Мой рок-н-ролл (гет)

— Семён…

Обычно так начинаются серьезные разговоры: девушка подзывает парня, чтобы сообщить ему нечто важное. Хорошее или плохое? Кто знает? Но Семёна не покидает ощущение, что он где-то знатно накосячил: как минимум, Алиса застукала его на измене. Даже не суть важно, что он ей не изменял… может только пару раз с Леной, да и то в её фантазиях.

— Что-то случилось? — спросил Семён с явным беспокойством в голосе. Мысли в его голове начинают потихоньку деконцентрироваться и превращаться в сумбурную кашу.

— Нам нужно поговорить, — девушка совершенно серьёзна. Ей не хочется заводить этот разговор, но иначе нельзя. Иначе всё это зайдёт слишком далеко, а что потом? — Я…

Слова в горле застряли. Алиса сжала кулаки и тяжело сглотнула.

— Я… Ну…

Страх сменился удивлением. Семён, кажется, видел уже многие грани Алисы и был готов ко всему: слёзы, истерика, даже мощный подзатыльник его уже не пугали, а тут что-то иное, что-то другое. Пора почувствовать себя первооткрывателем… или тормозом, которому посчастливилось наконец-то собрать кубик Рубика. Почти собрать — один поворот и игра окончена.

— Нам это…

— Алиса, — удивление сменилось серьёзностью. Неслыханной. Небывалой. Он уже со счёт сбился, сколько раз ему приходилось что-то из Алисы клещами тащить. Такая бойкая, уверенная в себе, а в отношениях ведёт себя как полнейшая дура, которая то и дело косячит, да заставляет изрядно понервничать. — Перестань юлить. Говори пря…

— Нам нужно расстаться!

Челюсть медленно, но верно, начала сближение с полом.

Расстаться?

Чего?

Да ну нафиг?

Это она пошутила или кое-кто ослышался, предварительно набив себе в уши килограммов этак двадцать медицинской ваты? Ну да, спору нет, уши немного ещё закладывает от тех оваций, что предназначались Алисе — рукоплескали оглушительно, а кричали так, что даже в Пи… в Ленинграде бы точно услышали.

— Ты шутишь? — девушка отрицательно покачала головой. — Нет, ты шутишь.

— Нет. Не шучу.

Шутка ли это? Нет. Совсем нет.

— Что я опять сделал не так? — если искать виноватых, то нужно начинать, в первую очередь, с себя. Так Семён и решил поступить. Он готов выдержать на своих плечах вагон надуманной вины, и глупых обид, лишь бы замять этот разговор и вернуть любимую девушку к себе.

— Ничего, — холодно отвечает она, отведя виноватый взгляд в сторону.

Удар в поддых. Как это ничего? В понимании Семёна словно клеймом выжгли: просто так не расстаются.

— Не ври!

— Я не вру!

— Врёшь!

— Нет!

— Да!

Словесная перепалка начинает подпекать. Алиса злится, Семён злится. Злость взаимна, хотя и глупа, но им всё равно.

— Что ты ко мне пристал?! — прыснула девушка. Ещё минуту назад она была печальней Джульетты, а сейчас кулаки так чешутся, и почесать их хочется не об дерево, а… вот! Этот глупый пионер вполне подойдёт! — Я сказала: Всё! Значит: Всё! Конец! Нет и не будет ничего! НИКОГДА!

Связки надрываются, а сердце просит остановиться. Алиса любит Семёна. Очень любит. Сильно. Так сильно, что раз за разом себя в мыслях спрашивает: а стоит ли мечта этого? Стоит ли мечта собственного счастья?

— Прекрати дурить!

— Сам не дури!

Да, стоит. Счастье, любовь — это всё лишнее. Оно не нужно, ведь живут же как-то люди и ничего, не умирают. А значит и она проживёт без этого ненужно барахла.

— Ты делаешь глупость!

Послушай его. Не надо. Мечта не стоит того, что бы из-за неё так страдать. Не надо лишать себя того, что ты несколько дней назад приобрела. Вы сможете вместе достичь большего, а если ты останешься одна? Одной тяжело — не справишься. Подумай. Остановись и подумай.

Этот влюбленный дурачок будет только мешать. Он своей любовью утянет тебя на бытовое дно. Ты же не хочешь быть тихой домохозяйкой? Ты же не хочешь вечно мыть посуду, стирать бельё, нянчить детей и всю жизнь жалеть, что не попробовала? Что не взяла от жизни всё, что только можно от неё взять? Всё, что она тебе даёт?

— Нет!

Семён в растерянности. В голову начинает закрадываться мысль, что в этот раз всё действительно серьёзно. Настолько серьёзно, что одно его нечаянно оброненное слово может поставить большую жирную точку в их отношениях, а он не хочет точку. Только не сейчас, ведь именно сейчас жизнь начала наконец-то налаживаться и вроде как даже в конце туннеля замаячил свет, но что-то всегда идёт не по плану.

