Правило приюта : Камень (гет)

Пролог. Та, кто отказалась.

Петунья Дурсль открыла входную дверь ровно в 6:47 утра. Время отпечаталось в голове не по воле, а по привычке: в эти дни она ловила взглядом каждую цифру, будто если цифры будут одни и те же, то и мир останется прежним, не сорвётся в ту тёмную пропасть, куда, казалось, катился уже третью ночь подряд.

У Дадли резались клыки — он орал, капризничал, ничего не ел. Вернон храпел так, что тряслись стены, и этот ровный, оглушающий гул только подчёркивал, как сильно ей не хватает тишины. Хотя бы пяти минут. Настоящей. А ей казалось, что если она не выспится, то просто рассыплется на части. Организм работал на автомате: встать, покормить, успокоить, принести газету.

Газета. Надо принести газету.

Она шагнула на крыльцо и остановилась, и в этой внезапной неподвижности было что‑то отчаянное, будто, пока она не двигалась, ничего плохого не могло случиться.

У порога стояла корзина. Плетёная, не новая, но чистая. Внутри — серое в синюю полоску одеяло. И ребёнок.

Он сидел, держась за края корзины. Не плакал. Просто смотрел на неё снизу вверх.

Волосы у него были чёрные, лохматые, торчали в разные стороны — будто он только что проснулся и даже не думал приглаживаться.

Но глаза…

Зелёные. Яркие, почти светящиеся на сером утреннем свету.

Петунья узнала этот цвет. Она помнила его с тех самых пор, как маленькая сестрёнка впервые посмотрела на неё из кроватки.

Она не охнула. Не закричала. Просто перестала дышать, и тишина, которая прежде казалась невыносимой, вдруг стала густой, тяжёлой, словно воздух превратился в воду и мешал сделать вдох.

На дне корзины лежал лист плотной бумаги. Не бумаги — пергамента. Слишком гладкого, слишком тяжёлого, с чернилами, которые пахли странно: травой, старой пылью и чем‑то чужим.

Она развернула его.

Текст был там. Она видела его чётко — старомодные буквы, ровные строки. Потому что она была сестрой Лили. А Лили была ведьмой. И магия — как бы Петунья ни ненавидела это признавать — имела к ней отношение. Достаточно, чтобы читать их письма.

«Уважаемая Петунья…»

Слова ложились на грудь, как холодные монеты — тяжёлые и неумолимые. Лили мертва. Младшая, любимая, та, кто получила всё и уехала в свой замок, забыв, что у неё есть сестра. Мёртва. А её сына теперь присылают сюда. Ей. Как будто она обязана.

Ребёнок в корзине шевельнулся. Протянул к ней руку — пухлую, с ямочками на костяшках.

— Ма, — сказал он неуверенно. Искал мать, которая не придёт.

У Петуньи перехватило горло.

Она посмотрела на этого мальчика: чёрные вихры, Лилины глаза, тонкие пальцы, которые так и тянулись к ней. В этом жесте было столько доверия, столько слепой надежды, что от него становилось почти больно.

И тут из дома донёсся крик.

Дадли проснулся. Её сын. Такой же годовалый, такой же требующий.

Она едва справляется с одним. Что она будет делать с двумя?

Она не спала нормально почти год. Иногда ей казалось, что она плохая мать, потому что хотелось просто закрыться в ванной и не выходить.

А теперь этот. Чужой. С его магией и мёртвой матерью, которую она так и не простила.

— Я не могу, — прошептала она. — Прости. Я просто не могу.

Она зашла в дом.

Два часа спустя. Приют Корам, Блумсбери.

Всю дорогу она не думала. Если бы дала себе хотя бы минуту подумать — разрыдалась бы и развернулась.

Корзина стояла на пассажирском сиденье. Гарри не плакал. Только иногда тянул руку в её сторону.

Петунья не брала его на руки. Боялась, что если возьмёт — не сможет оставить.

Корам оказался старым зданием из красного кирпича. Чистым, слишком чистым. Пахло хлоркой и казённым мылом — она знала этот запах. Здесь не оставалось места для лишних слов.

Она поставила корзину у дверей. Достала из кармана обычный листок бумаги и шариковую ручку. Написала:

«Мальчика зовут Гарри Поттер. Около года. Родители умерли. Родственников нет. Позаботьтесь о нём».

Не подписалась.

Потом вытащила пергамент Дамблдора. Посмотрела на него. Сунула обратно в корзину — пусть будет с ним.

Эту бумагу сотрудники приюта не прочитают. Даже если возьмут в руки.

Петунья знала это. Знала, как знала многое другое об их мире. И оставила письмо там, где магия спрячет его от посторонних глаз.

Гарри снова посмотрел на неё. Зелёными глазами. Лилиными глазами.

Петунья выпрямилась. Ударила дверным молотком три раза. Быстро пошла к машине.

Дверь открылась, когда она заводила двигатель.

Она не обернулась.

Глава 1. Тот, кто проснулся

Лето 1991 года. Приют Корам, Лондон.

Я резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в груди; гулкие удары отдавались в ушах, перекрывая даже тишину приюта. Потолок был серым, стены — бледно-зелёными, и в воздухе, как всегда, пахло дешёвым мылом, старой краской и кипячёным молоком.

Приют Корам. Спальня на восьмерых.

Я провёл ладонью по лбу и нащупал шрам. Тонкая линия в форме молнии под чёлкой. Не болит. Никогда не болел, сколько я себя помнил. Воспитатели говорили, что это, наверное, след от какой-то младенческой травмы: дети падают, такое бывает. Я знал, что это не так. Но спорить не стал.

Я нашарил очки на тумбочке — старые, с треснувшей дужкой, подклеенной синей изолентой. Надел. Мир обрёл чёткость, будто кто-то смахнул пелену с глаз.

Но перед глазами всё ещё плясали зелёные вспышки.

Женщина кричит.

Мужчина выкрикивает странные слова на языке, которого я не знаю.

Потом — вспышка. Тишина.

— Опять, — прошептал я в пустоту.

Эти сны снились мне сколько я себя помнил. Воспитатели говорили, что «детям снятся кошмары, это нормально». Миссис Харрис, главная по старшей группе, предлагала водить меня к психологу, но в приюте вечно не хватало денег на такие вещи.

Я спустил ноги на пол. Край простыни свесился с кровати, я наступил на него и чуть не упал — привычно, почти не замечая, будто тело помнило эту ловушку лучше, чем я сам.

На стене напротив моей кровати висело немногое: рисунок собаки, которую я видел во дворе, старая открытка от девочки, которую удочерили, — и один листок, самый старый, пожелтевший по краям. А под матрасом, в тайнике, хранился другой.

Я подошёл к стене. Провёл пальцем по выцветшим чернилам:

«Мальчика зовут Гарри Поттер. Ему около года. Родители умерли. У него больше нет родственников, которые могут о нём заботиться. Пожалуйста, защитите его».

Ни имени. Ни адреса. Ни объяснения. Только это.

Когда я научился читать, я показывал эту записку воспитателям. Миссис Харрис тогда пожала плечами и сказала, что ничего непонятного тут нет — меня просто оставили у дверей как подкидыша. Такое бывает.

— А это? — спросил я тогда и достал из-под матраса пергамент.

Он был странным на ощупь — плотным, гладким, непохожим на обычную бумагу. С красивым старомодным почерком. Я видел буквы чётко, они всегда были для меня ясны.

Но воспитательница взяла пергамент, повертела, понюхала и вернула.

— Красивые завитушки, — сказала она. — И почерк хороший. А что там написано-то?

— Вы не видите?

— Там ни слова нет, милый. Просто узор.

Я тогда не понял. Я видел текст: моя мать была ведьмой, какой-то Тёмный Лорд, магия. Но для миссис Харрис эти буквы превращались в бессмысленные росчерки.

Я показал пергамент другим воспитателям. Потом медсестре. Потом священнику, который приходил на Рождество. Никто не видел текста. Только я.

Со временем я перестал показывать. Просто спрятал лист под матрас и доставал иногда, когда никого не было рядом. Чтобы перечитать. Чтобы убедиться, что я не сошёл с ума.

...Тёмный Лорд пал от его руки...

...Магия, заключённая в крови вашей сестры...

...Пожалуйста, защитите его...

Я не знал, кто такой Тёмный Лорд. Не знал, что значит «магия крови». Знал только, что моя мать была ведьмой. И что меня не хотели брать родственники.

А ещё — что я сам умел делать странные вещи.

В прошлом году, когда Томми Браун попытался отобрать у меня очки и сломал дужку, у меня зачесались пальцы — и очки собрались обратно. Дужка стала целой, как новая. Томми смотрел и моргал, а потом сказал, что это «нечестно, ты жульничаешь». Воспитатели решили, что дужка просто отскочила, а не сломалась.

В прошлом месяце я разозлился на повара — тот нагрубил младшим. И вдруг в тарелке у повара оказались живые головастики. Повар перекрестился и уволился через неделю.

Эти штуки случались со мной всегда. Я не знал, как их объяснить. И старался не делать их на людях.

Но сегодня утром, после очередного кошмара, я смотрел на пергамент и думал: может быть, то, что там написано про магию, — правда? И может быть, я сам — один из них?

--

Мне почти одиннадцать. Через несколько недель я ждал чего-то — сам не зная чего. Казалось, что что-то должно было случиться.

Ничего не случалось.

Я уже начал думать, что никакой магии нет. Что всё это — выдумки, пергамент — чья-то глупая шутка, а странные вещи, которые со мной случаются, — просто совпадения.

А потом в приют пришёл необычный посетитель.

--

Это случилось в последнюю неделю июля.

Я помогал на кухне — чистил картошку, когда миссис Харрис позвала меня в кабинет.

— К тебе пришли, Гарри, — сказала она странным голосом. — Очень… необычный человек.

В кабинете, сидя на стуле, который казался слишком маленьким для его роста, ждал старик. Длинные серебряные волосы и борода, сияющие синие глаза за половинчатыми очками, длинная мантия из фиолетового бархата — всё это выглядело настолько неправильно в сером кабинете приюта, что я на секунду подумал, что мне снова снится сон.

Но это был не сон.

— Здравствуй, Гарри, — тихо сказал старик. — Меня зовут Альбус Дамблдор. Я директор школы Хогвартс. Прости, что я так долго тебя искал.

— Школы? — переспросил я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотел.

— Школы волшебства и магии, — мягко ответил Дамблдор. — Понимаешь, Гарри… ты волшебник.

В комнате повисла тишина. Я слышал, как стучит моё сердце, и мне казалось, что это самый странный день на свете.

Глава 2. Тот, кто сказал правду, и тот, кто решил

Кабинет миссис Харрис был маленьким и душным. Пахло старыми бумагами, дешёвым чаем и пылью — тем запахом, который въедается в стены, когда их не проветривают годами.

Я сидел на деревянном стуле, стараясь не вертеться. Напротив меня — старик в длинной фиолетовой мантии. Серебряные волосы и борода падали почти до пояса, и в свете тусклой лампы они казались не просто седыми — они светились.

— Меня зовут Альбус Дамблдор, — сказал старик. — Я директор школы Хогвартс. Это школа для тех, кто умеет колдовать. А вы, Гарри, умеете.

Я не засмеялся. Не спросил: «Вы шутите?» Я просто смотрел в сияющие голубые глаза за половинчатыми очками и ждал.

Дамблдор продолжал: когда у ребёнка обнаруживается магия, обычно отправляют письмо с приглашением. Но я живу в приюте — письмо, должно быть, потерялось. Такое иногда случается. Поэтому он пришёл сам.

— Я ничего не получал, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал.

— Знаю. Поэтому я здесь, — Дамблдор чуть наклонился вперёд. — Я заберу вас в Хогвартс, когда начнутся занятия.

Я помолчал. Слова старика звучали спокойно, будто он рассказывал о чём-то обыденном — о погоде или о том, что на завтрак будет каша. Но внутри у меня всё сжалось.

Дамблдор заговорил снова — о моей матери, Лили, которая была одной из самых талантливых ведьм своего поколения. Об отце, Джеймсе, чистокровном волшебнике. О том, что они были убиты, когда мне было чуть больше года. Тем, кого в их мире боятся называть по имени.

— Как его зовут? — спросил я. Вопрос вырвался сам собой.

Дамблдор помедлил. Я заметил, как дрогнули его пальцы на столе.

— Волан-де-Морт. Но большинство людей не произносят это имя вслух.

— Волан-де-Морт, — повторил я, запинаясь. Слово было холодным и шипящим на языке — чужим, неправильным. — Он убил моих родителей. А что сделал со мной?

— Попытался убить и вас, — ответил Дамблдор. — Его проклятие срикошетило. Вы выжили. Остался только шрам на лбу.

Я машинально коснулся лба под чёлкой. Шрам никогда не болел. Он был просто… там. Как родинка или старая царапина. Я почти забывал о нём. Но сейчас я вдруг почувствовал его — тонкую линию, которую я носил с собой всю жизнь.

— И где он сейчас? — спросил я, опуская руку.

— Исчез. Но не умер окончательно. Рано или поздно он вернётся. И когда это случится — он придёт за вами.

В комнате повисла тишина. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре скрипнула половица. Страшно не было. Было странно. Будто рассказывают про кого-то другого, а не про меня.

— У меня кое-что есть, — сказал я и встал. — В спальне. Под матрасом. Пергамент.

Я выскользнул из кабинета, не дожидаясь ответа, и быстрым шагом двинулся по коридору. В спальне было тихо — все младшие дети уже спали. Я действовал быстро, почти на ощупь, чтобы никто не проснулся. Откинул матрас, достал плотный пожелтевший лист странной бумаги и так же бесшумно вернулся. Сердце колотилось быстрее, чем хотелось бы.

— Вы это видите? — спросил я, протягивая пергамент.

Дамблдор взял его, развернул. Прочитал. Кивнул.

— Да. Это моё письмо. Я написал его десять лет назад. Вашей тёте Петунье.

— Что там написано?

— Я просил её защитить вас. Кровь вашей матери, которая течёт и в ней, могла создать древнюю магическую защиту. Я надеялся, она согласится.

— Она не согласилась.

— Нет. Она оставила вас здесь.

— Почему? — я смотрел на старика в упор, не отводя взгляда.

Дамблдор помолчал. Мне показалось, что старик подбирает слова.

— У вашей тёти тогда только что родился сын, — наконец сказал он. — Она была истощена. Она боялась магии. Она просто… не справилась.

Я опустил глаза. Это звучало как оправдание, но я не понимал — для кого.

— Значит, она не захотела меня растить.

— Да.

— А вы? — я снова поднял взгляд. — Почему вы не забрали меня? Вы же директор. Вы знали про меня. Почему я десять лет рос здесь?

Дамблдор долго смотрел на меня. В его глазах, сияющих голубых глазах, я не увидел ни гнева, ни раздражения — только тихую, почти усталую серьёзность.

— Я думал, что Петунья оставит вас у себя, — сказал он. — А когда понял, что нет — я не знал, где вы.

— Как так?

— Магия, которая должна была защищать вас в доме Дурслей, не сработала — потому что вы никогда не называли этот дом своим. Ваш магический след был слишком слаб, чтобы его отследить. Я узнал, где вы, только недавно.

Я нахмурился. Что-то здесь не сходилось.

— Но вы могли проверить. Могли прийти к тёте и посмотреть — взяла она меня или нет.

Дамблдор не ответил сразу. Он перевёл взгляд на окно, где уже сгущались сумерки.

— Да. Мог. И не пришёл.

— Почему?

— Потому что я ошибся. Я слишком доверял своему плану и недостаточно заботился о том, что происходит на самом деле. Это моя вина.

Я откинулся на спинку стула. Слова старика были спокойными, но от них почему-то становилось холодно.

— А магический детдом? Приют для таких детей?

— Их не существует. В волшебном мире нет детских домов.

— Значит, меня просто некуда было девать.

— Примерно так.

— Вы могли бы забрать меня тогда, — медленно сказал я. — Сразу. И отдать в волшебную семью. У вас есть власть, знакомства, возможности. Или оставить при себе.

Дамблдор помолчал.

— Да. Мог.

— Почему не сделали?

Тишина затянулась. Я слышал, как за окном шуршит ветер, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Старик молчал так долго, что я уже не ждал ответа.

— Потому что я боялся за вашу жизнь, — наконец сказал Дамблдор. — Волан-де-Морт исчез, но его сторонники остались. Они искали вас. В волшебном мире вы бы стали для них мишенью. Здесь, в приюте, никто не подумал бы искать сына Лили и Джеймса Поттера.

— Вы оставили меня здесь, потому что так было безопаснее.

— Да.

— Для кого? Для меня или для вашей войны?

Дамблдор посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде я увидел ответ. Не словами — просто взглядом.

— Для вас, — сказал старик. — Но я понимаю, почему вам трудно в это поверить.

Я замолчал. Внутри у меня всё кипело, как вода в чайнике, который слишком долго стоит на плите. Но снаружи я не дрогнул. Этой выдержке я научился здесь, в приюте: показывать, что тебе больно или страшно, было опасно.

— В школе я могу научиться магии? — спросил я.

— Да.

— И защитить себя?

— В том числе.

— Тогда я поеду.

Дамблдор встал. Его мантия мягко качнулась, и я заметил, как старик чуть пошатнулся, опираясь на стол.

— В сентябре вас встретят. Список вещей пришлют с совой.

Он направился к двери. Я смотрел ему в спину.

— Профессор, — окликнул я.

Дамблдор обернулся.

— Вы сказали, что вы здесь из-за письма, которое я не получил. А если бы я получил? Вы бы не пришли?

Дамблдор помолчал.

— Возможно, нет.

— Тогда почему вы пришли сейчас? Письма всё ещё нет.

Старик посмотрел на меня поверх очков. В его глазах мелькнуло что-то — я не понял, что именно. Усталость? Сожаление?

— Потому что я решил, что так будет правильнее.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я остался один. Я сидел на деревянном стуле и смотрел на пустое место напротив. Где-то в коридоре хлопнула входная дверь — старик ушёл. Миссис Харрис, наверное, ещё долго будет вспоминать сегодняшний вечер. Но мне было всё равно.

Я медленно встал и побрёл в спальню.

Спальня на восьмерых встретила меня привычными запахами — дешёвое мыло, старая краска, чужие тела. Кто-то уже посапывал, кто-то ворочался во сне. Я лёг на кровать и уставился в потолок. Треснувший серый потолок, который я знал с тех пор, как себя помнил.

«Волан-де-Морт», — повторил я про себя. Имя было странным. Пугающим и одновременно каким-то… ненастоящим. Слишком театральным, что ли. Как в тех старых фильмах, которые иногда показывали в общем зале по вечерам.

Убил моих родителей.

Я никогда не знал своих родителей. В детдоме об этом не говорили. В личном деле было написано: «Родители умерли», — и всё. Иногда, когда никто не видел, я представлял их. У женщины должны быть такие же зелёные глаза, как у меня. У мужчины — такие же чёрные, вечно лохматые волосы. Но это были просто картинки в голове, не больше.

А теперь какой-то старик в мантии сказал, что их убил злой волшебник. И что этот волшебник исчез, но вернётся. И придёт за мной.

Это звучало как сказка. Страшная, но всё равно сказка.

Дамблдор мог забрать меня тогда. Не забрал.

Боялся за мою жизнь.

Ошибся.

Не искал.

Я повернулся на бок. Пружины кровати жалобно скрипнули.

Всё это было неправильно. Если я такой важный. Если меня ищут враги. Если я — какая-то «мишень» и «символ». Почему никто не проверил? Почему директор целой школы, который знал про всё это, ни разу за одиннадцать лет не приехал посмотреть — жив я вообще или нет?

«Я решил, что так будет правильнее», — сказал Дамблдор.

Что это значит? Что ему стало совестно? Что письмо на самом деле пришло, но он хотел лично посмотреть на меня? Или что-то другое?

Я не знал. Но я знал другое. То, чему научился здесь, в приюте.

Когда тебе что-то обещают — не верь сразу.

Когда кто-то говорит, что хочет тебе добра, — посмотри, что он делает на самом деле.

А этот старик, Альбус Дамблдор, за одиннадцать лет не сделал ничего.

Я закрыл глаза.

Я поеду в эту школу. Я научусь их магии. Я защищу себя сам. А если Волан-де-Морт и правда вернётся — что ж, значит, я сам с ним и разберусь.

