Правило приюта ( рабочее название ) (гет)

Пролог. Та, кто отказалась

Петунья Дурсль открыла входную дверь ровно в 6:47 утра.

Она почти не спала. Дадли резались клыки третью ночь — он орал, капризничал, ничего не ел. Вернон храпел так, что тряслись стены. А ей казалось, что если она не выспится, то просто сломается. Организм работал на автомате: встать, покормить, успокоить, принести газету.

Газета. Надо принести газету.

Она шагнула на крыльцо.

И остановилась.

У порога стояла корзина. Плетёная, не новая, но чистая. Внутри — серое в синюю полоску одеяло. И ребёнок.

Ребёнок сидел, держась за края корзины. Не плакал. Просто смотрел на неё снизу вверх.

Волосы у него были чёрные. Лохматые, торчали в разные стороны — будто он только что проснулся и даже не думал приглаживаться.

Но глаза…

Зелёные. Яркие, почти светящиеся на сером утреннем свету.

Петунья узнала этот цвет. Она помнила его тридцать лет — с тех пор, как маленькая сестрёнка впервые посмотрела на неё из кроватки.

Она не охнула. Не закричала. Просто перестала дышать.

На дне корзины лежал лист плотной бумаги. Не бумаги — пергамента. Слишком гладкого, слишком тяжёлого, с чернилами, которые пахли странно: травой, старой пылью и чем-то чужим.

Она развернула его.

Текст был там. Она видела его чётко — старомодные буквы, ровные строки.

Потому что она была сестрой Лили. А Лили была ведьмой. И магия — как бы Петунья ни ненавидела это признавать — имела к ней отношение. Достаточно, чтобы читать их письма.

Уважаемая Петунья.

С глубоким прискорбием сообщаю вам, что ваша сестра Лили и её муж Джеймс были убиты прошлой ночью.

Их сын Гарри выжил. Вам, как его ближайшей кровной родственнице, я доверяю его защиту.

Магия, заключённая в крови вашей сестры, будет жить, пока Гарри может называть ваш дом своим.

Прошу вас. Помните о том, что я просил вас помнить.

С уважением и надеждой,

Альбус Дамблдор

Лили мертва.

Лили — младшая, любимая, та, кто получила всё и уехала в свой замок, забыв, что у неё есть сестра.

Мёртва.

А её сына теперь присылают сюда. Ей. Как будто она обязана.

Ребёнок в корзине шевельнулся. Протянул к ней руку — пухлую, с ямочками на костяшках.

— Ма, — сказал он неуверенно. Искал мать, которая не придёт.

У Петуньи перехватило горло.

Она посмотрела на этого мальчика. Чёрные вихры. Лилины глаза. Тонкие пальцы, которые так и тянулись к ней.

А потом услышала из дома крик.

Дадли проснулся. Её сын. Такой же годовалый, такой же требующий.

Она едва справляется с одним. Что она будет делать с двумя?

Она не спала нормально почти год. Иногда ей казалось, что она плохая мать, потому что хотелось просто закрыться в ванной и не выходить.

А теперь этот. Чужой. С его магией и мёртвой матерью, которую она так и не простила.

— Я не могу, — прошептала она. — Прости. Я просто не могу.

Она зашла в дом.

--

Два часа спустя. Приют Корам, Блумсбери

Она не думала всю дорогу. Если бы дала себе хотя бы минуту подумать — разрыдалась бы и развернулась.

Корзина стояла на пассажирском сиденье. Гарри не плакал. Только иногда тянул руку в её сторону.

Петунья не брала его на руки. Боялась, что если возьмёт — не сможет оставить.

Корам оказался старым зданием из красного кирпича. Чистым, но суровым.

Она поставила корзину у дверей. Достала из кармана обычный листок бумаги и шариковую ручку. Написала:

Мальчика зовут Гарри Поттер. Ему около года. Родители умерли. У него больше нет родственников, которые могут о нём заботиться. Пожалуйста, защитите его.

Не подписалась.

Потом вытащила пергамент Дамблдора. Посмотрела на него. Сунула обратно в корзину — пусть будет с ним.

Эту бумагу сотрудники приюта не прочитают. Даже если возьмут в руки. Для них она будет выглядеть как просто старый лист с красивыми, но бессмысленными завитушками. Или вовсе пустым. Потому что их не связывала с магией кровь — ничья.

Петунья знала это. Знала, как знала многое другое об их мире. И оставила письмо там, где магия спрячет его от посторонних глаз.

Гарри снова посмотрел на неё. Зелёными глазами. Лилиными глазами.

Петунья выпрямилась. Ударила дверным молотком три раза. Быстро пошла к машине.

Дверь открылась, когда она заводила двигатель.

Она не обернулась.