— Почему? Почему ты решила расстаться?

— Это не твоё де…

— Моё! — парень резко сократил дистанцию между собой и девушкой. Так близко, что можно притянуть её к себе и коснуться её губ своими губами. — Отвечай на мой вопрос: Почему ты решила расстаться?

Алиса сделала шаг назад, завела руки за спину и тяжело выдохнула. На лице её всё ещё есть место ярости, хотя сейчас её накрывает не ярость, а тяжёлая печаль.

— Я… я кое-что поняла. Там… — она уводит взгляд в сторону. Снова. Но, чувствуя на себе прожигающий дыру взгляд Семёна, поднимает взгляд и смотрит ему прямо в глаза. Не отступать! Ни за что! Никогда! — На сцене я кое-что поняла… я…

Наступило неловкое молчание. Они пилят друг друга взглядами в какой-то глупой надежде на что-то, что только им известно.

— Ну-у-у. Не томи. Говори как есть.

— Я хочу посвятить себя музыке! Целиком и полностью! — выпалила девушка на одном дыхании и тут же, снова, отвела взгляд в сторону.

Хочется остановиться и засунуть свою мечту поглубже в Ад, но а что если всё будет так, как и говорит этот противный голосок, призывающий бросить влюблённого парнишку, свою любовь и всё прочее в топку? Жить рутиной, бытовухой? Не того хочет свободная душа, совсем не того.

— Вот значит как… — влюблённый парнишка поник.

Променять любовь на музыку? Вот всё как обернулось, да? Так просто? Так просто Алиса готова отказаться от любви ради музыки? Значит, и любви никакой не было, только так, секундное развлечение? Курортный роман? Не стоило даже и надеяться, что у такого неудачника и затворника есть хоть какой-то шанс на кусочек простого человеческого счастья.

— Ты уверена? — робко спрашивает он, выписывая своей любви смертный приговор. — Ты правда хочешь этого?

Алиса натянуто улыбается и кивает.

— Хочу.

А сердце кричит, плачет, рвёт и мечет. На глазах проступают слёзы и тут же исчезают, оказавшись стёртыми тыльной стороной ладони.

— Я мечтала о музыке ещё с того самого дня, как взяла в руки гитару.

Семён вобрал в лёгкие побольше воздуха и тяжело выдохнул.

— Иди. Хочешь — иди.

Да! Победа! Всё оказалось даже проще, чем мы думали! Он так просто отпустил тебя. Хах! Он тебя не любил! Видишь? Видишь?! Совсем ни капли жалости, ни капли сожаления! Ему всё равно!

Ему не всё равно — он натянул маску безразличия, а под ней всё трещит по швам, ломается, бьётся. Раз она так хочет этого, то он готов пожертвовать своей любовью и отпустить её на все четыре стороны. Пусть делает, что хочет — это её жизнь и решать ей.

— Прости и… прощай, — Семён развернулся и ушёл куда глаза глядят. Туда, где его какое-то время ни кто не будет искать, а сам он сможет всё хорошенько обдумать, переварить и примириться с тем, что его любовь решила от него отказаться.

* * *

Снег нещадно режет щёки. Давно в Питере не было такого снегопада, а ведь синоптики обещали сегодня ясное солнышко, лёгкий морозец и ничего более. Но что поделаешь? А ничего уже не поделаешь — остаётся лишь стиснуть зубы, закутаться в шарф посильнее, не забыть сунуть в карман куртки билет и отправиться на концерт.

Почти час тряски на автобусах и Семён добрался до стадиона Газпром Арена. Контролёр срывает краешек билета, надевает на запястье бумажный браслет ярко-рыжего цвета и пропускает парнишку вперёд. Таких у него сегодня ещё много — собрался целый аншлаг, свободных мест нет.

Час ожидания и концерт начинается. Выходят музыканты и солист.

— Нам тяжело об этом говорить, а вам — тяжело это принимать, — начал свою печальную речь солист.

«Эта группа родилась в девяносто четвёртом», — вспоминает Семён. — «Никому неизвестные. Никому не нужные. Без монетки в кармане, но с большой страстью к музыке и року».

— Это наш последний концерт. Прощальный концерт… к сожаления, — зал грустно охнул.

«Они прорывались с самого низа. Всеми гонимые, никому не нужные. Они то распадались, то собирались вновь».

— Алиса…

Алиса… начавшие покрываться в душе рубцы снова начали саднить и кровоточить. Чувства к ней ещё живы, но вот что делать с ними? Непонятно. Ничего не помогает унять эту дикую ноющую боль: ни алкоголь, ни сигареты, ничего.