Потому что надеяться на других — глупо. Этому я научился в приюте, и эта привычка ещё ни разу меня не подводила.

Глава 3. Косой переулок

Макгонагалл появилась в приюте ровно в десять утра.

На этот раз она не стала ждать в кабинете. Она вошла в общую гостиную, где я помогал младшим детям собирать игрушки. Её зелёная мантия и высокая остроконечная шляпа выглядели настолько чужеродно среди потрёпанных диванов и старых игрушек, что все дети замерли, глядя на неё во все глаза.

Миссис Харрис выскочила из своей комнаты, поправляя платок на голове.

— Вы, наверное, из той самой школы? Из интерната? Директор Дамблдор говорил…

— Совершенно верно, — сухо ответила Макгонагалл. — Я здесь, чтобы забрать мальчика. Нужно купить форму и всё необходимое.

— Понимаю, понимаю, — закивала миссис Харрис и повернулась ко мне: — Иди переоденься.

— Я и так готов, — сказал я, и в моём голосе не было ни вызова, ни смущения — только спокойная уверенность.

Макгонагалл окинула меня быстрым взглядом: потёртые джинсы, слишком большая футболка, стоптанные кроссовки. Ничего не сказала. Просто кивнула.

— Идём.

--

Мы вышли на улицу, и лондонское солнце ударило прямо в глаза. Я зажмурился и поправил очки, привычно щурясь от яркого света.

— Мы поедем на автобусе? — спросил я, всё ещё не до конца понимая, чего ожидать.

— Нет. Стой спокойно и не дёргайся.

Макгонагалл взяла меня за руку, и в следующую секунду мир дёрнулся, сжался, размазался в цветные полосы. Через мгновение я уже стоял на другой улице. Меня тошнило, перед глазами плыло, и я судорожно вдохнул, пытаясь унять головокружение.

— Это особый способ передвижения, — сказала Макгонагалл, отпуская мою руку. — Тебе пока рано. Со временем привыкнешь.

— Где мы? — спросил я, оглядываясь.

— Чарринг-Кросс-роуд. Видишь вон тот старый паб?

Она указала на грязное кирпичное здание между книжным магазином и музыкальной лавкой. Вывеска гласила: «Дырявый котёл».

— Вывеску видят не все, — пояснила Макгонагалл. — Те, кто не связан с нашим миром, проходят мимо и не замечают.

Она открыла дверь. Внутри пахло старой древесиной и жареным мясом. Несколько человек в длинных мантиях подняли головы, посмотрели на меня и зашептались, переглядываясь. Я почувствовал их взгляды — любопытные, узнающие, почти благоговейные. Это было неприятно.

Макгонагалл прошествовала через паб к маленькому грязному дворику с мусорным баком, ни разу не оглянувшись.

— Профессор, здесь тупик, — сказал я, оглядываясь.

— Глазами нужно уметь смотреть.

Она достала тонкую деревянную палочку и стукнула по одному из кирпичей. Кирпич задрожал, начал двигаться, складываться, раздвигаться — и через несколько секунд передо мной открылась арка.

За аркой была улица. Совершенно невозможная улица.

Я сделал шаг вперёд и замер. Улица была узкой, вымощенной булыжником. Магазины по обе стороны… я никогда не видел ничего подобного. Вывески меняли цвета, мётлы летали в витринах, из одного окна доносилось уханье сов, а из другого — звон котлов. Люди в ярких мантиях сновали туда-сюда; некоторые несли связки деревянных палочек, другие тащили клетки с животными.

— Добро пожаловать в Косой переулок, — сказала Макгонагалл, и в её голосе впервые послышалась лёгкая теплота.

Я не мог вымолвить ни слова. Я просто стоял и смотрел, впитывая это зрелище, пытаясь поверить, что всё это — реальность.

--

У входа нас уже ждали трое: высокая женщина с каштановыми волосами, заплетёнными в хвост; бородатый мужчина с мягкой улыбкой; и девочка примерно одного роста со мной — с густыми каштановыми волосами, большими передними зубами и очень серьёзным лицом.

— Профессор Макгонагалл, — приветствовала женщина. — Мы вас ждали.

— Миссис Грейнджер, мистер Грейнджер, — кивнула Макгонагалл. — Это Гарри Поттер. Он будет учиться вместе с вашей дочерью. Сегодня он пойдёт с нами.

— Очень приятно, Гарри, — сказал мистер Грейнджер. — Я Дэн, это Эмма.

— Привет, — кивнул я, чувствуя себя неловко под их тёплыми взглядами.

Девочка смотрела на меня внимательно, чуть нахмурившись.

— Привет, — сказала она. — Я Гермиона. А ты откуда?

— Из Лондона. Из приюта.

— Из приюта? — Гермиона удивилась. — То есть у тебя нет родителей?

— Нет. Они умерли.

Гермиона на секунду замолчала, потом кивнула, и в этом жесте не было жалости — только понимание.

— Понятно. А ты давно знаешь, что ты волшебник?

— Неделю. А ты?

— Две недели, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалась гордость. — Профессор Макгонагалл приходила к нам и всё объяснила. Мама с папой сначала не поверили, думали, что это розыгрыш. А потом профессор превратила папину кружку в мышь, и они поверили.

— В мышь? — переспросил я.

— Да. А потом обратно в кружку. И кружке ничего не стало.

— Ты проверяла?

— Конечно. Я всегда проверяю.

— Поттер, Грейнджер, не отставайте, — раздалось впереди.

Мы двинулись по мостовой. Макгонагалл шла впереди, Грейнджеры за ней, а мы с Гермионой сзади. Гермиона показала на высокий белый дом с бронзовыми дверьми и спросила, что это. Я пожал плечами — я и сам хотел знать. Гермиона тут же обернулась к Макгонагалл, и та коротко ответила, что это Гринготтс, волшебный банк.

— А кто там работает? — не унималась Гермиона.

— Сама увидишь.

Гермиона переглянулась со мной.

— Интересно, кто? Может, драконы?

— Драконы не работают в банках, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто звучит глупо.

— Да, наверное, — согласилась она.

--

Мы вошли в Гринготтс. В огромном мраморном зале горели сотни свечей, отражаясь в полированных стенах. За длинной стойкой сидели невысокие существа с острыми лицами и длинными тонкими пальцами.

— Вон они, — шепнула Гермиона. — Кто это?

— Гоблины, — ответила Макгонагалл. — Они управляют банком.

Гермиона открыла рот, но, поймав строгий взгляд профессора, передумала задавать вопрос.

Один из гоблинов проводил нас вниз, посадил в маленькую тележку. Миссис Грейнджер вскрикнула, когда тележка рванула с места. Я вцепился в поручни, а Гермиона крутила головой, пытаясь рассмотреть каменные своды, мелькающие за спиной.

— Гарри, смотри! Как быстро!

— Вижу, — ответил я, стараясь не выдать головокружения.

Тележка остановилась у массивной каменной двери. Гоблин открыл её длинным ключом, и внутри открылись горы монет — золотые, серебряные, бронзовые.

— Поттер, — сказал гоблин. — Твои средства.

Я ничего не понял, пока Макгонагалл тихо не пояснила: деньги оставили мои родители. Я могу взять столько, сколько нужно, остальное останется здесь. Я взял мешочек, тяжёлый и тёплый, и почувствовал, как в груди шевельнулось что-то странное — будто кто-то, кого я никогда не знал, протягивал мне руку через годы.

— А у меня есть деньги? — спросила Гермиона у родителей.

— Мы всё обменяли наверху, — ответил мистер Грейнджер. — Без тележки.

Гермиона вздохнула.

--

Следующим был магазин палочек. Маленькая пыльная лавка, где тысячи узких коробочек громоздились от пола до потолка. Старик с бледным лицом и большими глазами появился из темноты и назвал меня по имени.

— Откуда вы знаете? — спросила Гермиона, но старик — Олливандер, как он представился — не ответил. Он просто протянул мне палочку, и та не подчинилась. Вторая тоже. Третья, из остролиста с пером феникса, вдруг заискрилась золотом в моей руке, и я почувствовал, как тепло разливается по пальцам, поднимается к локтю.

— Это она, — сказал Олливандер, и в его голосе послышалось что-то, напоминающее благоговение.

Гермиона тоже нашла свою палочку, и мы вышли на улицу, где нас ждали мантии, книги и зверинец. Я остановился у клетки с белой совой — она посмотрела на меня, склонив голову, и я сразу понял: это она. Я заплатил за неё из своего мешочка, чувствуя, как это странное «родители оставили» снова теплеет в груди.

— Как назовёшь? — спросила Гермиона.

— Потом придумаю, — ответил я, хотя уже знал, что это имя придёт само.

--

В конце Макгонагалл собрала всех у выхода и напомнила про платформу девять и три четверти. Грейнджеры пообещали заехать за мной в приют, и я, уставший, но полный впечатлений, пошёл к себе.

Миссис Харрис встретила меня в коридоре, и мы обменялись короткими фразами — она спросила, всё ли купил, я ответил, что да, одежду, книги, и сову. Она посмотрела на клетку, вздохнула и пожелала мне спокойной ночи.

Я поднялся в спальню, поставил клетку на тумбочку и переоделся в пижаму. В голове шумело: Косой переулок, гоблины в тележке, палочка, искрящаяся золотом, Гермиона с её вопросами. И одна фраза, сказанная Макгонагалл в банке: «Родители оставили».

У меня были родители. Не просто люди, которые умерли, а люди, которые думали обо мне. Оставили деньги. Хотели, чтобы я был счастлив.

Я закрыл глаза и уснул под тихое уханье белой совы.

Глава 4. Платформа девять и три четверти

Первого сентября я проснулся раньше всех.

В спальне на восьмерых ещё спали: кто-то посапывал, кто-то ворочался во сне. Серая комната выглядела как обычно — облупившаяся краска, железные кровати, чужие вещи на тумбочках. Я тихо оделся: джинсы, футболка, старая кофта. Новую мантию я убрал в сумку — надевать её пока не хотелось.

Сумка стояла у кровати — расшитая кожаная, с медными застёжками. Внутри лежали книги, котёл, банка с чернилами и перья. Рядом на полу стояла клетка с белой совой. Сова ухала спросонья, но быстро успокоилась.

— Тихо, — шепнул я, наклоняясь к клетке. — Ещё рано.

Я взял сумку в одну руку, клетку — в другую и вышел в коридор. В столовой было пусто, и я налил себе стакан воды, но пить не хотелось — просто нужно было чем-то занять руки.

Через полчаса начали просыпаться младшие. Дети косились на меня и на клетку с совой, но ничего не спрашивали: в приюте не принято было лезть в чужие дела. Томми, с которым я делил комнату три года, подошёл первым, и мы обменялись короткими, почти сухими фразами. «Уезжаешь? — Да. — В ту самую школу? — Ага». Томми кивнул, буркнул «ну, пока» и отошёл. Мы никогда не были друзьями — просто соседи, как и все здесь.

Остальные ребята подходили по одному. Кто-то бросал «пока», кто-то просто проходил мимо. Никто не обнимал, никто не плакал. Я не обижался — я привык. В приюте меня ни ненавидели, ни любили. Я был просто Гарри — тихим мальчиком, который не доставлял хлопот. Всегда помогал, но никогда не лез первым. Никто не ждал от меня чудес, но и плохого никто не желал.

Миссис Харрис вышла проводить меня к дверям.

— Удачи тебе, Гарри, — сказала она, и в её голосе послышалась искренняя теплота. — Надеюсь, у тебя всё получится.

— Спасибо, — ответил я.

— На Рождество, если что, приезжай. Место тебе найдётся.

Я кивнул, хотя не был уверен, что вернусь.

--

Ровно в девять утра у ворот приюта остановилась машина — серая, не новая, но чистая. Из неё вышел мистер Грейнджер, и я, собравшись, вышел навстречу.

— Готов? — спросил мистер Грейнджер, улыбаясь.

— Да.

Мы погрузили вещи. Я сел на заднее сиденье, где уже сидела Гермиона.

— Привет! — сказала она. — А где твоя сова? Белая, красивая.

— Вот, — я показал на клетку.

— Точно. Я её запомнила. Ты придумал ей имя?

— Ещё нет.

— Надо придумать. Обязательно. Я, например, хочу взять кота. Но ещё не придумала имя. Что-нибудь умное.

Машина тронулась. Внутри пахло кофе и ванилью, из радио тихо играла музыка. Гермиона вертелась на сиденье, поглядывая на меня, и после паузы спросила, тот ли я самый Гарри Поттер. Я не понял, что это значит, и она объяснила — Макгонагалл рассказывала про Тёмного Лорда, про мальчика, который выжил, про шрам.

Я помолчал. Мне было странно слышать эту историю от почти незнакомой девочки — будто речь шла о ком-то другом.

— Я ничего об этом не знаю, — сказал я наконец. — Дамблдор говорил про какого-то Тёмного Лорда. Сказал, что мои родители погибли от его руки, а я выжил. Но я не знаю деталей. И вообще ничего не знаю о магическом мире.

— Совсем ничего? — переспросила Гермиона, и в её голосе послышалось удивление.

— Совсем.

Гермиона задумалась.

— Это ужасно — не знать о своих родителях.

— Может быть, — сказал я, глядя в окно. — Я не знаю. Я их никогда не знал.

Она хотела что-то сказать, но передумала, и остаток пути мы ехали молча.

--

Вокзал Кингс-Кросс гудел. Люди спешили к поездам, тащили чемоданы, перебрасывались фразами на бегу. Я никогда не видел такого большого вокзала. Я вертел головой, стараясь не отставать от Грейнджеров.

— Нам нужна платформа девять и три четверти, — сказал мистер Грейнджер. — Макгонагалл сказала: между девятой и десятой.

Мы подошли к платформам. Девятая. Десятая. Между ними — сплошная кирпичная стена.

— Здесь? — Миссис Грейнджер растерялась. — Но это стена.

— Инструкция, — напомнил мистер Грейнджер.

— Я пойду первая, — неожиданно сказала Гермиона и, подойдя к тележке, разбежалась и исчезла в стене.

Миссис Грейнджер охнула, но я, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя, сказал, что всё в порядке, и сам шагнул в стену. Через мгновение я оказался на платформе девять и три четверти — огромной, залитой паром и светом. Над головой висела кованая табличка, а посередине стоял алый паровоз с золотыми буквами на борту.

Грейнджеры вскоре появились следом, и я невольно улыбнулся, глядя на их растерянные лица. Они помогли погрузить вещи, и я нашёл свободное купе, куда тут же юркнула Гермиона.

— Можно я с тобой? — спросила она.

— Конечно.

Мы расположились, и я смотрел в окно, пока Грейнджеры махали с платформы. Поезд свистнул, и в купе вошёл полноватый мальчик с круглым лицом и короткими волосами. Он мял в руках край мантии и спросил, можно ли сесть с нами. Я кивнул.

Мальчик представился Невиллом Долгопупсом, и мы обменялись именами. Невилл, заметив мой шрам, замялся, но я быстро пресёк его вопрос: я ничего не знаю о Тёмном Лорде и вообще о магическом мире. Невилл кивнул с пониманием — его бабушка рассказывала ему многое, но он тоже мало что понял. Гермиона, гордо сообщив, что она магглорождённая, призналась, что прочитала всего несколько книг, а Невилл сказал, что он чистокровный, но колдовать у него получается плохо. Я ободряюще заметил, что сам вообще не умею, и Невилл с облегчением выдохнул.

— Зато научимся, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что Невилл даже улыбнулся.

Поезд дёрнулся и медленно поплыл вдоль платформы. Я посмотрел в окно: вокзал оставался позади, Грейнджеры махали, кто-то ещё плакал, кто-то смеялся.

Я откинулся на сиденье. Впервые в жизни я ехал не в приют и не в больницу. Я ехал в место, где меня никто не знал. Где можно было начать сначала.

Поезд набирал ход.

Глава 5. Замок на горе

Поезд постепенно сбавлял ход, будто нехотя расставаясь с дорогой. Я прильнул к окну: за стеклом сгущались сумерки, и вдалеке, на тёмном силуэте холма, мерцали огоньки — будто кто-то рассыпал по склону горсть золотых звёзд.

— Приехали! — воскликнула Гермиона, вскакивая с места так резко, что едва не ударилась головой о полку. Её глаза сияли, будто она уже видела не просто замок, а все чудеса мира разом. Невилл, напротив, побледнел и вцепился в край сиденья так, что побелели костяшки.

Я неторопливо собрал вещи. Волнение я умел прятать глубоко внутри — в приюте это было не просто привычкой, а правилом выживания. Если покажешь страх, его тут же заметят. А если покажешь радость — её отберут. Лучше оставаться ровным, как гладь воды после брошенного камня.

Мы вышли на платформу, и холодный ветер тут же ворвался под одежду, пробирая до костей. Воздух пах дождём, углём и чем-то древним — будто сама ночь хранила здесь свои секреты.

— Первокурсники! — раскатистый голос ударил по тишине, как гром. — Первокурсники — ко мне!

Я поднял глаза и увидел великана. Тот стоял среди мечущихся фигур, словно скала среди волн: огромный, косматый, в длинном кожаном пальто, пропахшем лесом и дымом. Рядом с такой громадиной даже темнота казалась не такой страшной.

— Хагрид, — донёсся до меня чей-то шёпот. — Лесничий Хогвартса.

— Пошли, пошли, — Хагрид махнул ручищей, и этот жест был таким уверенным, что за ним хотелось идти, даже если не знаешь дороги. — Не отставайте! Здесь темно, а тропинка узкая — один неверный шаг, и кувырком покатишься.

Мы двинулись вниз по каменистой дороге. Гермиона шла впереди, то и дело оборачиваясь, будто проверяя, все ли на месте. Невилл спотыкался на каждом камне, вздрагивая от каждого шороха. Я шёл молча, внимательно глядя под ноги: я привык не доверять ни земле, ни людям — пока не проверишь сам.

Тропинка резко повернула, и вдруг мир распахнулся, как тяжёлая дверь, за которой пряталось чудо.

Я замер.

Замок возвышался над нами — огромный, многоярусный, сотканный из башен, шпилей и стрельчатых окон. В каждом окне горел свет, и казалось, что здание не просто стоит, а дышит, пульсирует, переливается золотом, будто внутри билось живое сердце.

Кто-то рядом ахнул, кто-то выдохнул восторженное «вау». Я просто смотрел. Да, это было красиво. Даже очень. Но в груди не поднималась та детская волна восторга, которую я читал на чужих лицах. Замок был большим, мощным, старым — таким же равнодушным, как лондонские многоэтажки, где окна светятся, но за ними никто не ждёт. Просто вместо бетона здесь был камень, вместо неоновых вывесок — свечи, вместо шума машин — шёпот ветра.

— Поторапливайтесь! — снова прогремел Хагрид. — Лодки ждут!

--

Мы спустились к чёрной воде. На берегу покачивались маленькие деревянные лодки, похожие на забытые игрушки, которые кто-то оставил у края мира.

— По четыре человека! — скомандовал Хагрид. — И не раскачивайтесь, а то все искупаетесь — вода нынче не для купаний!

Я сел в лодку вместе с Гермионой, Невиллом и ещё одним мальчиком, чьего имени я не знал. Лодка мягко оттолкнулась от берега и поплыла прочь. Вода была чёрной и гладкой, как полированный обсидиан, и в ней отражалось всё: небо, огни замка, лица детей. Я смотрел вниз и видел своё отражение — худое лицо, чёрные лохматые волосы, бледный шрам на лбу, похожий на тонкую молнию, которая так и не смогла меня добить.

Над нами нависал замок, огромный и молчаливый, будто наблюдал за нами, решая, достойны ли мы войти в его двери. Лодки плыли почти беззвучно — только вёсла тихо плескали о воду, нарушая зеркальную гладь. Кто-то из ребят затянул: «Осторожно, мы спускаемся...» Невилл нервно хихикнул, Гермиона шикнула на него, но в этом шиканье не было злости — только общее напряжение, которое висело в воздухе, как предгрозовая тишина.

Я смотрел на чёрную воду и не улыбался. Но где-то глубоко внутри шевелилось странное чувство — не радость, не страх, а что-то похожее на ожидание: будто впереди наконец-то начиналось что-то настоящее.

