяносто четвёртого года рождения... Это, конечно, не уголовное право, но я не юрист, а мастер находить правду в Сети, — пробормотала она себе под нос, скрестив пальцы над клавиатурой, как перед началом охоты. Она чувствовала себя детективом, вооружённым только Интернетом и интуицией.

Сначала поисковики выдали скучные ссылки на разные профили и научные статьи, но Алёна не сдавалась. Она использовала разные комбинации, включая дату рождения и родной город, о котором она помнила из давних сплетен. И вот, спустя полчаса упорных поисков, она наткнулась на нечто, что заставило её откинуться на спинку стула от удивления и торжества.

Всплыли старые, полузабытые материалы и комментарии с региональных новостных сайтов и форумов.

— Вот это да… Факультет режиссуры в Государственном университете культуры имени Антона Пулемётова, до 2014 года просто ИГУК, то есть Ипинбасский государственный университет культуры. Местонахождение: Ипинбас, столица республики Безбашмак… Непризнанного государства на границе России и Азербайджана, — начала рассуждать изумлённая Алёна. — Так-так-так…

Она продолжила копать, переходя по разным ссылкам и собирая пазл. Информация складывалась в невероятную историю, достойную сюжета плохого кино. Дмитриев учился на режиссёра с 2012 по 2016 год и был отчислен прямо во время защиты диплома 24 июня 2016 года из-за того, что по собственной халатности перепутал флешки и вместо своего дипломного фильма, боевика «Майкл против Новикова», повествующего о противостоянии эмоционального обозревателя из низов Интернета по имени Дмитрий Новиков и токсичного топового видеоблогера Майкла Онегина, которого в миру звали Михаил Онегин, поставил перед всей комиссией и присутствующими пошлый видеоклип. Отчисление произошло с подачи преподавателя режиссуры Бориса Емельяновича Чеснокова и, что немаловажно, с лёгкой руки декана факультета, Андрея Семёновича Сковородкина. Они не дали ему ни малейшего шанса на повторную защиту или исправление. Это был настоящий позор.

— Значит, он сам — режиссёр-неудачник, человек, которого публично унизили за пошлость. И теперь он пытается отыгрываться на студентах-юристах, проецируя свою несостоятельность на других. А главное — он ненавидит творчество, которое его погубило, и боится разоблачения, — сделала вывод Алёна, и её решимость усилилась.

Алёна углубила поиски, сосредоточившись на дальнейшей карьере Дмитриева. Вскоре она нашла ещё более грязные подробности, объясняющие его странное поведение и неожиданный поворот в карьере.

— Ха! Вот оно! В начале этого года он каким-то чудом «получил» режиссёрский диплом. А «чудо» это зовут Михаил Игнатьевич Лукьянов, старый делец, который когда-то «помогал» студентам с курсовыми и дипломами за скромное вознаграждение. То есть наш «блестящий» преподаватель юридического права попросту купил свой диплом, чтобы скрыть позорное отчисление с режиссуры!

Она фыркнула от отвращения и продолжила изучать карьеру Дмитриева.

— А дальше что? 2017-2018 годы. Армия и устройство в МВД. И тут начинается самое интересное. Он поступает на работу, имея законченное юридическое образование с того же юрфака НГУ и степень магистра, но... его продвижение в МВД было слишком быстрым. Старший лейтенант за год? Не бывает такого, разве что только в сказках каких-нибудь. В пересказе Алисы Матвеевой, например. Значит, и здесь не обошлось без коррупции.

Она нашла упоминания в комментариях, намекающие на то, что Дмитриев подкупил начальство в отделе кадров, чтобы получить погоны и звание, используя деньги, предположительно, со своей монетизации на YouTube. Вся его карьера, от «творческой» до «правовой», была построена на лжи, подкупе и фальшивых регалиях.

Алёна триумфальным и твёрдым тоном заговорила в следующем голосовом сообщении для Смирнова:

— Толь, сядь, если стоишь. У меня для тебя бомба. Ты не просто завалился по уголовному праву. Ты завалился перед фальшивым юристом и неудавшимся режиссёром из непризнанного государства! Я раскопала всё.

Алёна, не сбавляя темпа, выдала Смирнову всю собранную информацию, делая акцент на самых позорных моментах, чтобы усилить эффект: режиссура, отчисление за пошлый клип, поддельный диплом через Лукьянова и покупка звания старшего лейтенанта в МВД.

— Дмитриев Афанасий Александрович — это человек-подделка. Он позорно отчислен с режиссуры в Ипинбасе, его диплом режиссёра — купленный фейк, а погоны в МВД — чистая коррупция. Ты можешь это использовать в своём противостоянии! Грозись, что сольёшь эту информацию его руководству в МВД и ректорату НГУ, а также в Интернете. Ты, Толь, можешь его уничтожить, и у тебя есть все основания. Эта усатая блядь не имеет никакого морального права преподавать тебе уголовное право! Дерзай!

Отправив это сообщение, Романенко удовлетворённо опустилась на диван и погрузилась в просмотр своих любимых обзоров Игоря Радаева. Чувство завершённости и глубокого, циничного удовлетворения наполнило её. Она не проиграла систему — она обнажила её гнилые внутренности, используя её же оружие. Теперь ей предстояло начать новую жизнь, но для начала она дала бой ещё одному своему врагу, поставив жирную точку в этой истории.