— Мы то падали, то поднимались, но она всегда верила в нас. И только благодаря её упорству мы стоим здесь, на сцене, и поём свои песни. Хех, — солист группы беззлобно усмехнулся. — Вернее мы их допеваем, а потом? Потом, увы, всё…

«Алиса была лидером этой группы двадцать четыре года. Она привела её к славе. Ты ведь этого хотела, глупая Алиса? Ты хотела воплотить свою мечту, а я… каким же я был дураком. Надо было мне не отпускать тебя, а идти вместе с тобой к твоей мечте. А моя мечта? Какая мечта? Мне под тридцать, а жизнь моя давно превратилась в уныние, в замкнутый цикл и нет в ней никакой радости».

— Мы все помним Алису как яркую личность. Энергичную, живую, весёлую и, временами, беззаботную, хотя иногда нам казалось, что есть что-то в ней такое грустное, тяжёлое и… это что-то не давало ей покоя, но вот что? Мы не знаем — она не привыкла делиться с нами своими трудностями.

«Она не привыкла делиться с вами своими трудностями? Вот именно поэтому она и решила утопить их, свои трудности, в алкоголе и наркотиках».

— Но мы любим её такой, какая она есть, а сейчас… Вы готовы поставить на уши этот обледеневший Питер?!

— ДА-А-А!!! — хором скандирует собравшаяся публика.

Семён грустно вздохнул и музыка заиграла. Тяжёлый рок полился нескончаемой рекой из колонок, а некогда пионер застыл в трансе, только услышав голос той, кого он когда-то отпустил — голос Алисы. Но это не её голос, а всего лишь фонограмма.

Нет больше Алисы.

Алисы нет.

Смирись.

Просто смирись.

«Я не могу».

Должен.

Алиса умерла в возрасте сорока пяти лет от передоза наркотиками, напившись до белой горячки. Она топила свои трудности почти всю свою сознательную жизнь, но трудности победили и утопили её.

Семён прокручивает в голове письмо, которое ему доставил курьер спустя пару дней после возвращения из лагеря — письмо от Алисы Двачевской. Её предсмертная записка, адресованная своей самой большой трудности — Семёну:

Привет, Сёмчик.

Помнишь лагерь? А девочек? Помнишь меня? Или ты меня уже забыл? Неужели ты забыл свою Алиску ДваЧе? (не вздумай меня так называть, а то найду и поколочу.) А своё признание мне в любви? Ты меня всё ещё любишь?

Я просто хотела тебе сказать, что все эти годы, все эти двадцать девять лет, меня гнетёт вина — я последовала за своей мечтой, а тебя оставила позади. Знаешь, как я об этом жалела все эти годы?

Нет, не знаешь.

Так жалеют только те, кто осознанно и безвозвратно отказался от всего дорогого. Я не смогла тебя выкинуть из головы и оказалась не в силах разлюбить, так что эти двадцать девять лет стали для меня сущим наказанием. Надо было идти вместе с тобой… и не важно, какой бы была эта жизнь:

Простая? Обыденная? Бытовая? Я не хотела быть тетёй, запертой в четырёх стенах. Я не хотела попивать с подружками вино, перемывая тебе и их мужьям косточки. Я не хотела стать скучной серой мышью, запустившей себя и увлечённой семейной жизнью — я хотела быть свободной птицей, но лишь с годами я поняла, что с тобой мне бы и такой жизни хватило сполна.

Или же наполненная музыкой? Надо было хотя бы попытаться разделить свою мечту с тобой, но ты же знаешь, я — законченная эгоистка, решившая понести этот музыкальный крест в одиночку. Поздравь меня, Сёмчик, я сорвала этим крестом себе всё, что только можно.

Хех, ты, наверное, знаешь эту песню: Мой рок-н-ролл это не цель и даже не средство. Не новое, а заново… один и об одном… дорога в мой дом и для любви… это не место…

Мой рок-н-ролл и для любви там не было места.

Когда-нибудь мы ещё увидимся.

Прощай. С любовью, Алиса ДваЧе.

Алиса умерла в тот день, когда Семён вернулся из «Совёнка». Любовь в нём жила, ярко горела, но Алисы уже не было, а любовь к ней не спешила умирать, а вот сам Семён уже и жить даже не хотел. Зачем? Какой в этом смысл, если всё, что он любил, погибло?

С мыслями об Алисе, во время прощального концерта, Семён кинулся в гущу слэма, и на этом его жизнь подошла к глупому, но логическому завершению. Он знал, что если пойдёт туда, то уже не вернётся, не захочет вернуться. Он знал и осознанно пошёл на это.

Жизнь не справедлива, да?

А кто решил, что справедливость вообще существует, если кто-то вправе так просто отбирать человеческие жизни?!

Жизнь не справедлива, но может справедливость стоит поискать на том свете?

Может Смерти ведомо, что такое справедливость?

Кто знает, но на этом свете, в мире живых, для любви не было места.