--

Мы причалили к подземному причалу. Хагрид протянул огромную руку и помог выбираться на скользкие камни, холодные и шершавые, будто сами стены замка проверяли нас на прочность. Потом он повёл нас вверх по лестнице, через массивную дубовую дверь, такую тяжёлую, что казалось, будто она помнит все секреты, которые когда-либо шептали у её порога.

— Добро пожаловать в Хогвартс, — тихо сказал Хагрид, и в его голосе было столько тепла, что даже холод каменных стен будто отступил на шаг.

Мы вошли в Большой зал. Огромная комната, уставленная длинными столами, уходящими в полумрак. Тысячи свечей парили под потолком, и он казался настоящим небом — с плывущими облаками и холодными звёздами, которые не гасли даже днём. Ученики старших курсов сидели за столами, поворачивали головы, рассматривали новичков, как рассматривают что-то новое и непонятное, что внезапно появилось в их привычном мире.

Я заметил, что многие смотрят на меня. Они делали стойку, наклонялись вперёд, шёпотом передавали что-то соседям. Это было неприятно — словно я оказался экспонатом в музее, где каждый хотел прочитать табличку у моей клетки.

Макгонагалл поставила перед нами табурет и старую, потрёпанную шляпу.

— Когда я назову ваше имя, вы наденете шляпу и сядете на табурет, — объявила она.

Шёпот стих. Я стоял среди первокурсников и ждал. Я не дрожал. Я просто смотрел на шляпу — старую, заплатанную, с потертостями, которые хранили чужие секреты.

--

Началось распределение.

Катерина Остин стала Равенкло. Лаванда Браун — Гриффиндором. Гермиона, после долгого молчания шляпы, тоже отправилась к алым знамёнам. Дафна Гринграсс, с гордо поднятой головой, спокойно приняла Слизерин, и я проводил её взглядом — в её спокойствии было что-то завораживающее.

А потом объявили Драко Малфоя. Блондин в идеально выглаженной мантии направился к табурету, но по пути свернул ко мне и протянул руку.

— Драко Малфой, — представился он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки — только деловая прямота.

Я пожал его ладонь — чистою, ухоженную, без заусенцев.

— Приятно познакомиться. Удачи на распределении, — сказал Драко и направился к шляпе. Та едва коснулась его головы, и тут же объявила: «СЛИЗЕРИН!»

Драко улыбнулся и с видом победителя направился к зелёному столу. Я проводил его взглядом. Ничего личного. Просто деловой разговор двух людей, которые знали, что мир не всегда будет дружелюбным.

Невилл дрожал, но Гермиона, уже сидящая за гриффиндорским столом, махала ему рукой, и это его чуть успокоило. Его распределили в Гриффиндор после долгой паузы, и он побежал к столу с таким счастьем, что оно казалось почти светом.

А потом объявили моё имя.

Я услышал своё имя — оно пронеслось над столами, как эхо, которое не хотело затихать. Все головы повернулись ко мне. Я не опустил глаз, не замедлил шаг — просто пошёл вперёд, будто знал, что так и надо.

Шляпа опустилась на мою голову, и мир погрузился в тёплую темноту. Но вместо крика Шляпа заговорила у меня в голове — тихо, доверительно:

— Так-так... непростой случай. Ум выживальческий, хитрость осторожная, верность тем, кто заслужил. Смелость терпеливая, не та, что бросается на амбразуру. Ты не хочешь быть здесь, но хочешь. Ты не боишься одиночества. Слава не нужна, власть не нужна — но сила нужна. Чтобы защитить себя. Когтевран — нет, ты не ищешь знаний ради знаний. Слизерин — да, ты амбициозен, но не ради богатства. Хаффлпафф — ты привык трудиться, но доброту считаешь роскошью. Остаётся Гриффиндор.

Я хотел спросить — почему. И Шляпа ответила:

— Потому что ты поступаешь правильно, когда никто не видит. Потому что не сдаёшься, даже когда проигрываешь. Потому что не боишься умереть — боишься, что не успеешь сделать то, что надо. Гриффиндор даст тебе дом. И, может быть, научит доверять.

— ГРИФФИНДОР! — крикнула Шляпа на весь зал.

Я снял её и положил на табурет. Зал гремел аплодисментами. Я увидел Гермиону — она махала мне из глубины стола, её улыбка была такой яркой, что на секунду зал показался светлее. Рядом сидел красный и счастливый Невилл.

Я сел между ними.

— Поздравляю! — прошептала Гермиона.

— Спасибо, — ответил я.

Я не улыбался широко, но внутри было тепло. Впервые я оказался не чужаком, а частью чего-то большего.

--

Директор поднялся. Зал стих.

— Добро пожаловать! — сказал он, разводя руки. — Запретный лес запрещён. Коридор на третьем этаже — тоже. И помните: умеренность — лучший спутник мудрости. А теперь — ужин подан!

Передо мной возникли золотые тарелки. Я взял ложку и положил себе еды. Вкусно. Горячо. Сытнее, чем в приюте — и не просто сытнее, а так, будто за этой едой кто-то думал обо мне.

Я поднял глаза. Через весь зал, за зелёным столом, Драко Малфой смотрел на меня. Наши взгляды встретились. Драко медленно кивнул. Я кивнул в ответ.

Ничего личного. Просто признание.

Глава 6. Первое утро

Я проснулся от света. Я не понял сначала, где нахожусь: потолок был каменным, высоким, с тёмными балками под самой крышей, а вдоль стен стояли кровати с алыми пологами — пять штук, и в каждой кто-то спал.

Я сел, нашарил очки. Вчерашний день вернулся кусками: поезд, лодки, замок, Шляпа. Я в Гриффиндоре.

Соседняя кровать скрипнула. Рыжий мальчик — я вспомнил, его зовут Рон Уизли — приподнялся на локте, зевнул и снова упал на подушку. Дальше спал Невилл, а за ним — Дин Томас и Шимус Финниган, который вчера всю дорогу рассказывал про гремлинов в чайниках.

Я оглядел комнату. Всё то же самое: кровати, чужие вещи, чужие запахи. Только вместо серых стен — алые. Вместо запаха кипячёного молока — свечи и каменная кладка. Ничем жизнь не отличается.

Я тихо оделся, взял сумку и вышел из спальни.

--

Гостиная Гриффиндора оказалась круглой, с огромным камином. У окна, закутавшись в плед, сидела Гермиона с книгой. Увидев меня, она отложила её и улыбнулась.

— Выспался?

— Да, — я сел рядом. — Ты что читаешь?

— «Историю магии». Хочу подготовиться к первому уроку. Профессор Макгонагалл говорила, что нас будет учить привидение. Представляешь?

Я представил и решил, что привидение — не самое странное, что я видел за последнюю неделю. По крайней мере, оно не пыталось меня убить.

— Ты в порядке? — спросила Гермиона, вглядываясь в моё лицо.

— Да. Просто привыкаю.

Она кивнула и не стала лезть с расспросами. Это я в ней оценил. Мы решили пойти завтракать, и Гермиона, сказав, что вчера видела карту, повела меня вниз.

Замок был огромным. Лестницы двигались, портреты перешёптывались, факелы мерцали, отбрасывая пляшущие тени. Гермиона уверенно сворачивала то налево, то направо, пока мы не упёрлись в тупик. Она призналась, что потерялась, и я, оглядев пустой коридор, предложил вернуться.

Мы повернули обратно — и чуть не сбили с ног блондина в идеально выглаженной мантии.

Драко Малфой вышел из-за угла и столкнулся с Гермионой плечом к плечу. Она охнула, и книга выпала у неё из рук. Драко наклонился, поднял её, стряхнул невидимую пыль и протянул обратно — без насмешки, без высокомерия.

— Извините, — сказал он ровно.

Гермиона взяла книгу и посмотрела на него с удивлением. Он представился, она тоже. Драко мельком глянул на обложку и заметил, что «История магии» — скучнейший предмет, но Гермиона твёрдо ответила, что читает для подготовки. Драко чуть склонил голову и перевёл взгляд на меня.

— Поттер.

— Малфой.

Драко перевёл взгляд с одного на другого.

— Вам в Большой зал? Я покажу дорогу. Иначе вы до обеда блуждать будете.

Он повернулся и зашагал вперёд, уверенно ведя нас через движущиеся лестницы, портреты и гобелены. Замок будто раскрывался перед ним. Гермиона спросила, знает ли он всё это, и Драко коротко ответил, что мать рассказывала.

У входа в Большой зал он остановился и указал на дальний конец, где алели знамёна Гриффиндора. Пожелав нам удачи, он направился к зелёному столу.

Мы с Гермионой сели за свой. Рядом оказался Рон Уизли, который уже уплетал кашу.

— Вы куда пропали? — спросил он, вытирая рот.

— Заблудились, — ответила Гермиона. — Хорошо, Малфой помог.

Рон поперхнулся и начал рассказывать, что Малфои — плохая семья, что отец Драко был Пожирателем Смерти и служил Тёмному Лорду. Я слушал спокойно, а потом спросил, видел ли Рон когда-нибудь, чтобы сам Драко кого-то убивал. Рон растерялся, но продолжал настаивать, что Малфой — враг. Тогда вмешалась Гермиона и сказала, что нельзя судить сына за грехи отца.

Рон покраснел и буркнул, что просто хотел предупредить, и снова взялся за ложку.

Я посмотрел на слизеринский стол. Драко сидел в окружении своих, пил сок и слушал болтовню соседа. Он казался спокойным, почти скучающим. Ничего общего с образом злого волшебника, который нарисовал Рон.

— Ты ему не доверяешь? — тихо спросила Гермиона.

— Доверять — сильное слово, — ответил я. — Пока он ничего плохого мне не сделал. А у меня нет привычки ненавидеть людей, которых я не знаю.

Гермиона кивнула и сказала, что это разумно.

Глава 7. Первые уроки

Я проснулся оттого, что кто-то громко спорил о квиддиче. Рон сидел на своей кровати, сжимая в руках старую метлу-сувенир, и доказывал Дину Томасу, что «Пушки» — лучшая команда за последние сто лет, хотя Дин справедливо заметил, что они не выигрывали матч уже двадцать лет. Невилл уже одевался, путаясь в мантии, а Шимус бормотал что-то про завтрак.

— У нас первым уроком зелья, — сказал Рон, заметив, что я проснулся. — Идём скорее, говорят, Снейп — монстр.

Я натянул джинсы — в спальне ещё было прохладно, мантию я надену позже, перед выходом — и спросил, кто такой Снейп. Рон объяснил, что это преподаватель зелий, и добавил, что, по слухам, Снейп ненавидит всех, а меня — особенно, потому что я Гарри Поттер, и что-то там было связано с моими родителями. Я оставил вопрос без ответа.

--

Первым уроком оказались зелья. Профессор Снейп — человек в чёрной мантии, с жирными чёрными волосами, падающими на лицо, и голосом, от которого по коже бежали мурашки, — зашёл в класс резко, без стука, и в помещении сразу повисла тишина. Он обвёл взглядом учеников — медленно, будто искал, кого убить первым.

Снейп объявил, что у него только одно правило: вы здесь, чтобы учиться, а бездельники будут страдать. Сегодня они будут варить настойку живой смерти, и он спросил, кто скажет, в чём сложность этого зелья. Гермиона взметнула руку вверх, но Снейп велел ей опустить руку, потому что она не на ярмарке. Гермиона покраснела.

Он взял список и начал перекличку. Фамилии и имена тянулись один за другим. На «Грейнджер, Гермиона» он поднял голову и посмотрел на неё долгим взглядом, но ничего не сказал. На «Долгопупс, Невилл» поморщился, на «Уизли, Рональд» чуть усмехнулся. Когда очередь дошла до «Поттер, Гарри», он резко закрыл список и замер на секунду, словно давая тишине стать громче.

Снейп повернулся ко мне, и его голос стал мягче и опаснее одновременно. Он спросил, знаю ли я, какая основа у настойки живой смерти. Я честно ответил, что не знаю. Снейп заметил, что шрам на лбу есть, а знаний — нет, и снял с Гриффиндора десять баллов. Рон возмущённо открыл рот, но я едва заметно качнул головой, и Рон закрыл рот.

Снейп продолжил. Гермиона, которую он наконец назвал «мисс Грейнджер», получила «неполноценный ответ». Невилл — насмешку. Рон не ответил ни на один вопрос и лишился ещё пяти баллов.

Когда урок кончился, я понял одну вещь: Снейп меня ненавидит. Но не за ошибки — просто за имя. Рон выдохнул в коридоре, что это не урок, а пытка. Я ответил, что Снейп просто провоцирует, и не надо вестись. Гермиона, которая всё ещё краснела от обиды, удивлённо спросила, не злюсь ли я. Я честно сказал, что злюсь, но злость заставляет делать ошибки. Она задумалась и признала, что это мудро.

--

После зелий был урок полётов — на улице. Мадам Трюк, низенькая женщина с короткими волосами и бдительными глазами, выстроила нас в шеренгу. Она сказала, что полёты — это практика, и велела подзвать метлу: ровно поднести руку и сказать «взлёт».

Я поднёс руку к лежащей на земле метле. Метла дёрнулась — и легла мне прямо в ладонь. Мягко, послушно, будто всю жизнь только этого и ждала. Мадам Трюк приподняла бровь и буркнула себе под нос: «Ну надо же, талант...» — но вслух лишь коротко кивнула.

Следом за мной метлу поймал Драко. Она взлетела и опустилась в его руку плавно, будто дрессированная. Рон возился со своей метлой минуты три, и в конце концов просто пнул её от злости. Невилл метлу не поймал — она откатилась в сторону, а когда он наклонился за ней, неловко махнула его по уху. Рон засмеялся и спросил, не держал ли Невилл метлу в руках никогда.

Но тут раздался голос Драко. Он стоял ровно, метла в руке, и смотрел на Рона с лёгкой брезгливостью. Он сказал, чтобы Рон заткнулся, и добавил: если сам умеешь — тогда смейся. Потом он подсказал Невиллу, как правильно взять метлу, — за прут, а не за ручку, и не дёргать. Невилл послушался, и метла поднялась сначала неуверенно, потом ровнее, и легла в руку.

Рон огрызнулся, что не с Драко разговаривает, и велел ему сидеть на своём Слизерине. Драко улыбнулся краем губ и ответил, что просто противно смотреть, как бездарный хам портит воздух. Рон хотел что-то сказать, но мадам Трюк рявкнула, чтобы они прекратили, и пригрозила, что они будут до блеска натирать коридоры вручную целую неделю — без единой капли магии.

Я посмотрел на Невилла. Тот держал метлу обеими руками и благодарно косился на Драко. Драко в ответ чуть кивнул, не поворачивая головы. Я перевёл взгляд на Рона. Тот сжимал метлу так, будто хотел переломить её надвое. И вдруг я остро подумал: а кто тут на самом деле агрессор?

--

После уроков я сел у окна в гостиной и смотрел на сумерки, расползающиеся по каменным стенам. Гермиона устроилась рядом с книгой, но почти не читала. Она спросила, устал ли я. Я ответил, что нет — я думаю.

Она спросила о чём. Я сказал: о правилах. Снейп унижал нас. Рон оскорблял всех, кто рядом. Драко помог Невиллу — и получил оскорбление. Взрослые здесь не лучше, чем дети. Может, и хуже.

Гермиона тихо заметила, что я циничный. Я покачал головой. Нет, сказал я. Циничный теряет надежду. А я не терял. Просто проверяю.

Она помолчала и спросила, что я уже проверил. Я перечислил: Снейп — враг. Макгонагалл — строгая, но справедливая. Рон Уизли быстро злится, но, кажется, неплохой человек. Драко Малфой не чудовище, каким его описывали.

— А я? — вдруг спросила Гермиона.

Я повернулся к ней.

— Ты читаешь книги, помогаешь, не лезешь с ненужными вопросами. Пока что ты — друг.

Гермиона улыбнулась.

— Пока что?

— Проверка ещё не закончена, — серьёзно ответил я.

Она тихо рассмеялась — и в этом смехе было и облегчение, и чуть-чуть грусти, будто она поняла, что я не шучу. Потом она снова открыла книгу.

Я отвернулся к окну. Звёзды над Хогвартсом горели ярко. Зелья я буду терпеть. Полёты — нравятся. А людям… им пока рано верить.

Я улыбнулся про себя и пошёл ужинать.

Глава 8. Трансфигурация и разговоры

Когда я открыл глаза, Рон уже возился с чемоданом, пытаясь найти чистую мантию.

— Ты сегодня рано, — заметил я, натягивая брюки.

— У нас первым уроком трансфигурация, — ответил Рон, не оборачиваясь. — Профессор Макгонагалл. Мой брат Чарли говорил, она строгая, но справедливая.

— Справедливая — это уже хорошо, — сказал я.

Рон хмыкнул и наконец нашёл мантию под кроватью.

--

Первым уроком оказалась трансфигурация. Макгонагалл уже ждала нас в классе — в чёрной мантии, с зелёными глазами и пучком волос, заколотым так туго, что кожа на висках натянулась. Она объявила, что не привыкла повторять дважды, и предупредила, что трансфигурация — одна из самых сложных и опасных магических дисциплин. Те, кто будет дурачиться, покинут класс навсегда.

Тишина стала такой плотной, что её можно было потрогать руками.

Макгонагалл подошла к столу, где стояла клетка с котом, взмахнула палочкой — и кот дёрнулся, вытянулся, замерцал, превратившись в деревянную табуретку. Ровную, будто отполированную, абсолютно настоящую. Класс ахнул.

— Потом вы научитесь делать это за секунду, — сказала она. — Сейчас — базовая техника. Превращение спички в иголку.

Я взял спичку и палочку. Гермиона уже пыталась превратить свою, морща лоб. Невилл боялся даже дышать на спичку. Рон дунул на свою — и она упала на пол.

— Ну и чего ты добился? — беззлобно спросил я.

— Экспериментирую, — буркнул Рон.

Я сосредоточился. Я не ждал чуда — в приюте чудес не было. Я просто старался, раз за разом: спичка теплела, вытягивалась, становилась гладкой — но оставалась спичкой.

Макгонагалл прошла мимо, остановилась, взяла меня за запястье и чуть повернула.

— Держите не так напряжённо. И не торопитесь.

Она отошла. Я выдохнул, расслабил пальцы, чуть изменил хват и сосредоточился на том, как спичка должна выглядеть — тонкой, серебристой, острой. Спичка вздрогнула, вытянулась, заострилась — и превратилась в иголку. Крошечную, неровную, но железную.

— Хорошо, Поттер, — сказала Макгонагалл, мельком взглянув. — Гриффиндор плюс два балла.

Гермиона, которая тоже добилась результата, получила те же два балла. Рон — ноль. Невилл — ноль, но его спичка хотя бы не сгорела, и это уже считалось победой. Я мельком взглянул на слизеринский ряд: Драко спокойно разглядывал свою иголку — ровную, гладкую, почти идеальную. Он не хвастался, не улыбался. Просто ждал следующего задания.

Я убрал свою иголку в карман. Первый балл в Хогвартсе.

--

За обедом Рон снова завёл разговор о Драко, сказав, что тот строил из себя умного и крутил пальцем, будто всё знает. Гермиона заметила, что, возможно, он и правда знает, ведь его вторая иголка получилась ровнее, чем третья у Рона. Рон обвинил её в том, что она заступается за Малфоя, на что Гермиона ответила, что она за справедливость. Тогда Рон напомнил, что отец Драко был Пожирателем Смерти, и спросил, понимает ли она, что это значит. Гермиона твёрдо ответила, что судить человека за его отца — глупо.

Рон открыл рот, но, перехватив мой взгляд, передумал и спросил, согласен ли я. Я аккуратно положил вилку и сказал, что у меня нет времени ненавидеть людей, которые мне ничего плохого не сделали. Я напомнил, что Малфой помог Невиллу на полётах, а Рон — нет, и спросил, кто из них заслуживает большего уважения. Рон покраснел и замолчал, а я вернулся к еде. Гермиона коротко мне улыбнулась.

--

После обеда мы пошли в библиотеку — я хотел найти что-нибудь о защитной магии, а Гермиона просто побродить. В пустом коридоре она сказала, что Рон не злой, просто такой, и я согласился, но заметил, что предрассудки Рона не должны стать моими собственными. Гермиона замолчала, а потом спросила, верю ли я вообще кому-нибудь здесь. Я честно ответил, что пока никому — я проверяю, потому что доверие надо заслужить, а не дарить на первом уроке. Она спросила, как в приюте, и я, посмотрев на неё, ответил, что да, как в приюте.

--

Вечером я сидел в гостиной у камина. Гермиона ушла в женскую спальню, Невилл уже спал, а Рон хрустел печеньем, стащенным с ужина. Вдруг дверь открылась, и вошла Макгонагалл.

— Поттер, зайдите ко мне завтра после завтрака. Есть разговор.

Я кивнул, и она ушла. Рон с набитым ртом спросил, чего это ей надо, но я только пожал плечами.

Я поднялся в спальню, лёг в кровать и долго смотрел в золотой балдахин. Звёзды за окном сияли холодно и отстранённо, напоминая, что мир не станет проще от одного балла. Но всё равно было красиво.

Трансфигурация — сложно, но интересно. Рон — громкий, но, кажется, не злой. Гермиона — умная, но не выносит несправедливости. Драко — тихая загадка.

Я закрыл глаза. Хогвартс начинал казаться не просто замком, а местом, где можно остаться.

Глава 9. Ловец

Утро было серым и влажным. Я стоял у окна в гостиной Гриффиндора и смотрел, как тучи ползут над Запретным лесом. Камин в комнате уже погас, и в воздухе пахло золой и старой шерстью.

Я постучал в дверь кабинета Макгонагалл ровно в десять.

— Войдите, — раздался сухой голос.

Кабинет профессора оказался маленьким, заставленным стопками пергамента и книгами. В углу тикали старые песочные часы. Стулья были деревянными, жёсткими — на таких долго не усидишь. Сама Макгонагалл сидела за столом и что-то писала, не поднимая головы.

— Садитесь, Поттер.

Я сел. Ждал. Минута прошла в тишине. Макгонагалл дописала фразу, аккуратно промокнула чернила песочной пылью и только тогда отложила перо.

— Мадам Трюк рассказала мне о вашем таланте на уроке полётов, — сказала она. — Метла слушается вас с первого раза. Это редкость.

— Я просто сделал, как она сказала, — ответил я.

— Не скромничайте. Я видела таких учеников. — Макгонагалл посмотрела на меня поверх очков. — Вы знаете, что у Гриффиндора нет ловца?

— Нет, — признался я.

— У нас хорошие игроки. Но ловец… — она помолчала. — Это особая позиция. Нужен не только талант, но и характер. Быстрая реакция, холодная голова, умение рисковать. Я предлагаю вам попробовать себя сегодня вечером на стадионе. Если понравится — будете тренироваться с командой.

— Я подумаю, — сказал я.

Макгонагалл кивнула, и я вышел.

--

На выходе из кабинета меня ждала Гермиона. Она сидела на каменном подоконнике, свесив ноги, и читала книгу. Увидев меня, захлопнула её и спросила, что хотела Макгонагалл. Я ответил, что речь идёт о квиддиче — она предлагает мне стать ловцом. Гермиона округлила глаза и заметила, что я даже не летал до вчерашнего дня. Я усмехнулся и сказал, что именно это профессор и заметила.

Гермиона спрыгнула с подоконника и потянула меня за рукав — она хотела кое-что показать.

--

Трофейная комната оказалась за длинной чередой портретов и поворотов. Я не запоминал дорогу — слишком много было одинаковых каменных сводов. Гермиона шла уверенно, то и дело сверяясь с листком, который вытащила из кармана.

— Карта? — спросил я.

— Умные люди пользуются планом, — ответила она.

Внутри было темно и сыро. Ряды серебряных кубков поблёскивали при свете факелов. Пыль толстым слоем лежала на деревянных полках — кто-то давно не заходил в эту часть замка.

— Смотри, — Гермиона указала на витрину в дальнем углу.

Я подошёл ближе. Кубок — старый, немного тусклый, с потёртыми краями. И надпись, выгравированная красивым почерком:

Джеймс Поттер

охотник

1971-1972

Я смотрел на буквы, не мигая. Под кубком лежала выцветшая фотография — школьники в алых мантиях, а в центре, с метлой в руке, улыбался мальчик в круглых очках. Очень знакомый.

— Твой отец, — тихо сказала Гермиона. — Я читала про него. Он был отличным охотником. Один из лучших в истории Хогвартса.

— Я его не знал, — ответил я, не отрывая взгляда от фотографии.

— Я знаю, — сказала она. — Просто подумала, что тебе стоит увидеть.

Я провёл пальцем по стеклу. На секунду мне показалось, что мальчик на фотографии посмотрел на меня — но это, наверное, просто игра света.

— Пойдём, — сказал я, отступая. — Урок скоро.

--

В Большом зале было шумно. Солнечные лучи падали сквозь зачарованный потолок, превращая капли дождя на стёклах в сотни маленьких радуг. За обедом я рассказал Рону о предложении Макгонагалл, и он поперхнулся картошкой — как это так, я летал всего один раз, а меня уже зовут в команду. Я спокойно ответил, что Трюк сказала, что у меня талант. Рон заржал и сказал, что это смешно: он сам с пяти лет на метле, а его никто не зовёт. Гермиона заметила, что, возможно, потому что он падает чаще, чем взлетает.

Рон огрызнулся, обозвав её зубрилкой. Гермиона покраснела и сжала вилку так, что побелели пальцы. Я тихо сказал Рону, что она просто сказала правду, но Рон буркнул, чтобы я не лез, и добавил, что я просто думаю, что теперь можно всех поучать. Я не стал спорить, но про себя отметил, что Рон дурак — грубый и несдержанный, но не злой.

К нам подошёл Драко, бесшумно, как кошка. Рон напрягся. Драко сказал, что слышал о приглашении меня в команду, и поздравил — это большая честь для первокурсника. Рон фыркнул и посоветовал Малфою научиться летать, но Драко даже не взглянул на него. Он просто повернулся и ушёл.

Рон прошипел, что Малфой сразу гадость сказал, но Гермиона заметила, что он сказал «поздравляю». Рон возразил, что это было язвительно, но я вмешался и сказал, что мне показалось нормально — Малфой сказал и ушёл без оскорблений. Рон буркнул что-то про подлизывание и уткнулся в суп.

Я посмотрел вслед Драко. Тот спокойно сел за зелёный стол и принялся за еду, почти не участвуя в разговорах слизеринцев. Он казался странным — совсем не таким, каким его описывал Рон. Я перевёл взгляд на Гермиону: она всё ещё сидела прямая, но глаза у неё были влажные. Я тихо сказал ей не слушать Рона, что он просто дурак, и она кивнула, не поднимая головы.

--

Вечером я стоял на трибуне стадиона. Внизу, за тремя кольцами на каждой стороне, расстилалась свежая зелёная трава. В воздухе пахло дождём и озоном, как после грозы. Снизу донёсся голос Макгонагалл, и я спустился на поле.

На поле уже стояли игроки команды Гриффиндора — старшекурсники, все в алых мантиях. Они смотрели на меня с любопытством. Макгонагалл вручила мне школьную метлу, предупредив, что она не новая, но летает. Один из игроков сказал, что на такой же тренировался Чарли Уизли.

Я сел на метлу. Она была тёплой, будто её только что держали в руках. Макгонагалл сказала, что они просто посмотрят, как я держусь в воздухе — без мячей, просто полечу по кругу. Тренер команды, Оливер Вуд, подошёл ко мне и почти шёпотом сказал, что охотится за кубком уже два года, и если я смогу ловить снитч, он сделает из меня чемпиона.

Я оттолкнулся от земли. Метла взмыла вверх легко, словно пушинка. Ветер бил в лицо, волосы хлестали по щекам, и это было приятно. Я взял выше, ещё выше, пока замок не стал размером с игрушку. Метла слушалась каждого движения, и это было похоже на то, как если бы я всю жизнь хотел чего-то, но не знал, чего именно. А теперь нашёл.

Я нырнул вниз, пронёсся над самой травой, так низко, что зелёные травинки коснулись моих ботинок, и снова взмыл вверх. На трибуне Гермиона сидела с приоткрытым ртом и смотрела на меня так, будто видела чудо. Я приземлился мягко, почти без толчка. Вуд подбежал ко мне, и я сказал, что всё легко.

Вуд повернулся к Макгонагалл и сказал, что я справлюсь. Профессор кивнула и объявила, что первая игра через две недели.

--

Вечером я лежал в кровати и смотрел на золотой балдахин. Спальня тихо дышала храпами соседей. Где-то внизу доносился тихий перебор струн — кто-то наигрывал старую мелодию.

Джеймс Поттер. Охотник. 1971-1972.

Отец. Человек, которого я никогда не видел. Лучший охотник в истории школы. Который сжимал метлу так же, как сегодня сжимал её я.

Я буду ловцом. Отец был охотником. Разные позиции, но одна игра… и, может быть, в этом есть что-то общее — как ниточка, связывающая нас.

Я закрыл глаза. Может быть, если я буду играть, — подумал я, — я узнаю, каким он был.

Я провалился в сон, и мне приснился стадион, полный кричащих людей.

Глава 10. Тени и огни

На стадионе было холодно. Ветер дул с севера, пробираясь под мантию и заставляя зубы стучать. Я стоял на краю поля и смотрел, как Оливер Вуд расставляет заградительные кольца.

— Сегодня работаем над скоростью, — объявил Вуд, потирая руки. — Поттер, ты ловишь снитч. Остальные — мешают тебе.

Я кивнул. За две недели тренировок я привык к Вуду. К его мании, к тому, как он мог говорить о квиддиче часами, забывая про еду и сон. В приюте таких не было — там все были слишком заняты выживанием. А здесь… здесь кто-то жил игрой.

— На старт! — крикнул Вуд.

Я оттолкнулся от земли, и метла взмыла вверх легко, словно пушинка. Я привык к ней. К её тяжести, к тому, как она вибрирует под пальцами. Она больше не была просто школьным инвентарём. Она стала продолжением моих рук, будто родилась из моего же движения.

Снитч блеснул золотом в лучах заходящего солнца и метнулся в сторону трибун. Я нырнул за ним. Внизу мелькали игроки, мячи свистели над головой. Кто-то крикнул, пытаясь сбить меня с курса. Я не слушал. Я смотрел только на снитч — на эту крошечную золотую точку, которая летела так, будто хотела доказать, что поймать её невозможно.

Я вытянул руку. Пальцы сомкнулись на холодных, едва трепещущих крыльях — и мир на секунду замер.

— Есть! — крикнул Вуд снизу. — Четыре минуты. Уже лучше, Поттер!

Я приземлился, пряча снитч в карман. Ладонь горела. Я сжал её в кулак, чтобы не показывать, как сильно ударило. Снитч в кармане тихо дрожал, будто всё ещё пытался вырваться.

На трибуне, на самой верхней скамейке, сидел Драко. Он не аплодировал. Просто смотрел, подперев голову рукой. Я кивнул ему. Драко кивнул в ответ.

— Ты с ним здороваешься? — спросил Вуд, когда мы пошли в раздевалку.

— Просто кивнул, — ответил я.

— Он слизеринец, — сказал Вуд. — Не забывай.

Я ничего не ответил. Но слова Вуда застряли в голове. Они вернулись ко мне на следующем уроке — когда профессор Квиррелл вошёл в класс, спотыкаясь на ровном месте.

--

Квиррелл появился с опозданием на пять минут, и его тюрбан был повязан криво — край свисал на левый глаз. Пахло от него чесноком так сильно, что мне пришлось приоткрыть окно.

— С-сегодня мы п-проходим… — Квиррелл заикался, тыча палочкой в учебник. — В-вампиров.

Гермиона подняла руку.

— Да, м-мисс… Грейнджер?

— Профессор, вампиры не относятся к тёмным искусствам. Они — магические существа. По классификации Министерства магии, раздел XX.

Квиррелл покраснел. Тюрбан на его голове шевельнулся — я заметил это краем глаза. Ткань чуть дрогнула, будто под ней кто-то дышал.

— Д-да, м-мисс Грейнджер, в-вы правы. Но ё-ё… это с-смежная тема.

Он продолжил лекцию, запинаясь на каждом слове. Я смотрел на тюрбан. Что-то там было. Что-то живое. Ткань дрогнула снова — и я почувствовал, как внутри всё сжалось. В приюте я научился одному: если чутьё говорит «опасность» — значит, опасность рядом. Ладони вспотели. Я незаметно вытер их о мантию и заставил себя дышать ровно.

«Он врёт», — понял я. И дело было не в словах. Каждое движение, каждый дёрганый жест выдавали его.

После урока я задержался, делая вид, что собираю вещи. Квиррелл наконец повернулся ко мне, и я увидел, как дёрнулся его взгляд — быстро, нервно, будто он боялся, что я что-то замечу.

— П-поттер, — сказал Квиррелл. — У в-вас в-вопросы?

— Нет, профессор, — ответил я. — У меня всё хорошо.

Я вышел и только в коридоре выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Что-то с ним не так, — подумал я. Что-то очень не так.

--

За обедом Рон снова завёл речь о квиддиче — дескать, мне просто повезло с метлой, на хорошей любой бы летал. Гермиона вмешалась, сказала, что метлу дали за талант. Рон огрызнулся, обозвав её зубрилкой. Я не стал спорить. Я просто вернулся к еде, чувствуя, как привычная усталость от этих перепалок оседает на плечах.

Гермиона сидела прямая, смотрела в тарелку и упрямо кусала губу. Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли: к столу подошёл Драко.

Рон напрягся мгновенно, будто кто-то коснулся его спины.

— Поттер, — Драко говорил спокойно, почти лениво. — Я был на трибуне. Ты неплох. Для первого месяца.

— Спасибо, — ответил я.

— Рано радуешься, — усмехнулся Драко. — Снейп всё равно снимет с тебя баллы на следующем уроке зелий. За красивые глаза. Или за некрасивые.

Гермиона чуть заметно улыбнулась. Я заметил.

— Значит, придётся варить так, чтобы даже Снейп не придрался, — ответил я.

Драко удивлённо поднял бровь. Он задержал на мне взгляд чуть дольше обычного — на секунду, не больше. Потом уголок его губ дрогнул.

— Посмотрим, — сказал он и ушёл.

Я проводил его взглядом. Почему-то мне показалось, что Драко сказал это не просто так. Будто проверял, насколько я уязвим.

— Видел? — прошипел Рон. — Опять подкалывает.

— Он поздравил меня, — сказал я. — А потом сказал правду про Снейпа.

— Он — слизеринец. Не верь ему.

Я взглянул на Рона: на его набычившуюся шею и сжатые кулаки, — и вдруг понял, что тот боится. Не Драко. А того, что Драко мог оказаться не врагом.

— Я никому не верю, — сказал я. — Но и не закрываю глаза на очевидное.

Рон фыркнул и снова набросился на еду. Я перевёл взгляд на Гермиону. Она всё ещё смотрела в тарелку, но пальцы её перестали сжимать вилку. Она услышала мои слова. И, кажется, поняла.

--

Ночью я спустился в гостиную. Я не мог спать. Мысли лезли в голову, путались, не давали покоя. Камин почти погас, угли дышали ровным красным светом.

Гермиона сидела в кресле у камина с книгой в руках. Она подняла взгляд, когда я сел напротив. Отблеск углей на секунду скользнул по её лицу, высветив тонкие скулы и тени под глазами. Я вдруг вспомнил девочку из приюта — такую же худую, так же сжимающую книгу в руках. Но Гермиона была другой. Она не боялась вопросов. И не прятала взгляд.

— Ты сегодня на Защите… ты тоже заметил что-то странное в Квиррелле? — спросила она.

Я не стал скрывать:

— Он врёт. Не только словами. Всем телом.

Гермиона посмотрела на меня с новым интересом.

— Ты всегда такой наблюдательный?

— Приют, — коротко ответил я. — Там быстро учишься понимать, кто врёт, а кто нет. Иначе не выжить.

Она помолчала.

— Тяжело тебе здесь?

Я пожал плечами.

— Тяжело по-другому. В приюте я хотя бы знал правила. А здесь… — я замолчал, подбирая слова.

— А здесь всё новое, — закончила Гермиона.

— Да. И я не знаю, кому верить.

— Вуд сказал тебе не доверять слизеринцам? — спросила она.

— Сказал.

— И ты его послушал?

Я усмехнулся.

— Я никому не доверяю. Даже гриффиндорцам.

— Даже мне?

— Особенно тебе, — ответил я. — Ты слишком умная. Это подозрительно.

Гермиона улыбнулась.

— Это самое странное оскорбление, которое я получала.

— Не оскорбление, — сказал я. — Констатация факта.

Она отложила книгу.

— А мне веришь?

Я посмотрел на неё. На её серьёзное лицо, на то, как она сидела прямая, сжав руки. Она не улыбалась и не давила — просто ждала ответа.

— Ты не врёшь, — наконец сказал я. — По крайней мере, пока.

— Пока?

— Проверка ещё не закончена, — сказал я и чуть улыбнулся.

Она кивнула.

— Справедливо.

Они сидели у камина, пока огонь не погас. Я смотрел на тлеющие угли. Когда я был в приюте, враги не прятались — они били по лицу, отбирали вещи и громко смеялись, когда я падал. Здесь всё было иначе: опасность пряталась за улыбками и тюрбанами.

«Но я научусь их видеть. Я уже умею», — подумал я.

Я посмотрел на свою ладонь, ту, что ловила снитч. На ней ещё оставался красный след от удара — тонкая полоса, которая медленно бледнела. Я сжал пальцы в кулак и убрал руку в карман.

Глава 11. Хэллоуин

Замок преобразился. Огромные тыквы — размером с кресла — стояли вдоль всех коридоров, и внутри них неровно горели свечи, отбрасывая на каменные стены пляшущие жёлтые тени. Мне казалось, что тыквы подмигивают мне, когда я прохожу мимо. Летучие мыши — я так и не понял, живые или зачарованные — хлопали крыльями под высоким потолком Большого зала, заставляя первокурсников вздрагивать и пригибаться.

— Люблю Хэллоуин, — мечтательно сказала Гермиона, когда мы устроились за столом Гриффиндора. — Дома мы всегда вырезали тыквы и наряжались.

— А чего наряжаться? — спросил Рон, уже набивая рот картофельным пюре. — Тут никого нет.

— Традиция, — отрезала Гермиона.

Рон фыркнул и пробормотал что-то про глупости, но я его уже не слушал. В приюте Хэллоуин не праздновали. Иногда миссис Харрис приносила тыквенный пирог — и это было всё. Дети сами рисовали маски на бумаге и пугали друг друга в тёмных коридорах. Никаких летучих мышей, никаких живых свечей. Только бумага и карандаши.

Праздничный ужин затянулся надолго. Блюда сменяли одно другим: запечённая тыква с мёдом, пироги с пряным мясом, пудинг с изюмом и корицей. Я давно наелся, но Рон продолжал подкладывать себе добавку с упорством, достойным лучшего применения.

— Не лопнешь? — спросила Гермиона, наблюдая за его тарелкой.

— А ты не смотри, — огрызнулся Рон, но добавку всё же отодвинул.

Я уже собирался сказать что-то про тыквенный пирог из приюта, когда заметил, что профессор Квиррелл вбежал в зал. Его тюрбан сидел криво, лицо было бледным, почти белым, а на лбу выступила испарина.

— Т-тролль! — закричал он, спотыкаясь у дверей. — В п-подземельях! Я с-считаю, нужно…

Он не договорил. Глаза его закатились, и он рухнул на пол с глухим стуком.

Зал взорвался криками. Кто-то вскочил, кто-то закричал, дети бросились к выходу. Профессор Макгонагалл вскочила и взмахнула палочкой — её голос прозвучал оглушительно, перекрывая шум:

— ВСЕМ СИДЕТЬ С МЕСТА!

Тишина наступила мгновенно, будто кто-то выключил звук.

— Префектам — вести первокурсников в спальни. Остальным — не выходить из зала. Всем — сохранять спокойствие.

Я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Гермиона. Её пальцы были холодными и цепкими.

— Идём.

Мы вышли в коридор, и тут же нас подхватила толпа. Первокурсники двигались к башне Гриффиндора, но это был не организованный марш, а паника. Префекты кричали, пытаясь навести порядок, дети толкались, кто-то плакал. Было тесно, душно и шумно.

Я шёл, пробиваясь сквозь толпу, и сквозь гомон вдруг услышал знакомый голос:

— Пустите! Я не туда!

Я обернулся. Драко пытался пробиться сквозь поток, но его несло в сторону Гриффиндорской башни. Слизеринцы шли в другую сторону — их гостиная находилась в подземельях. В суматохе кто-то толкнул Драко плечом, и его оттеснили от своих. Теперь он был один в чужой толпе, и его лицо было напряжённым.

— Малфой! — крикнул я. — Сюда!

Драко услышал, рванул ко мне, но в этот момент толпа разорвалась. Кто-то упал, кто-то закричал, и Драко свернул в боковой коридор, отрезанный от всех.

Я остановился. Гермиона тоже.

— Он потерялся, — сказала она.

— Там тролль, — ответил я. — Надо найти.

Она вздохнула, но не стала спорить.

— Ладно. Пошли.

Мы свернули в тот же коридор.

--

Драко мы нашли у лестницы, ведущей в подземелья. Он стоял, сжав в руке палочку, и смотрел в темноту. Лицо его было напряжённым, но он старался не показывать страха — только побелевшие костяшки пальцев выдавали его. Тролля видно не было, но оттуда доносились тяжёлые шаги и глухое рычание.

— Малфой! — окликнул я шёпотом.

Драко вздрогнул, резко обернулся. Увидев нас, он на секунду замер — и я заметил, как напряжение чуть отпустило его плечи.

— Поттер? Грейнджер? Вы чего здесь?

— Толпа тебя отрезала, — сказал я. — Пошли.

— Я думал, это короткий путь к слизеринской гостиной, — признался Драко. — Ошибся.

— Ты пошёл в сторону подземелий, — сказала Гермиона. — Туда, где тролль.

— Теперь знаю.

Грохот стал громче. Рычание — отчётливее.

— Бежим, — сказал я.

Но было поздно.

Из темноты вывалилась огромная фигура. Тролль был метра три в высоту, с кожей, отливавшей серым, как старая глина. Глаза у него были крошечными и тупыми, а в руке он сжимал дубину — грубую, обмотанную ржавой проволокой. Он заметил нас, остановился и заревел — так громко, что у меня заложило уши.

Драко попятился, ударившись спиной о стену. Гермиона вцепилась в мою руку, её пальцы дрожали.

— На счёт три — врассыпную, — тихо сказал я. — Малфой, беги к лестнице. Мы отвлечём.

— С ума сошёл? — прошипел Драко. — Это тролль!

— Он медленный, — я уже просчитывал путь. — Главное — не стоять на месте.

Тролль зарычал и занёс дубину.

— Wingardium Leviosa! — крикнули мы с Гермионой одновременно.

Наши палочки указали на дубину. Та дёрнулась, поднялась в воздух и застыла. Тролль тупо уставился на свои пустые руки, потом медленно поднял голову, прослеживая взглядом за своей пропавшей дубиной.

— Опускаем! — крикнул я.

Вдвоём мы плавно повели палочками вниз. Дубина рухнула на голову тролля с такой силой, что он пошатнулся, сделал шаг назад и замер, будто пытаясь понять, что произошло.

— Ещё раз! — скомандовал я.

Мы подняли дубину и опустили снова — на этот раз сильнее. Тролль замер, пошатнулся и рухнул навзничь, подняв облако пыли.

Тишина.

Я опустил палочку. Руки дрожали. Гермиона стояла рядом, тяжело дыша, и всё ещё сжимала палочку так, что побелели костяшки.

Драко застыл у стены, прижавшись к камню, и смотрел на нас с открытым ртом.

— Вы… сделали это, — выдохнул он.

— Мы все, — поправил я, хотя сам ещё не до конца верил, что мы справились.

--

В коридоре послышались шаги. Много шагов.

Профессор Макгонагалл, Снейп и ещё несколько учителей выбежали из-за угла. Лицо Макгонагалл было красным от гнева и, кажется, от страха.

— Поттер! Грейнджер! Малфой! Что здесь произошло?!

— Тролль, профессор, — спокойно ответил я. — Мы его обезвредили.

— Вы его… обезвредили? — переспросил Снейп с подозрением. — Каким образом?

— Заклинание левитации, сэр, — ответила Гермиона, всё ещё не отпуская палочку. — Мы подняли его дубину и опустили на голову.

— Мы? — Снейп перевёл взгляд с одного на другого. Его глаза сузились.

— Мы все, — твёрдо сказал я.

Макгонагалл перевела взгляд на Драко:

— Малфой, что вы здесь делаете?

Драко сглотнул. Я заметил, как дрожат его руки.

— Я заблудился, профессор. Меня отрезала толпа. Поттер и Грейнджер нашли меня и предупредили.

Макгонагалл долго смотрела на нас троих. Потом вздохнула — тяжело, всей грудью.

— По пять баллов каждому за смекалку. Но если вы ещё раз полезете в опасность — будете отбывать наказание до самого Рождества. Ясно?

— Ясно, — сказали все трое.

Учителя занялись троллем. Макгонагалл пошла докладывать Дамблдору. Снейп бросил на меня долгий, холодный взгляд, но ничего не сказал — только развернулся и ушёл в темноту.

--

Мы шли в сторону гостиных. Мы с Гермионой — в сторону Гриффиндора. Драко — в сторону Слизерина. Но на развилке Драко остановился.

— Поттер, — окликнул он.

Я обернулся. Драко стоял в полумраке коридора, и свет факелов падал на его лицо неровными жёлтыми пятнами.

— Ты мог меня не искать, — тихо сказал он. — Спасибо.

Я кивнул.

— Потеряться легко. Не благодари.

— А я и не благодарю, — Драко чуть улыбнулся — коротко, почти незаметно. — Просто говорю.

Он повернулся и пошёл к своей башне.

Гермиона посмотрела на меня.

— Ты его спас. Хотя он тебе никто.

— Это ничего не меняет, — ответил я. И сам не знал — говорю ли я про Драко или про себя.

--

В гостиной Гриффиндора было шумно. Мы с Гермионой вернулись — это обсуждали все. Кто-то говорил, что мы герои. Кто-то — что дураки.

Рон сидел в кресле у камина и мрачно жевал кусок пирога, украденный с ужина. Увидев нас, он отвернулся.

— Где вы пропадали? — спросил он, не глядя в нашу сторону.

— Тролль, — сказал я.

— Знаю. Наслышан.

— Гарри меня спас, — тихо сказала Гермиона.

— И Малфоя, — добавил я.

Рон поперхнулся.

— Малфоя?! Ты спас Малфоя?

— Он потерялся, — ответил я. — Мы его нашли.

— Ты с ума сошёл! — Рон вскочил, сжимая пирог в кулаке. — Он же враг!

— Он заблудившийся первокурсник, — спокойно сказал я. — Как и мы. И теперь он жив, потому что мы помогли.

Рон хотел возразить, но встретился с моим взглядом и почему-то передумал. Он открыл рот, закрыл, потом буркнул что-то неразборчивое и уткнулся обратно в пирог.

Я сел в кресло у камина. Гермиона опустилась рядом. Огонь почти погас, угли дышали ровным красным светом.

— Ты устал? — спросила она.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что здесь всё сложнее, чем в приюте.

— Но лучше?

Я помолчал. Пламя слабо шевельнулось, отбрасывая тени на каменные стены.

— Пока не знаю, — ответил я. — Но жить интереснее.

Мы сидели у камина, пока угли не погасли окончательно. Я смотрел на тлеющие искры и думал о том, что сегодня я сделал нечто, чего никогда не сделал бы в приюте: я защитил другого. Не ради выгоды. Не потому, что велели. А потому, что не мог иначе.

Может, это и называется «доверие»? — подумал я. Или просто человечность.

Я так и не нашёл ответ. Но улыбнулся своим мыслям и пошёл спать.

Глава 12. Кровь и выбор

Утро субботы выдалось холодным и ясным. Я стоял в раздевалке Гриффиндора и смотрел, как Оливер Вуд мечется от игрока к игроку, поправляя мантии, застёжки, настроение.

— Сегодня мы порвём их! — кричал Вуд, сверкая глазами. — Слизерин в прошлом году выиграл кубок, но сегодня они получат своё! Поттер, ты готов?

— Да, — спокойно ответил я.

Я был готов и почти не волновался: в приюте я и так каждый день участвовал в своих маленьких соревнованиях — кто быстрее добежит до столовой, кто громче закричит. Это было другое, но чувство было знакомым: полагаться только на себя.

Стадион гудел. Тысячи учеников заполнили трибуны — красные знамёна Гриффиндора и зелёные Слизерина сталкивались над полем, как армии перед битвой. Я поднялся в воздух, и метла подо мной замерла ровно, будто вросла в небо.

Профессор Снейп сегодня был судьёй. Я покосился на чёрную фигуру в центре поля. В этом человеке чувствовалась сила, от которой по спине бежали мурашки: не просто злость школьного учителя, а что-то более опасное. Он двигался бесшумно, почти не мигал, и каждое его движение было выверенным, как у дуэлянта. Я вспомнил, как Снейп одним взглядом заставил замолчать весь класс на первом уроке. Это был не просто преподаватель — это был человек, который убивал или видел смерть.

Я перевёл взгляд на трибуну — там, среди слизеринцев, сидел Драко. Наши взгляды встретились, и Драко едва заметно кивнул. Я не ответил.

Свисток.

Игра началась.

Квоффл полетел вверх, и игроки ринулись вниз. Я поднялся выше, туда, где воздух был разрежённым и холодным. Внизу мелькали фигуры, крики нарастали и затихали волнами. Я искал снитч.

Золотая искра мелькнула у левой трибуны.

Я рванул туда, не глядя по сторонам. Снитч камнем рухнул вниз, к самой земле, будто издеваясь. Я нырнул за ним, чувствуя, как ветер рвёт мантию, наклонился, вытянул руку — ещё чуть-чуть, ещё...

И в этот момент в меня врезались.

Не снитч, не бладжер. Кто-то из слизеринцев — Уоррингтон — сбил меня с метлы плечом, грубо, нечестно. Я успел заметить крайнюю трибуну, лицо Снейпа с лёгкой усмешкой — и мир перевернулся.

Но пальцы мои уже сомкнулись.

Я падал, но снитч был в моём кулаке.

— ПОТТЕР ПОЙМАЛ СНИТЧ! — заорал комментатор.

Земля ударила в плечо, в голове потемнело. Последнее, что я услышал — рёв трибун. Гриффиндор победил.

--

Я открыл глаза в больничном крыле.

Под потолком парили свечи. Пахло чем-то сладким и горьким одновременно — магия лечения, догадался я. Мадам Помфри колдовала над моим плечом, тихо бормоча что-то неразборчивое.

— Шевелить можно? — спросил я хрипло.

— Медленно, — ответила она, не оборачиваясь. — Вывих плеча и сотрясение. Лежать два дня.

— Мы выиграли?

— Выиграли. Снитч вы поймали. Я слышала, как кричали ваши факультетские.

Я кивнул и откинулся на подушку. Ладонь всё ещё помнила холод золотых крыльев, будто они оставили на коже тонкий ледяной след.

За окном медленно угасал день. Я лежал, смотрел на тени от свечей и думал. О том, как здесь, в этом замке, всё было чужим. И о том, что я, сирота из приюта, только что выиграл матч, на который смотрела вся школа.

Дверь скрипнула.

— Поттер, — раздался голос, которого я не ожидал услышать.

Драко Малфой стоял на пороге, заложив руки за спину. В идеально выглаженной мантии, с аккуратно причёсанными волосами, он выглядел так, будто пришёл на светский приём.

— Ты чего? — спросил я.

Драко помялся секунду, потом шагнул внутрь.

— Проведать, — ответил он, словно выдавливая из себя каждое слово. — Это я, кажется, должен спрашивать, как ты себя чувствуешь, а не ты меня.

— Чувствую нормально, — я приподнялся на локте. — А твои слизеринцы играют грязно. Уоррингтон сбил меня с метлы.

— Знаю, — Драко сел на стул у кровати. — Не все, конечно. Но Уоррингтон — придурок. Его отец сидел в Азкабане, он доказывает, что он не хуже.

— А Снейп смотрел и не свистел, — добавил я.

Драко помедлил.

— У Снейпа свои счёты с твоим отцом. Это личное.

— У нас у всех есть счёты с прошлым, — сказал я.

Повисло молчание.

— Зачем ты пришёл? — спросил я наконец.

— Сказал же, проведать.

— Мы не друзья, Малфой.

Драко посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах не было обычной насмешки.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Но мы родственники. Дальние, но родственники. И я… слежу за тобой.

Я приподнял бровь.

— Родственники?

— Твоя прабабушка, Дорея Блэк, вышла замуж за Чарльза Поттера. Моя мать — из рода Блэков. Сириус Блэк, твой крёстный… — Драко запнулся. — Он же и мой родственник.

— Кто такой Сириус Блэк? — спросил я. — Мне никто не говорил.

Драко удивлённо посмотрел на меня.

— Тебе не сказали? Дамблдор не говорил? — я покачал головой. — Сириус Блэк был лучшим другом твоего отца. Они учились вместе. Вместе воевали. И после смерти родителей именно Сириус должен был забрать тебя.

— Что с ним случилось?

— Его посадили в Азкабан, — тихо сказал Драко. — За предательство. Считают, что это он выдал твоих родителей Тёмному Лорду.

— Он убийца моих родителей? — я помрачнел.

— Так говорят, — ответил Драко. — Лично я сомневаюсь. Моя мать говорила, что Сириус скорее умрёт, чем предаст друга. Она его знала — они кузены. Но тогда, после падения Тёмного Лорда, всем нужен был виноватый.

Я сжал простыню.

Ещё один взрослый, который меня подвёл. Крёстный отец — в тюрьме. Дамблдор — врун. Родная тётя — бросила.

— Мы связаны кровью, Поттер, — сказал Драко, нарушая тишину. — Хочешь ты этого или нет.

— Моя мать, — продолжил Драко, — когда отец умер, хотела забрать тебя к нам. Ты же остался совсем один. Сириус в Азкабане, других родственников почти нет. А мы — твоя семья. Дальняя, но семья.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Она ходила к Дамблдору, просила. Говорила, что воспитает тебя как своего. Что у тебя будет дом, комната, игрушки… — Драко усмехнулся. — Я тогда сам был мелким, злился, что мне придётся делить комнату с каким-то мальчишкой.

— Что сказал Дамблдор? — спросил я. Голос мой звучал ровно, но внутри всё сжалось.

— Отказал, — Драко пожал плечами. — Сказал, что ты должен жить с родственниками матери. С тётей Петуньей. Что только там ты будешь в безопасности. Что магия крови защитит тебя от… — он запнулся, — от Того-Кого-Нельзя-Называть. И что тебя ждёт счастливое детство с семьёй.

Я сжал край простыни так, что побелели костяшки.

— Она не взяла меня, — сказал я глухо. — Петунья. Она отвезла меня в приют на следующее утро.

Драко замер.

— В приют? — переспросил он. — Ты вырос в приюте?

— Да. Восемь человек в комнате. Чужие вещи. Никто не обнимал.

Драко побледнел. Я заметил, как дёрнулся его кадык. Сейчас, в этой палате, исчезла вся надменность. Остался только мальчишка, который не знал, что сказать.

— Моя мать не знала, — наконец сказал Драко. — Она думала, ты у тётки. Живёшь в доме, учишься, ешь нормально. Если бы она знала…

— Что бы она сделала? — спросил я.

Драко посмотрел мне прямо в глаза.

— Она бы пришла за тобой. Не спрашивая ни у кого разрешения.

Я отвернулся к окну.

«Счастливое детство с семьёй», — горько подумал я. — «А я спал в спальне на восьмерых, донашивал чужие вещи».

— Твой отец… — я нарушил молчание. — Правда, что он был Пожирателем смерти?

Драко вздохнул, опустив плечи. Впервые за всё время он казался уставшим.

— Да, — сказал он, не отводя взгляда. — Правда.

— И тебя это не волнует?

— Волнует, — ответил Драко. — Он умер, когда мне было семь. Арест, суд, Азкабан. Он не протянул в Азкабане и года. Я его почти не помню. Только холод в доме. И ссоры.

Я молчал, слушая.

— Когда его не стало, мать всё пересмотрела, — Драко посмотрел в пол. — Она сказала, что больше не допустит, чтобы её сын рос в ненависти и лжи. Мы живём тихо. Никаких Пожирателей, никакой войны. Она воспитала меня так, чтобы я сам делал выбор.

— И что ты выбрал? — спросил я.

Драко поднял на меня глаза.

— Я выбрал не быть врагом тому, кто ничего мне не сделал.

Я смотрел на Драко и видел его впервые. Не надменного слизеринца. Просто мальчишку, который потерял отца и пытается жить, как умеет.

— Я не жду, что мы станем друзьями, — сказал Драко, поднимаясь. — Но я хочу, чтобы ты знал: мне не нужны враги.

— Договорились, — ответил я.

Драко кивнул и направился к двери.

— Малфой, — окликнул я его.

Драко обернулся.

— Спасибо, что пришёл.

— Проведать родственника — святое, — ответил Драко с лёгкой улыбкой. — Даже такого, который играет за Гриффиндор.

Он вышел, и дверь тихо щёлкнула. Я остался один, и тишина палаты вдруг стала слишком громкой.

--

Я закрыл глаза и прокрутил в голове разговор. Малфой, который оказался не врагом. Дальний родственник. Ребёнок, который не выбирал себе отца, как и я. Крёстный, которого я никогда не видел, сидит в тюрьме за предательство, которого, возможно, не совершал.

«Мы связаны кровью, Поттер. Хочешь ты этого или нет».

В приюте у меня не было ни родственников, ни родства. А здесь, в Хогвартсе, оказывается, есть.

И этот мальчик пришёл навестить меня в больницу. Не ради выгоды. Просто потому, что так надо.

«Не верь красивым словам — верь поступкам», — пронеслось в голове.

Поступок Драко говорил громче слов. А бездействие Дамблдора — громче всех его обещаний.

Я повернулся на здоровый бок.

— Может, не всё так плохо, — прошептал я в темноту.

Дверь снова открылась. В палату вбежала запыхавшаяся Гермиона.

— Гарри! Ты живой! — она бросилась к кровати, но остановилась, вспомнив о больном плече.

— Жить буду, — ответил я. — Плечо болит.

— Я принесла тебе книги, — Гермиона выложила на тумбочку стопку. — Чтобы не скучал.

Я усмехнулся.

Она присела на стул и заметила второй стул, отодвинутый от кровати.

— А кто здесь сидел?

— Драко, — сказал я. — Приходил проведать.

Гермиона округлила глаза, но спросить не решилась.

Я взял с тумбочки книгу, открыл. Но мысли были далеко — там, где холодные коридоры приюта, чужие кровати и мать, которая хотела забрать меня, но не смогла.

«Она бы пришла за тобой», — сказал Драко.

«Счастливое детство с семьёй», — сказал Дамблдор.

Я закрыл книгу.

Может, в этом мире всё же есть те, кто не бросит, — подумал я.

Я положил книгу на тумбочку и закрыл глаза.

— Помолчишь? — спросил я.

— Помолчу, — ответила Гермиона.

И мы молчали. За окном таял последний снег, и казалось, что вместе с ним уходит и что-то тяжёлое, что я носил с собой слишком долго.

Глава 13. Рождество

Декабрь в Хогвартсе выдался снежным.

Я сидел у окна в гостиной Гриффиндора и смотрел, как хлопья падают на замёрзшее озеро. В замке было тихо. Почти все разъехались на каникулы — Рон к своим бесчисленным братьям, Гермиона к родителям, Драко в Малфой-мэнор. Даже привидения, казалось, затихли.

Я остался.

Я мог бы поехать в приют. Миссис Харрис перед отъездом сказала: «На Рождество, если что, приезжай. Место тебе найдётся», — будто речь шла о полке в шкафу, а не о доме. Но перспектива казённых стен с чужими детьми и казёнными ёлками не вызывала желания возвращаться. Хогвартс, пусть и пустой, был лучше.

— Мистер Поттер, — раздался голос профессора Макгонагалл.

Я обернулся. Она стояла у входа в гостиную, закутанная в зелёную шаль.

— Я искала вас. Директор просил передать, что на Рождество в замке остаётся мало учеников, но вы не обязаны сидеть в башне. Можете прогуляться. Только не заходите в Запретный лес.

— Хорошо, профессор, — ответил я.

Макгонагалл кивнула и ушла, оставив меня одного.

--

За неделю до Рождества я облазил почти все разрешённые коридоры. Я научился находить путь без карты, запоминая повороты и говорящие портреты. Я заглядывал в пустые классы, разглядывал старые парты, потрёпанные книги, забытые на полках. И однажды, в канун Рождества, я забрёл туда, куда не следовало.

Коридор был узким и тёмным. Факелы на стенах не горели. Я чуть не повернул назад, но свет в конце коридора привлёк меня — серебристый, мягкий, переливающийся, как лунный свет на воде.

Я пошёл на свет.

Дверь в комнату была приоткрыта. Я толкнул её и застыл.

Посреди комнаты стояло зеркало. Высокое, золотое, с узорчатыми ножками в виде когтистых лап. Наверху была выгравирована надпись, которую я прочитал вслух:

— «Не вижу себя, вижу суть я твою. Познай же себя, и себя в ней найду».

В зеркале не было моего отражения. Вместо него была комната, которой я не знал: там горел камин, на полу лежал ковёр, а в креслах сидели двое.

Мужчина с чёрными, вечно лохматыми волосами — такими же, как у меня. Он смеялся и рассказывал что-то смешное, размахивая руками.

Женщина с длинными рыжими волосами и зелёными глазами, такими же, как у меня. Она слушала мужа и улыбалась. А рядом с ними, на ковре, сидел маленький мальчик с очками и игрушечной метлой.

Я подошёл ближе. Я протянул руку к стеклу, но пальцы упёрлись в холодную гладкую поверхность.

— Папа? — прошептал я. — Мама?

Зеркало молчало.

Я стоял и смотрел на семью, которой у меня никогда не было. На отца, которого убили, когда мне было чуть больше года. На мать, которая заслонила меня своим телом. На себя маленького, который не помнил ни одного дня с ними.

Я не знал, сколько простоял так. Минуту. Час.

— Ты не должен здесь находиться, — раздался голос за спиной.

Я резко обернулся.

Профессор Дамблдор стоял в дверях, скрестив руки на груди. На нём была длинная шерстяная мантия, волосы серебрились в свете зеркала.

— Это зеркало Еиналеж, — сказал Дамблдор спокойно. — Оно показывает не то, что есть, а то, чего хотят. Самые сокровенные желания сердца.

— Я знаю, чего хочу, — сказал я, не отрывая взгляда от стекла.

— И что же?

Я посмотрел на отражение — на мать, на отца, на себя ребёнка.

— Семью, — тихо сказал я. — Просто семью.

Дамблдор помолчал.

— Многие находили это зеркало и теряли себя в нём, — наконец произнёс он. — Оно не даёт ни знаний, ни истины. Только сладкий яд.

— Я знаю, — ответил я, отступая от зеркала. — Я не верю в чудеса.

— Ты мудр не по годам, — заметил Дамблдор.

— Приют научил, — сухо сказал я.

Мы вышли из комнаты. Дамблдор запер дверь палочкой, и дверь исчезла с глаз, слившись с каменной стеной.

— Ты остаёшься в замке на Рождество? — спросил Дамблдор, когда мы пошли по коридору.

— Некуда ехать, — ответил я.

— Здесь найдётся место, — сказал Дамблдор. — Ты всегда можешь остаться.

Я промолчал.

Я не верил. Дамблдор уже говорил про «счастливое детство с семьёй» — и я до сих пор помнил запах приюта, скрип чужих кроватей и тишину, в которой никто не называл тебя по имени. И что из этого вышло?

--

На Рождество я проснулся от того, что кто-то тихонько скрёбся в дверь спальни.

Я накинул мантию и открыл.

Никого.

Но на полу стояла небольшая стопка подарков. Я с удивлением развернул самый большой.

Книга. «Квиддич сквозь века». От Гермионы.

Следующий — мешочек с леденцами «Берти-Боттс». От Невилла. Ко второму была приколота записка кривым почерком: «Держись, Гарри. Счастливого Рождества».

Дальше лежал свёрток попросторнее. Я развернул его и вытащил тёплый вязаный свитер — малиновый, с большой буквой «П» на груди.

Записка гласила: «Мы с мамой подумали, что тебе пригодится. Счастливого Рождества. Рон».

Я сжал ткань в руках. Свитер был мягким, почти живым.

И последний, самый маленький свёрток. Белая бумага, серебряная ленточка. Я развернул его.

На бархатной подушечке лежал серебряный медальон с выгравированным гербом Блэков — потёртая цепочка, тяжёлая крышка.

Записка коротким, строгим почерком:

«Моя мать просила передать. Это из нашей семьи. Блэки не забывают своих. Драко».

Я открыл медальон. Внутри было пусто. Металл был тёплым, будто его держали в руках совсем недавно. Я провёл пальцем по гербу, потом быстро спрятал медальон под матрас — так, чтобы никто не увидел. Не потому что стыдно, а потому что слишком личное.

— С Рождеством, — тихо сказал я пустой спальне.

--

После завтрака я сидел в гостиной и рассматривал камин. Огромный, пылающий, с резными львами по бокам.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я.

Вошел профессор Дамблдор. В этот раз он улыбался, но глаза оставались холодными.

— С Рождеством, Гарри. Могу я присесть?

— Конечно, — я подвинулся.

Дамблдор сел напротив и вынул из рукава плоский свёрток.

— Это вам. Ваш отец оставил это мне на хранение. Думаю, пришло время вернуть.

Я взял свёрток, развернул.

Серебристая, струящаяся ткань, невесомая, будто сотканная из лунного света. Мантия-невидимка.

— Она была у моего отца?

— Да, — Дамблдор кивнул. — Передавалась по наследству. Он бы хотел, чтобы она досталась вам.

Я провёл пальцем по ткани. Прохладная, текучая, нереальная.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите. Просто используйте с умом, — Дамблдор поднялся. — И не попадайтесь.

Он вышел.

Я остался сидеть, сжимая мантию в руках.

Отец. Подарок. Доверие… или способ держать меня на поводке. Я сжал ткань так, что она почти исчезла в кулаке.

--

Вечером я снова пошёл к зеркалу.

Дамблдор предупреждал, но я не мог удержаться. Я хотел ещё раз увидеть их — тех двоих, которые смотрели на меня с той стороны стекла.

Я стоял в тёмном коридоре и смотрел на своё отражение.

Но на этот раз в зеркале никого не было.

Только я сам — худой, черноволосый, в старых очках.

— Тебе не нужно сюда возвращаться, — сказал Дамблдор, снова появляясь из тьмы.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты пришёл?

Я повернулся к нему.

— Попрощаться.

Дамблдор кивнул и отошёл в сторону, давая дорогу.

Я шагнул в темноту и не обернулся.

— Ты сильный, — донеслось мне вслед. — Сильнее, чем знаешь.

Я усмехнулся про себя.

Сильный? Нет. Просто научился не верить красивым словам.

Глава 14. Семейный разговор

POV Драко

Малфой-мэнор встретил меня тишиной.

Тишиной, которая никогда не была спокойной. В гостиной, над камином, висел портрет Люциуса Малфоя. Отец смотрел с холста холодным, прищуренным взглядом. При жизни он редко улыбался мне. Только хвалил за успехи и ругал за слабость. А после смерти…

— Опять пришёл пялиться? — прошипел портрет. — Надеюсь, не со скулёжом.

— Я просто сижу, — ответил я, не поднимая глаз.

— Сидит он! — портрет скривился. — Твой отец в твоём возрасте уже знал, кто он и чего хочет. А ты? Книжки читаешь?

Я промолчал.

— Общаешься с грязнокровками? — портрет брезгливо поморщился. — Позорище семьи Малфоев. Ты недостоин фамилии.

— Отец, я не…

— Молчать! Не смей называть меня отцом. Ничтожество.

Я замер. Сжал подлокотники кресла. В груди жгло, но я не плакал. Никогда не плакал при портрете.

— Замолчи, Люциус, — раздался тихий голос с порога.

Мама вошла в комнату бесшумно, как тень. Серебряное платье струилось по полу, волосы лежали гладко. Только глаза выдавали тревогу.

— Оставь его в покое. Он не обязан быть твоей копией.

— Нарцисса, ты всегда была слишком мягка с ним…

— Я сказала — замолчи.

Портрет скривился, но замолчал. Только глаза продолжали сверлить меня из рамы.

— Я сожгу его, — тихо сказала мама. — Когда-нибудь. Когда ты будешь готов.

Я кивнул, всё ещё глядя в пол.

Она села напротив, сложив руки на коленях.

— Как ты в школе, Драко?

— Нормально.

— Нашёл друзей?

— Я… не ищу друзей, мам. Но с некоторыми общаюсь.

— С кем?

— Со слизеринцами. Но это так… по необходимости. Они все судят обо мне по фамилии. Или по деньгам отца.

— А те, кто не судит?

Я помолчал.

— Поттер. Мы не друзья, но… он нормальный. Не лезет. Не задаёт глупых вопросов.

Мама кивнула.

— Как с учёбой? — спросила она.

— Нормально. Я почти лучший в классе.

— Почти?

— Грейнджер всегда первая. Не потому, что умнее. Просто учит всё подряд. Я иногда не успеваю.

— Гермиона Грейнджер?

— Да. Она маглорождённая, но очень талантливая.

Мама кивнула, не комментируя.

— Расскажи о ней.

Я замялся, но мама смотрела спокойно. Не давила. Просто ждала.

— Она всё время с книгой, — начал я. — Поправляет учителей, когда они ошибаются. Зануда, если честно. Но когда я писал тебе про тролля… — я запнулся. — Та девчонка, о которой я рассказывал. Которая с Поттером. Это она.

Мама кивнула. Она помнила то письмо — я впервые написал не только о делах, но о том, что кто-то помог мне в той ситуации.

— Она не испугалась, — тихо сказал я. — Не убежала. Помогала Поттеру. И мне.

Мама долго смотрела на меня.

— Ты покраснел.

— Неправда.

— Правда. — Она улыбнулась. Светло и открыто. — Ты похож на меня, Драко. Не на отца. И это… хорошо.

Я отвернулся к окну, скрывая лицо.

— Я узнал кое-что ещё о Поттере.

— О чём?

— Он вырос в приюте, мам. Его тётка сдала его через день после того, как Дамблдор принёс его к ней.

Мама побелела.

— Приют? — её голос дрогнул. — Ты уверен?

— Он сам сказал. Восемь человек в комнате, чужие вещи, никаких обниманий. И Дамблдор… десять лет не проверял.

Мама замолчала. Очень надолго. Потом перевела взгляд на портрет мужа.

— После смерти Люциуса я пересмотрела всё. Свою жизнь, свои ошибки, свой страх перед маглами. Я помирилась с сестрой Андромедой. И поняла, что ненависть — это не сила. Это ловушка.

Она посмотрела на меня.

— Ты правильно сделал, что навестил его. Блэки не забывают своих. И Малфои… тоже.

Я кивнул.

— Мам, а ты… гордишься мной?

Мама посмотрела на меня долгим взглядом.

— Очень. Ты стал лучше, чем я могла мечтать.

Я хотел что-то сказать, но в дверь постучали.

— Профессор Снейп, — объявил домовик. — К миссис Малфой.

Северус Снейп вошёл бесшумно, как всегда. Чёрный сюртук, чёрные волосы, чёрные глаза. Только лицо чуть мягче, чем в школе. Дома.

— Нарцисса, — он склонил голову. — Драко.

— Северус, садись. — Мама указала на кресло. — Драко, иди к себе.

Я кивнул и вышел из гостиной. Но на лестнице я остановился. Притаился за углом, там, где меня не было видно, но голоса были слышны.

— Как дела в школе? — спросила мама. — Никто не обижает моего сына из-за фамилии?

— Драко держится достойно, — ответил Снейп. — Не лезет в драки, не провоцирует. Ты хорошо его воспитала.

Мама гордо кивнула.

— Я рада, что Драко не похож на отца. Что я успела научить его терпимости. После смерти Люциуса никто на нас не давит. Нет круга Пожирателей, нет приказов, нет лжи. Только мы.

Снейп помолчал.

— В школе неспокойно. — Он понизил голос. — Что-то надвигается.

— Дурные вести? — спросила мама.

— В Хогвартсе хранится философский камень, — сказал Снейп. — Дамблдор спрятал его там после попытки ограбления в Гринготтсе.

— Зачем? — удивилась мама.

— Потому что Дамблдор считает Хогвартс самым безопасным местом в Британии, — ответил Снейп. — Лучшая защита, преданные учителя, магия древних стен. И, возможно, потому, что он знал, кто пытался украсть камень.

— Кто? — спросила мама.

— Квиррелл, — тихо сказал Снейп.

Я замер на лестнице, когда услышал это имя. Пальцы сами собой вцепились в перила. Тот самый Квиррелл… который падает в обморок от одного вида тролля. Как он вообще может быть опасен? Но если Снейп говорит это маме, значит, это правда. От этой мысли у меня перехватило дыхание, и я вжался в стену, будто она могла спрятать меня от самой мысли об этом.

Имя профессора ничего не сказало маме. Она лишь нахмурилась.

— Тот, кто преподаёт Защиту от тёмных искусств? — уточнила она.

— Да. Он не остановится. Но это не твоя война, Нарцисса. И не Драко.

— А чья?

— Дамблдора, — ответил Снейп. — И, возможно, Гарри Поттера.

Мама помрачнела.

— Мальчик не просил этой ноши.

— Никто не просит, — сказал Снейп. — Но нести приходится.

— Я пойду, — сказал Снейп, поднимаясь. — Береги себя, Нарцисса.

— И ты, Северус.

Шаги стихли. Я выждал ещё минуту, потом бесшумно поднялся к себе.

--

Вечером в спальне я лежал на кровати и смотрел в потолок.

Гарри Поттер вырос в приюте. Его тётка сдала его. Дамблдор не проверил.

Я закрыл глаза.

Я видел Гарри в замке — тихого, насторожённого, всегда чуть в стороне. Видел, как тот дерётся на квиддиче. Как отвечает Снейпу. Как смотрит на Дамблдора — без восторга, без обожания.

Он не искал славы. Он искал правду.

Я перевернулся на бок.

Мне нельзя лезть в это дело. Слизеринцы засмеют. Гриффиндорцы не поверят. А если заметят, что я помогаю Поттеру, — припомнят отца. Пожирателей. Тьму.

Но Гарри не виноват, что у него такая судьба. Что тётка предала. Что Дамблдор соврал.

Он просто хотел знать правду.

Я закрыл глаза.

Надо намекнуть ему. Не прямо, не письмом, не при всех. Может, в коридоре, между делом, будто это просто мысль, которая пришла в голову: «Будь осторожен. Мне кажется, Квиррелл опаснее, чем выглядит». Так, чтобы, если кто-то подслушает, это звучало как обычная слизеринская подозрительность, а не как предупреждение.

Какая разница. Главное — предупредить.

А потом — догнать Грейнджер по успеваемости. Она умница, конечно, но и я не дурак. Если поднажать…

Я улыбнулся и провалился в сон.

Глава 15. У камина

Каникулы закончились.

Замок снова наполнился голосами, и я старался держаться в стороне от суеты. В вечер перед началом занятий я сидел в гостиной Гриффиндора один. Камин горел, угли потрескивали, отбрасывая алые блики на стены. Я сжимал в руке серебряный медальон Блэков.

Холодный металл постепенно нагревался от пальцев. На крышке — тёмный герб: звёзды, щит. Я открыл медальон. Внутри пусто. Но когда провёл пальцем по гладкому металлу, мне показалось, что я чувствую чужое тепло — будто кто-то держал эту вещь до меня.

Нарцисса Малфой. Женщина, которую я никогда не видел. Которая хотела забрать меня к себе, когда умер её муж. Она пересмотрела всё, отошла от старых знакомых, решила жить иначе. И тогда — слишком поздно — она пришла к Дамблдору с просьбой. Дамблдор отказал.

«Счастливое детство с семьёй», — сказал он.

Я закрыл медальон и отложил в сторону.

Потом я взял мантию-невидимку. Серебристая ткань струилась, скользила, не лежала на месте. Отцовская мантия. Джеймс Поттер крался под ней по коридорам Хогвартса, смеялся, шалил, жил. А теперь она у меня.

«Ваш отец оставил это мне на хранение», — сказал Дамблдор.

Я провёл пальцем по краю мантии.

Почему не отдал раньше? Почему ждал? Ответ пришёл сам собой. Потому что так ему было удобнее.

Я вспомнил их разговор в приюте. Дамблдор говорил о защите, о Волан-де-Морте, о том, что боялся за мою жизнь. Сказал, что меня ждёт «счастливое детство с семьёй» у тёти Петуньи. Петунья сдала меня в приют на следующее утро. А Дамблдор не проверил. Десять лет.

Я отложил мантию и взял свитер от Рона. Малиновый, мягкий, с большой буквой «П» на груди. Простая тёплая вещь. Молли Уизли вязала его, наверное, вечерами у камина, думала о мальчике, которого никогда не видела.

«Мы с мамой подумали, что тебе пригодится».

Не просила ничего взамен. Не проверяла, использую ли я её подарок правильно. Просто связала свитер — и всё.

Я сжал ткань.

Я встал, подошёл к окну. Снег падал на замёрзшее озеро. Луна отражалась в чёрной воде, как расколотый серебряный галлеон.

Я думал о Дамблдоре. О Нарциссе. О Молли Уизли. О тёте Петунье, которая не смогла меня принять. Итог был один: никому нельзя верить на слово.

Дамблдор говорил о заботе — но не проверил, как я живу.

Петунья не обещала ничего — и просто бросила.

Нарцисса опоздала — но виновата в этом не была.

Молли Уизли не знала меня — но связала свитер.

Драко пришёл в больничное крыло проведать родственника.

«Не верь красивым словам — верь поступкам», — снова повторил я про себя.

Поступки Дамблдора говорили громче всех его обещаний.

Я отвернулся от окна.

Я никому не доверял. Но это не значило, что я буду сидеть сложа руки. Я буду учиться, наблюдать, запоминать. И если кто-то попытается использовать моё имя или мою жизнь в своих целях — я буду готов. Не как герой. Как выживший.

В коридоре послышался слабый шорох.

Я замер. Прислушался. Мышь? Портрет? Или кто-то ходит по замку ночью, когда все нормальные люди спят? Я не пошёл проверять. Не герой. Не ищейка. Просто мальчик, который хочет дожить до лета.

Я спрятал мантию в сумку, медальон убрал под подушку, свитер аккуратно сложил на стул. Лёг в кровать, закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

А там, глядишь, и первый курс закончится.

И тогда посмотрим, кто есть кто.

Глава 16. Господин

Прошёл месяц после Рождества. Наступил февраль.

Каникулы закончились. Учёба возобновилась. Я вернулся к привычному ритму: зелья, трансфигурация, травология, столовая, спальня. Замок снова жил своей обычной жизнью, и мне казалось, что всё идёт как прежде.

Но кое-что изменилось.

Квиррелл. Я столкнулся с ним в коридоре во вторник вечером. Профессор шёл быстрым шагом — ровно, не заикаясь, не горбясь, будто сбросил маску. На секунду мне показалось, что передо мной совсем другой человек — уверенный, собранный, почти опасный. Его тюрбан сидел ровно, без привычных перекосов, а глаза смотрели прямо — холодно и собранно, совсем не так, как на уроках.

Я прижался к стене, пропуская его. Квиррелл уже почти прошёл мимо, когда я тихо сказал:

— Добрый вечер, профессор.

Он вздрогнул, будто я ударил его. На его лице мелькнуло что-то похожее на панику — глаза дёрнулись, губы сжались.

— А-а, м-мистер П-поттер, — заикаясь, проговорил он. — В-вы п-поздно г-гуляете.

— Иду в башню, — ответил я, стараясь говорить ровно.

— Х-хорошо. И-идите.

Квиррелл почти бегом скрылся за углом. Его мантия взметнулась, и я услышал, как его шаги застучали быстрее, будто он убегал от чего-то. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает тревога. Сейчас, когда профессор думал, что его никто не видит, он был уверенным, быстрым, собранным. А при учениках превращался в дрожащую тень.

Он притворяется, — подумал я. Вопрос только: зачем?

--

В среду Драко сам нашёл меня.

Мы столкнулись в пустом коридоре на втором этаже. Я как раз возвращался с обеда, когда увидел его фигуру в конце коридора. Он стоял неподвижно, будто ждал меня. Драко огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого рядом, и шагнул ближе. Его голос был тихим, почти шёпотом:

— Поттер, я не хочу в это лезть. Я не хочу впутывать свою семью. Но ты должен знать.

Я остановился, чувствуя, как в груди застывает холод.

— О чём? — спросил я, насторожившись.

— О Квиррелле. С ним что-то не так. Он не просто заикается — он притворяется. Я сам видел, как он разговаривает сам с собой. И не как сумасшедший, а как будто отвечает кому-то.

Я прищурился, вглядываясь в его лицо. Драко не шутил — это было видно по его напряжённым плечам, по тому, как он сжимал кулаки.

— Почему ты говоришь мне это? — спросил я, стараясь уловить хоть намёк на ложь.

— Потому что если он опасен, то для всех. А мне не нужны лишние проблемы, — Драко поморщился, и я заметил, как дёрнулся его кадык. — Предупреждаю — и умываю руки.

Он уже развернулся, собираясь уйти, но на секунду задержался и добавил через плечо:

— Будь осторожен, Поттер.

И вышел из коридора, не оглядываясь. Его шаги стихли в тишине, а я остался стоять, чувствуя, как внутри закипает странное тепло. Драко, который всегда казался надменным и холодным, только что сделал шаг, которого я от него не ожидал.

--

В пятницу Гермиона нашла меня в библиотеке.

Я сидел за дальним столом, в углу, где пахло пылью и старым пергаментом. Передо мной лежала раскрытая книга по защитной магии, но я не читал. Я просто смотрел в одну точку, обдумывая слова Драко. Слова Квиррелла. Всё, что я слышал и видел за последнее время.

— Гарри!

Гермиона подлетела ко мне, и я вздрогнул, выныривая из мыслей. Она с грохотом положила на стол старый номер «Ежедневного пророка» — за 6 сентября 1991 года. Газета была пожелтевшей, но заголовок выделялся жирным шрифтом:

«Загадочное ограбление в Гринготтсе: преступник не найден»

— Где ты это взяла? — спросил я, беря газету в руки.

— В библиотеке, — ответила Гермиона, и в её глазах горел привычный огонь. — В подшивке за прошлый год. Я искала что-нибудь о странных происшествиях и наткнулась на это. Читай!

Я пробежал глазами текст. Взлом хранилища 713. Гоблины не нашли преступника. Но самое интересное: сейф, который взломали, оказался пуст. То, что в нём лежало, забрали утром того же дня.

— Гарри, понимаешь? — Гермиона почти светилась от возбуждения. Она наклонилась ближе, и я почувствовал запах старой бумаги и чернил. — То, что лежало в хранилище, забрали оттуда. Вопрос: куда?

— Откуда я знаю? — пожал плечами я, хотя внутри уже начала формироваться догадка.

— Самое безопасное место в стране — Хогвартс. Дамблдор — единственный, кого боится Тот-Кого-Нельзя-Называть. Поэтому… — она понизила голос, — я думаю, это здесь.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на неё.

— Думаешь или уверена?

— Думаю. — Гермиона не отвела взгляда. — Но звучит логично.

Я задумался. В её словах был смысл. Если Квиррелл действительно охотится за тем, что лежало в сейфе, и если это теперь в Хогвартсе… тогда всё сходилось.

— Допустим, — сказал я медленно. — И что тогда?

— Тогда Квиррелл хочет это получить. А запретный коридор на третьем этаже…

— …то место, куда он постоянно ходит, — закончил я.

Мы переглянулись. В библиотеке стало тихо. Где-то капала вода, и я услышал, как кто-то перевернул страницу в другом конце комнаты.

--

В субботу я надел мантию-невидимку.

Серебристая ткань скользнула по плечам, укрывая меня с головой. Я вышел из спальни, когда часы пробили полночь, и направился к третьему этажу. Коридоры были пусты, только факелы мерцали на стенах, отбрасывая пляшущие тени. Я шёл бесшумно, прислушиваясь к каждому звуку.

Дверь в запретный коридор была заперта. Я прижался к стене, всматриваясь в темноту.

Тишина. Никого.

Я уже хотел уходить, когда услышал шаги. Они приближались — быстрые, уверенные. Я замер, вжавшись в угол, и притаился.

Из-за угла вышли Квиррелл и Снейп.

Квиррелл что-то говорил — быстро, без заикания. Я не разбирал слов. Снейп шёл чуть позади, скрестив руки на груди. Его лицо в свете факелов казалось непроницаемым, как маска.

— …Пушок слишком опасен, — голос Квиррелла вдруг стал громче. — Я не могу пройти мимо него.

— Вы и не пройдёте, Квиррелл, — ответил Снейп, и в его голосе зазвенел холод. — Я прослежу за этим.

— Н-но я н-не п-понимаю…

— Вы всё понимаете. — Снейп шагнул ближе, его тень накрыла профессора. — Если вы сунетесь туда ещё раз, я лично прослежу, чтобы Дамблдор узнал. И вы будут иметь дело со мной.

— В-вы н-не…

— Я всё сказал.

Снейп развернулся и зашагал прочь. Его мантия взметнулась, и шаги застучали по каменному полу. Квиррелл остался стоять, прижавшись к стене, его плечи вздрагивали.

Я стоял под мантией, не дыша, пока шаги не стихли вдали. Моё сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно в тишине.

Снейп не просто не доверял Квирреллу — он открыто ему угрожал. И от этого становилось только страшнее: если даже Снейп считает Квиррелла опасным, значит, дело серьёзнее, чем я думал. Я запомнил имя: Пушок. Кто или что это такое, я не знал, но явно то, что охраняло проход.

Я вернулся в спальню под утро, когда небо уже серело. Когда я стянул мантию, руки дрожали так, что я едва смог её сложить. Не от холода — от того, что я только что видел.

--

Утром я рассказал всё Гермионе. Мы встретились в пустом классе — я попросил её прийти туда до завтрака.

— Снейп пытался его остановить, — сказал я, прислонившись к парте. — Значит, он не заодно с Квирреллом.

— Или проверяет его, — возразила Гермиона. Она стояла напротив, скрестив руки на груди. — Притворяться я умею. И он, кажется, тоже.

Я нахмурился. В её словах был смысл. Снейп был слишком сложным человеком, чтобы верить ему на слово.

— Что теперь? — спросил я.

— Следи, слушай, копи. Если Квиррелл сунется к псу ещё раз, мы об этом узнаем.

Я пошёл к выходу, но на пороге остановился.

— Гермиона?

— М-м?

— Спасибо. За газету.

Она улыбнулась — коротко и светло — и я вышел, оставляя её в пустом классе.

Глава 17. План

Прошло два месяца. Наступил апрель.

Снег во дворе Хогвартса давно растаял. По ночам всё чаще шли дожди, а в Запретном лесу зашумели проснувшиеся ручьи. Замок казался другим — не суровым и замёрзшим, а живым и влажным. В коридорах пахло сыростью и первой зеленью. Я часто задерживался у окон, глядя, как капли стекают по старым стёклам, и думал о том, что время уходит.

Я перебирал в голове всё, что узнал за эти месяцы, словно раскладывая улики на невидимом столе. Квиррелл охотился за тем, что хранилось в запретном коридоре. Снейп ему мешал, но не мог остановить полностью — слишком много сил уходило на то, чтобы скрывать собственные намерения. Драко предупредил меня, рискуя своей репутацией среди слизеринцев. Гермиона нашла газету и связала все нити в один узел. Всё сходилось к одному: нужно действовать.

Но как?

Я не хотел быть героем. В приюте героев не любили: они либо слишком высовывались, и их наказывали, либо учились молчать. А я слишком хорошо знал, как это бывает. Но если Волан-де-Морт вернётся — Дамблдор ясно дал понять — он придёт за мной. Значит, надо знать, с чем имеешь дело. А для этого — идти первым, пока враг не сделал ход.

--

В середине апреля Гермиона нашла меня в библиотеке. Она сияла так, будто нашла не просто книгу, а недостающую деталь, которая вдруг всё объясняла.

— Я знаю, что охраняет Пушок! — выпалила она, плюхаясь на стул напротив и с грохотом опуская на стол огромную потрёпанную книгу. От неё пахло пылью и старым клеем, а страницы были испещрены пометками, сделанными разными почерками.

Я отложил перо и закрыл тетрадь.

— И что же?

— Философский камень! — Гермиона заговорила шёпотом, хотя вокруг никого не было, и наклонилась ближе, словно боялась, что стены могут подслушать. — Это легендарная вещь. Он может превращать любой металл в золото и создаёт эликсир жизни, делающий человека бессмертным.

Я нахмурился, переваривая услышанное.

— Бессмертным?

— Да. А единственный известный камень принадлежит Николасу Фламелю. Ему шестьсот шестьдесят пять лет. Он дружит с Дамблдором. — Гермиона говорила быстро, будто боялась, что кто-то прервёт её. — Я нашла его в книге по алхимии. Сначала не поверила, а потом проверила ещё раз.

— А Квиррелл хочет его украсть, — закончил я. — Или тот, кто им управляет.

Гермиона побледнела. Её пальцы дрогнули, и она сжала край книги так, что побелели костяшки.

— Ты думаешь… Волан-де-Морт?

Я кивнул. Сказать это вслух было странно — имя всё ещё казалось чужим, театральным, почти ненастоящим. Но каждый раз, когда я произносил его, внутри что-то сжималось.

— Кому ещё нужно бессмертие?

В этот момент из-за стеллажа бесшумно вышел Драко. Я даже не слышал его шагов — он появился так внезапно, что Гермиона вздрогнула и чуть не уронила книгу. Драко подошёл к нашему столу и сел рядом, оглядываясь по сторонам, проверяя, нет ли кого рядом.

— Пушок, — сказал он, понижая голос. — Я слышал о нём от старшекурсников. Это трёхголовый пёс. Огромный, размером с небольшую хижину. Говорят, он спит только под музыку.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Гермиона, всё ещё не придя в себя от его внезапного появления.

— Слизеринцы разговаривают, — усмехнулся Драко, но в его усмешке не было злости. — А я слушаю.

— Значит, Пушок — это пёс, — сказал я, собирая разрозненные мысли в одну картину. — А за ним — камень.

— И мы должны его защитить, — добавила Гермиона. В её голосе звучала решимость, хотя я видел, как дрожат её руки.

— Или хотя бы не дать Квирреллу его украсть.

Я посмотрел на Драко, пытаясь понять, что он действительно чувствует. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах я заметил странную смесь настороженности и… чего-то ещё. Будто он тоже боялся.

— Ты тоже в деле?

— Я не хочу впутывать свою семью, — ответил он, отводя взгляд в сторону. — Но и сидеть сложа руки не буду. Если Квиррелл доберётся до камня, в опасности окажется не только Хогвартс.

Я осмотрел всех троих. В библиотеке было тихо, только где-то далеко шуршали страницы, да ветер гудел в каминной трубе, выдувая из неё запахи старой золы. Огни свечей мерцали, отбрасывая тени на лица.

— Здесь не место для разговора, — сказал я, поднимаясь. — Давайте встретимся позже в заброшенном классе на третьем этаже. В пятницу вечером. Только чтобы никто не узнал.

Все кивнули. Драко бесшумно поднялся и скрылся за стеллажами так же внезапно, как и появился. Гермиона ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую книгу, потом закрыла глаза и глубоко выдохнула.

--

В пятницу замок затих рано.

Я шёл по пустым коридорам, отсчитывая повороты и запоминая, где находятся ближайшие портреты, которые могли бы меня выдать. Факелы на стенах догорали, отбрасывая пляшущие тени, которые метались по каменным сводам, будто живые. Портреты спали — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне — и никто не окликнул меня. Только сквозняк с лестницы шевелил полы мантии, заставляя меня ёжиться от холода.

Заброшенный класс находился в восточной башне, где уже много лет никто не преподавал. Дверь скрипнула, когда я толкнул её, и мне показалось, что звук разнёсся по всему этажу. Столы здесь стояли пыльные — пальцы оставляли на них чёткие следы, — на полу валялись рассыпанные перья и старые, пожелтевшие листы пергамента. В углу чернела потухшая жаровня, которая, казалось, не видела огня со времён последнего профессора.

Я подошёл к окну и сел на широкий подоконник. Луна светила сквозь грязное стекло, и её свет дробился на десятки тусклых пятен, лежавших на каменном полу, словно осколки разбитого зеркала. Где-то за стенами шумел ветер, и я слышал, как капли воды падают с карнизов.

Тишина. Я ждал.

Дверь скрипнула снова. Гермиона пришла вовремя, как и договаривались — ровно в назначенный час. Она вошла бесшумно, но я всё равно услышал, как её дыхание чуть сбилось, будто она бежала.

— Садись, — сказал я, кивнув на подоконник рядом. — На парте вековая пыль. Я проверял.

— Спасибо, предупредил поздно, — ответила она с лёгкой усмешкой, но всё же перебралась на подоконник рядом со мной.

Мы помолчали. Гермиона теребила край рукава — жест, который у неё всегда означал беспокойство. Я смотрел на луну и ждал, пока она соберётся с мыслями.

— Гарри… — начала она, потом замолчала, собираясь с духом. — А если он правда сильнее? Если у нас не получится?

Я повернулся к ней. В её глазах отражался лунный свет — и страх, который она пыталась скрыть.

— Получится, — сказал я без тени сомнения. — Или нет. Но не пробовать — хуже. Если мы ничего не сделаем, он победит по умолчанию.

В этот момент за дверью послышался шорох. Я уже хотел распахнуть дверь, когда заметил на пыльном полу у косяка свежий след от подошвы — будто от ботинок, вечно припорошённых пылью у лестницы в башне Гриффиндора. А потом услышал, как кто-то судорожно сглатывает прямо за дверью.

Гермиона напряглась, её плечи поднялись. Я поднял палец к губам, беззвучно соскользнул с подоконника и бесшумно подошёл к двери. Рывок — и я распахнул её.

На пороге, прижавшись к косяку, стоял Рон. Вид у него был виноватый и возбуждённый одновременно — рыжие волосы взлохмачены, на лице веснушки, уши пунцовые от смущения или напряжения.

— Уизли, — сказал я сдержанно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты что здесь делаешь?

— Я… ну… — Рон замялся, переминаясь с ноги на ногу, потом выпрямился и шагнул в класс. — А я всё слышал! Вы собрались лезть в запретный коридор без меня?

— Откуда ты знаешь про запретный коридор? — спросила Гермиона. В её голосе звенел металл, а руки скрестились на груди.

— Слухами земля полнится, — буркнул Рон. — Да и не глухой я. Вы тут шушукаетесь в библиотеке, в коридорах, прикрываясь книгами… Думаете, никто не замечает? Я не дурак, Гарри.

— Это не твоё дело, — холодно сказал я, хотя внутри шевельнулось что-то похожее на уважение. Он действительно заметил то, что другие пропускали мимо.

— Ещё какое моё! — Рон шагнул ближе. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Гриффиндорцы не прячутся, когда дело касается опасности. Я пойду с вами. И не отговаривай!

Гермиона открыла рот, чтобы возразить — я видел, как она уже готовилась сказать что-то резкое, — но я остановил её взглядом и чуть заметно покачал головой.

— Ладно, — сказал я. — Но запомни: делаем всё по-моему. Никакой самодеятельности.

Рон кивнул. Слишком быстро. Я заметил блеск в его глазах — не отвагу, а желание быть замеченным. Прославиться. Пусть забирает славу. Мне она не нужна. Главное, чтобы у нас всё получилось: Рон не злой, и, возможно, именно его упрямство однажды нас выручит.

— Ты хоть понимаешь, на что идёшь? — спросила Гермиона, глядя на Рона с сомнением, прищурившись.

— Понимаю, — отрезал он, хотя я заметил, как дрогнул его голос на секунду. — И не боюсь.

Дверь снова скрипнула. В класс бесшумно скользнул Драко, и я удивился, что не услышал его шагов на лестнице. Серые глаза окинули помещение: пыльные столы, грязное окно, нас троих. Остановились на Роне.

— Уизли, — усмехнулся Драко, но в его голосе не было злости — только любопытство. — Каким ветром?

— Не твоё дело, Малфой, — огрызнулся Рон, но без прежней злости — скорее по привычке.

— Хватит, — сказал я. Я посмотрел на Драко и спросил: — Ты тоже в деле?

— Я передумал, — ответил он, и впервые в его голосе не было привычной ледяной отстранённости. — Не могу сидеть и смотреть, как вы лезете в пасть к трёхголовому псу без всякого плана. Если вы всё-таки пойдёте, я хотя бы смогу вас прикрыть. Или вытащить, если станет совсем плохо.

— Это не твоя война, — напомнил я.

— Моя школа. Моё общежитие. И… — он покосился на Гермиону, — не хочу, чтобы вы пострадали. Кто-то же должен следить, чтобы вы не наделали глупостей.

— Ладно, — кивнул я, обводя всех взглядом. — Мы идём к запретному коридору. Там трёхголовый пёс, а за ним — Философский камень. Квиррелл хочет его украсть. Мы должны его опередить.

— Зачем? — спросил Рон. — Почему мы вообще должны лезть в это?

— Потому что если Квиррелл получит камень, Волан-де-Морт вернётся, — тихо сказал я. — А если он вернётся, он придёт за мной. Я не хочу ждать, пока он соберётся с силами. Лучше ударить первым.

— У нас есть хоть какой-то план? — спросила Гермиона. Она уже достала из кармана маленькую записную книжку и держала её наготове, будто собиралась записывать.

— План — действовать по обстановке, — ответил я. — У каждого есть свои сильные стороны. Когда увидим, с чем столкнёмся, тогда и будем решать. Заранее предугадать все ловушки невозможно.

— Я не хочу, чтобы ты туда пошёл один, — тихо сказала Гермиона, глядя на меня. — Я переживаю за тебя.

Драко перевёл взгляд с неё на меня, но ничего не сказал. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как чуть дрогнули его пальцы, сжимающие край мантии.

— А я хочу, чтобы обо мне тоже узнали, — сказал Рон, чуть покраснев. — Не всю же жизнь быть «ещё одним Уизли». У меня тоже есть имя.

Драко усмехнулся и чуть приподнял бровь, но сдержался и ничего не сказал.

— Как пройти Пушка? — спросил я, переводя разговор в практическое русло.

— Я слышал, что его можно усыпить музыкой, — ответил Драко. — Кто-то из старшекурсников говорил, что пёс засыпает при звуках арфы или скрипки. Флейта тоже подойдёт. Или даже простая дудочка — если она издаёт ровный звук, пёс может уснуть.

— Значит, попробуем.

— Дальше — неизвестность, — добавил я. — Но камень точно там. В этом я почти уверен.

— И когда идём? — спросил Драко. Он смотрел на меня внимательно, оценивая.

— Нам нужно дождаться удобного момента, — ответил я. — Квиррелл пока не готов. Я слежу за ним. Как только он двинется — мы пойдём следом.

— А если не дождёмся? — спросил Рон. — Если он уже всё подготовил и ждёт только ночи?

— Дождёмся, — сказал я. — Он не успокоится, пока не попытается снова. Он поставил на кон слишком многое.

— И что тогда? — спросила Гермиона.

— Посмотрим, — ответил я, глядя в окно на луну. — Главное — знать. И быть готовыми.

Я встал, поправил мантию, чувствуя, как холодный воздух касается лица. В комнате стало темнее — облако закрыло луну.

— Будьте наготове. Я дам знать. Всё. Расходитесь. И не привлекайте внимания.

Они начали расходиться — Рон первым выскользнул в коридор, за ним — Драко, бесшумно ступая по камням. Гермиона задержалась у порога, обернулась и посмотрела на меня.

— Гарри… — начала она, но я покачал головой.

— Завтра, — сказал я тихо. — Всё завтра.

Она кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался один в тёмном классе. Луна снова выглянула из-за облаков, и её свет разлился по полу холодным серебром. Я смотрел на неё и думал о том, что завтра может изменить всё. И что, возможно, я никогда не был так готов, как сейчас.

Глава 18. Ловушки

Неделя прошла в напряжении.

Я следил за Квирреллом. Тот ходил по замку, заикался, пах чесноком, но всё чаще я замечал, как профессор останавливается у запретного коридора на третьем этаже. Смотрит. Прислушивается. И уходит. Каждый раз — чуть дольше, чем в прошлый. Будто проверял, не изменилось ли что-то.

Драко держался в стороне, но при каждой встрече коротко кивал. Гермиона в библиотеке лихорадочно листала книги — я видел, как она перебирает страницы, не читая, просто пытаясь успокоиться. Рон краснел и отводил взгляд — стыдно было за подслушивание, но молчать уже не мог.

В пятницу вечером я собрал всех.

Заброшенный класс встретил нас запахом пыли и старого камня. Луна светила в грязное окно, и в её свете было видно, как дрожат тени на стенах — будто они тоже ждали чего-то.

Я подождал, пока они рассядутся, и заговорил без предисловий:

— Квиррелл сегодня был у коридора три раза. Он что-то задумал.

— Мы не можем больше ждать, — ответил Драко. Его голос звучал ровно, но я заметил, как он сжал край мантии. — Если он найдёт способ пройти Пушка раньше нас…

— Не найдёт, — перебил я. — Потому что мы пойдём сегодня.

Гермиона побледнела. Её руки дрожали, и она сцепила их в замок, будто пыталась унять дрожь.

— Сегодня? — переспросила она. — Прямо сейчас?

— А ты хотела приглашение? — усмехнулся Драко, но в его голосе тоже слышалась неуверенность — слишком быстрая, слишком напряжённая усмешка.

— А если там… если мы не справимся? — спросил Рон. Голос у него сел, и он кашлянул, прочищая горло.

— Значит, не справимся, — ответил я. — Но попробовать надо.

Я вытащил из-под мантии отцовскую мантию-невидимку. Серебристая ткань струилась в моих руках, переливаясь в лунном свете, будто живая.

— Это мантия-невидимка, — сказал я. — Пойдём под ней.

— Вчетвером? — усомнилась Гермиона. — Нас же видно будет!

— Если будем прижиматься и не шуметь, получится.

Драко с сомнением покачал головой, но спорить не стал. Только скрестил руки на груди, глядя на мантию с любопытством, которое он пытался скрыть.

— Я пойду первым, — сказал я. — Вы за мной.

Мы накрылись мантией, и я толкнул дверь.

--

Третий этаж встретил нас тишиной. Такой тяжёлой, что казалось — воздух стал густым, как патока. Я слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком быстрое. Рядом Гермиона задержала дыхание, а я чувствовал, как Драко едва заметно коснулся моего плеча, давая знать, что он рядом.

Дверь в запретный коридор была приоткрыта.

— Пушок, — шепнул Драко так тихо, что я едва расслышал.

Я кивнул и шагнул внутрь.

Запах ударил первым, забиваясь в ноздри — мокрая шерсть, сырое мясо, что-то тяжёлое и живое. В темноте кто-то зарычал. Глухо, протяжно, так, что вибрация прошла по полу, поднялась по ногам и застыла где-то в груди.

Я поднял палочку. Свет вырвался вперёд, выхватывая из тьмы очертания.

В слабом свете возник Пушок. Огромный, трёхголовый, он оказался даже больше, чем я себе представлял. Он занимал почти весь проход. Шерсть стояла дыбом. Три пары жёлтых глаз сверкнули в темноте, и каждая смотрела на нас с голодным вниманием.

— Мама… — прошептал Рон.

— Тихо, — прошипел я, хотя у самого сердце колотилось где-то в горле.

Я заметил в углу арфу. Старую, пыльную, с погнутыми струнами — она стояла там, будто ждала своего часа.

— Гермиона, какое заклинание заставит её играть?

— Sonus, — ответила она дрожащим голосом. — Но я…

Она не договорила, но я понял. Она боялась, что не справится.

— Я сам, — сказал я.

Я поднял палочку. Рука дрожала. Я представил, что будет, если не получится: пёс прыгнет, разорвёт нас. Сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает горло, и взмахнул палочкой.

Струны арфы дёрнулись. По комнате поплыла тихая, тягучая мелодия — древняя, почти колыбельная.

Пушок замер. Головы поочерёдно опустились. Жёлтые глаза закрылись. Пёс тяжело вздохнул и повалился на бок, сотрясая пол так, что с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

— Быстрее, — скомандовал я.

Мы перешагнули через лапы — тёплые, шершавые, с когтями размером с мою ладонь — и нырнули в люк.

--

Я летел вниз. Темнота, холодный воздух, и вдруг — мягкий удар.

Я приземлился на что-то влажное и липкое. Запахло гнилью и сырой землёй. Вокруг простирались густые лианы, которые шевелились, как живые, тянулись к нам, будто пробуя воздух.

— Дьявольские силки! — сказал Драко, выбираясь. Я слышал, как он отряхивает мантию, и голос его звучал напряжённо. — Я читал о них. Моя мать… — он запнулся, — в общем, они душат того, кто паникует. Нужно расслабиться.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Гермиона, пытаясь высвободиться из лиан.

— У Блэков хорошая библиотека, — буркнул Драко.

Рон уже дёргался, и лианы тихо, но отчётливо хрустели, будто пробуя его на прочность. Чем больше он двигался, тем плотнее они сжимались.

— Не двигайся! — крикнул Драко. — Замри!

Рон замер. Лианы замедлились, будто потеряли цель.

— Ползи ко мне, — скомандовал Драко. — Медленно. И не дыши громко.

Рон, дрожа всем телом, начал подтягиваться, сантиметр за сантиметром. Когда он наконец выполз на каменный пол, то упал на спину, тяжело дыша.

— Я думал, всё, — прошептал он.

— Живой, — сказал Драко, отряхивая мантию. — Вставай.

Я помог Гермионе подняться. Её руки дрожали, а в глазах стоял страх, который она пыталась скрыть.

— Дальше? — спросила она, и голос её сорвался.

— Дальше, — ответил я.

--

Следующая комната была огромной. Высоко под потолком, в лучах тусклого света, метались маленькие золотые крылатые ключи. Они кружились, как рой безумных пчёл, сверкая и переливаясь.

— Надо поймать нужный, — сказал Драко, указывая на связку на стене.

Я взял метлу, стоявшую в углу — старую, потрёпанную, но ещё живую — и оттолкнулся от пола.

Ключи метались, как сумасшедшие. Я не гнался за всеми. Смотрел и выискивал: самый старый, потрёпанный, с погнутыми крыльями, тот, что отличался от остальных.

Вот он. Я рванул вперёд, но ключ ушёл вверх, будто знал, что я за ним. Дыхание перехватило. Я замер, повис в воздухе, чувствуя, как метла дрожит подо мной.

Ключ, потеряв преследователя, замедлился. Я резко метнулся и схватил его — холодный, трепещущий, почти живой.

Я бросил связку Гермионе.

— Открывай!

Та вставила ключ в замок. Дверь отворилась с тихим скрежетом.

--

Теперь мы стояли перед шахматной доской. Фигуры были выше человеческого роста — массивные, каменные, с пустыми глазницами, в которых не было ничего, кроме тени.

— Это волшебные шахматы, — сказал Рон, шагнув вперёд. — Мы должны выиграть партию, чтобы пройти.

— Ты сможешь? — спросил я.

— Должен, — ответил Рон, и голос его чуть дрогнул. — Я лучше всех играю в шахматы.

Он оглядел доску. Пальцы на палочке побелели. Я видел, как он просчитывает ходы, как его глаза бегают по фигурам.

— Ты, Поттер, станешь слоном. Грейнджер — ладьёй. Малфой… пешкой. А я — конём.

— Пешкой?! — возмутился Драко.

— Заткнись и стой, где скажу, — отрезал Рон, и в его голосе впервые послышалась сталь.

Игра началась. Рон отдавал приказы спокойно, чётко, будто делал это всю жизнь. Фигуры двигались, сшибали друг друга с глухим грохотом, рассыпаясь в пыль. Гермиона вскрикивала, когда её ладья падала. Драко молчал, но я видел, как он напряжённо следит за каждым ходом.

В какой-то момент Рон остановился. Он сглотнул, и я увидел, как дрогнула его челюсть.

— Есть только один способ выиграть. Я должен дать себя съесть.

— Нет! — крикнула Гермиона.

— Белый ферзь пойдёт на меня. Тогда Гарри сможет поставить мат.

— А что будет с тобой? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Не знаю, — ответил Рон, и в его голосе послышался страх, который он пытался скрыть. — Но это единственный способ.

Он шагнул вперёд, стиснув зубы. Белый ферзь ударил — и Рон рухнул, глухо ударившись о каменный пол.

— Идите, — прохрипел он. — Не останавливайтесь.

Я бросил последний взгляд на Рона — на его бледное лицо, на закрытые глаза — и шагнул к следующей двери.

--

За следующей дверью оказалась маленькая комната.

На столе стояли семь склянок разного размера, а на полу полыхало чёрное пламя и зелёное. Огонь поднимался до самого потолка, отсекая путь вперёд и назад.

— Огненная ловушка, — сказал Драко. — Чтобы пройти, нужно выпить правильное зелье.

Гермиона взяла свиток, пробежала глазами. Её пальцы быстро скользили по строкам, шевеля губами. Она читала, перечитывала, сопоставляла подсказки. В полумраке комнаты я видел, как её глаза бегают по тексту.

— Семь бутылок, — сказала она. — Яд, вино и зелье, которое отправит вперёд или назад.

— И как понять, какое из них? — спросил я.

— Нужно решить загадку, — ответила Гермиона. И замолчала.

Она читала, шевеля губами. Перечитывала. Её пальцы дрожали, касаясь старого пергамента. Потом она подошла к столу, посмотрела на склянки. Её взгляд задержался на маленькой, почти незаметной бутылочке.

— Самая маленькая — вперёд, — сказала она наконец. — Крайняя справа — назад.

— Уверена? — спросил Драко, и я услышал в его голосе тревогу.

— Полностью.

— Я пойду, — сказал я.

— Нет, — возразила Гермиона, хватая меня за руку.

— Камень ищут из-за меня. Волан-де-Морт придёт за мной. Так что я.

Я взял самую маленькую склянку. Стекло было тёплым, почти горячим.

— Если не вернёшься, — сказал Драко, — мы все умрём от лап тролля? Не говори глупостей.

Вкус ударил по языку горечью и жаром, будто я глотнул жидкого огня. Я шагнул в зелёное пламя, чувствуя, как жар обжигает лицо.

--

Я оказался в маленькой комнате.

В центре стояло зеркало Еиналеж — высокое, золотое, с узорчатыми ножками. В нём я видел себя, держащего камень. Но не того себя, что стоял сейчас — а того, что мог бы быть, если бы всё сложилось иначе.

А перед зеркалом стоял профессор Квиррелл.

— Поттер, — прошептал он, и я увидел, как его глаза бегают, как он боится. — Ты пришёл.

— Отдайте камень, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Он не твой, — голос Квиррелла сорвался, а сзади, из-под тюрбана, зашипело: «Убей его».

Квиррелл сорвал тюрбан.

Я впервые увидел Волан-де-Морта. Лицо на затылке было бледным, как мел, с прорезями для ноздрей и горящими красными глазами. Оно смотрело на меня с ненавистью, которая обжигала сильнее любого огня.

— Убей, — повторило лицо.

Квиррелл бросился на меня. Схватил за горло — и закричал.

Его пальцы горели. Кожа дымилась, обугливалась, и я чувствовал запах палёной плоти. Я не понимал, что происходит. Я просто вцепился в его запястья и не отпускал. Чувствовал, как жар перетекает из его рук в мои, как магия матери сжигает его, а меня не трогает.

— Не трогай его, идиот! — завопил Волан-де-Морт.

Квиррелл упал. Его тело рассыпалось в прах — серую, безжизненную пыль, которая осела на каменный пол. А из праха поднялась тень, пронеслась сквозь стены и растаяла, просочившись сквозь камни, оставив после себя только холод и тишину.

Я стоял, глядя на пустоту. Колени дрожали. Меня тошнило.

Я опустился на пол, обхватив голову руками.

В комнату вбежал Дамблдор.

— Ты жив, — сказал он, опускаясь рядом. Его голос был тихим, почти мягким.

— Что… что это было? — прошептал я.

— Защита, — ответил Дамблдор. — Та, которую оставила твоя мать. Она живёт в тебе.

Я поднял голову. Глаза были мокрыми, но я не плакал.

— Твои друзья живы. Рон уже в больничном крыле.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается усталость, глубокая и тяжёлая, как свинец.

Дамблдор помог мне встать.

— Ты храбрый, Гарри.

— Нет, — ответил я, глядя в пол. — Просто не хотел умирать.

--

В больничном крыле пахло лекарствами.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Всё тело болело — руки, плечи, голова, каждая мышца, будто меня переехала карета. Но я был жив.

Гермиона сидела рядом, но не читала. Её книга лежала закрытой на коленях, а взгляд был устремлён в одну точку. Драко стоял у окна, отвернувшись, и я видел, как его плечи напряжены. Рон храпел на соседней койке — громко, беззаботно, будто ничего и не случилось.

— Ты как? — спросила Гермиона.

— Жить буду.

— Ты спас всех.

— Нет. Я просто выжил.

Драко усмехнулся, не поворачиваясь.

— Ты всё такой же, Поттер. Противный.

Я закрыл глаза.

Я вспомнил, как горели пальцы Квиррелла. Как лицо Волан-де-Морта смотрело на меня из темноты. Как холодная тень растаяла, просочившись сквозь стены.

«Ты храбрый».

Нет. Я просто не хотел умирать. И не доверял никому.

Кроме них, — подумал я, скосив глаза на Гермиону и Драко.

— Уизли тоже молодец, — сказал я вслух.

— Не разбуди его, — ответил Драко. — А то начнёт рассказывать, как он всех спас.

Я усмехнулся и провалился в сон, чувствуя, как усталость накрывает меня мягкой, тёплой волной. И впервые за долгое время мне не снились кошмары.

Глава 19. После

Я пролежал в больничном крыле ещё два дня.

Мадам Помфри заглядывала каждые два часа: поила зельями, строго наказывала не вставать. Я не спорил — сил не было даже на кивок. Рона выписали на следующий день. Драко заходил раз — постоял у окна, будто не решаясь подойти ближе, буркнул «живой?» и ушёл, даже не дождавшись ответа. Но прежде чем выйти, он на секунду задержался у двери, будто хотел сказать что-то ещё. Гермиона сидела рядом почти всё время, пока её не выставили за дверь.

Одним утром, когда я уже завтракал в постели, дверь открылась.

Вошел профессор Дамблдор. В длинной мантии, с серебряной бородой и сияющими голубыми глазами — такими же, как в тот день, когда он впервые появился в приюте.

— Доброе утро, Гарри, — сказал он, садясь на стул у кровати. — Думаю, вы достаточно окрепли для разговора.

Я отложил ложку. Еда вдруг потеряла вкус.

— Камень? — спросил я без предисловий. — Что с ним?

— Уничтожен, — ответил Дамблдор. — Николас Фламель согласился, что так будет лучше. Ему и его жене осталось жить несколько лет, но они готовы.

— Жалко их, — сказал я. И удивился, потому что на самом деле так и думал.

Дамблдор помолчал. Его пальцы лежали на коленях, и я заметил, как они чуть дрогнули.

— Вы знаете, почему Квиррелл не мог вас тронуть?

— Нет, — ответил я, хотя догадка уже начала формироваться где-то на краю сознания.

— Ваша мать погибла, защищая вас, — тихо сказал Дамблдор. — Это древняя магия. Любовь, Гарри. Она оставила след. Квиррелл, одержимый Волан-де-Мортом, не мог прикоснуться к вам, потому что в вас жила её защита.

Я молчал. Смотрел на свои руки, сжимающие край одеяла. Внутри поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.

— Она умерла не зря, — добавил Дамблдор.

— Она умерла, — твёрдо сказал я, поднимая глаза. — А я остался. И ничто это не исправит.

Дамблдор долго смотрел на меня. В его глазах, кажется, мелькнула тень — но я не был уверен.

— Вы мудры не по годам, — наконец сказал он.

— Там быстро взрослеешь, — ответил я.

Повисло молчание. За окном пели птицы, и солнце пробивалось сквозь высокие окна, оставляя на полу длинные жёлтые полосы.

— Экзамены вы пропустили, — сказал Дамблдор, сменив тему. — Учитывая обстоятельства, профессора решили допустить вас к испытаниям в августе. Вас, Рона, Гермиону и мистера Малфоя.

— А если не сдадим?

— Тогда пересдадите в сентябре, — спокойно ответил Дамблдор. — Но, думаю, вы справитесь.

— А лето? — спросил я. — Где я буду?

Дамблдор сцепил пальцы. Я заметил, как он перевёл взгляд на окно — будто там, среди облаков, прятался правильный ответ.

— Тётя Петунья…

— Она меня не брала, — перебил я. — Я в приюте.

Дамблдор замолчал. Надолго.

— Я знаю, — наконец сказал он. — Это была моя ошибка.

— Ошибка, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает холод. — Десять лет ошибки.

— Я не могу её исправить, — сказал Дамблдор, и впервые в его голосе мне послышалась не уверенность, а что-то другое. — Но могу предложить выбор.

Я поднял голову.

— Миссис Грейнджер приглашала вас на лето, — продолжил Дамблдор. — Нарцисса Малфой также выразила желание взять вас к себе. И, конечно, вы можете вернуться в приют.

— В приют? — усмехнулся я, и усмешка вышла горькой. — Туда, где меня никто не ждал?

— Выбор за вами, — сказал Дамблдор.

Я отвернулся к окну. Там, внизу, на лугу кто-то играл в квиддич — маленькие фигурки в алом и зелёном, кружащие над травой, как в прошлой жизни.

— Я подумаю, — сказал я. — Но, кажется, уже решил.

Дамблдор встал. Его мантия мягко качнулась, и я заметил, как он чуть опёрся на спинку стула, прежде чем выпрямиться.

— И последнее, Гарри. Вы спросили меня когда-то, зачем я пришёл к вам сам, если можно было прислать письмо. Я ответил: потому что решил, что так будет правильнее. — Он помолчал. — Это была правда. И я не жалею.

Он вышел.

--

Я остался один.

Я смотрел в окно. Внизу на лугу всё так же играли в квиддич. Всё было как обычно. Но внутри что-то изменилось — не доверие, нет. Слишком рано. Но может быть, надежда. Тонкая, хрупкая, как паутина после дождя.

Я не сказал «всё в порядке». Но впервые не хотелось швырнуть в него обидой. Я просто кивнул, будто принимая этот тяжёлый, запоздалый кусок правды.

--

Через два дня меня выписали.

Гермиона встретила меня в коридоре. Она стояла у стены, сжимая в руках книгу, но не читала — ждала. Увидев меня, она улыбнулась, и я заметил, как напряжение отпустило её плечи.

— Ну как ты?

— Нормально.

— Ты решил, куда поедешь на лето?

— Да, — ответил я. — К вам.

Гермиона улыбнулась шире.

— Мама будет рада.

Подошёл Драко, заложив руки за спину. Его лицо было обычным — спокойным, почти скучающим, но я заметил, как он чуть задержал взгляд на мне.

— Передай матери спасибо, — сказал я, не дожидаясь вопроса. — Но в другой раз.

Драко кивнул, ничуть не обидевшись. Только усмехнулся краешком губ.

— Как хочешь, Поттер.

Рон, прихрамывая, подошёл к нам. Его нога всё ещё болела, но он старался не показывать этого.

— Ты как, Поттер? Живой?

— Живой.

— Я тоже, — усмехнулся Рон. — Теперь я герой, да?

— Ты молодец, — сказал я. — Честно.

Рон покраснел и замолчал, уставившись в пол.

--

Поезд Хогвартс-экспресс отходил в полдень.

Я сидел у окна, смотрел, как проплывают поля и леса, как замок постепенно уменьшается и исчезает за холмами. Внутри было пусто и спокойно. Не холодно, как раньше. Просто… тихо.

Я выиграл? Нет. Я выжил.

Но теперь я знал, что не один.

Проверка ещё не закончена, — сказал я себе. — Но может быть… может быть, кое-кому можно доверять.

Я улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза.