Мой рок-н-ролл (гет)

— Семён…

Обычно так начинаются серьезные разговоры: девушка подзывает парня, чтобы сообщить ему нечто важное. Хорошее или плохое? Кто знает? Но Семёна не покидает ощущение, что он где-то знатно накосячил: как минимум, Алиса застукала его на измене. Даже не суть важно, что он ей не изменял… может только пару раз с Леной, да и то в её фантазиях.

— Что-то случилось? — спросил Семён с явным беспокойством в голосе. Мысли в его голове начинают потихоньку деконцентрироваться и превращаться в сумбурную кашу.

— Нам нужно поговорить, — девушка совершенно серьёзна. Ей не хочется заводить этот разговор, но иначе нельзя. Иначе всё это зайдёт слишком далеко, а что потом? — Я…

Слова в горле застряли. Алиса сжала кулаки и тяжело сглотнула.

— Я… Ну…

Страх сменился удивлением. Семён, кажется, видел уже многие грани Алисы и был готов ко всему: слёзы, истерика, даже мощный подзатыльник его уже не пугали, а тут что-то иное, что-то другое. Пора почувствовать себя первооткрывателем… или тормозом, которому посчастливилось наконец-то собрать кубик Рубика. Почти собрать — один поворот и игра окончена.

— Нам это…

— Алиса, — удивление сменилось серьёзностью. Неслыханной. Небывалой. Он уже со счёт сбился, сколько раз ему приходилось что-то из Алисы клещами тащить. Такая бойкая, уверенная в себе, а в отношениях ведёт себя как полнейшая дура, которая то и дело косячит, да заставляет изрядно понервничать. — Перестань юлить. Говори пря…

— Нам нужно расстаться!

Челюсть медленно, но верно, начала сближение с полом.

Расстаться?

Чего?

Да ну нафиг?

Это она пошутила или кое-кто ослышался, предварительно набив себе в уши килограммов этак двадцать медицинской ваты? Ну да, спору нет, уши немного ещё закладывает от тех оваций, что предназначались Алисе — рукоплескали оглушительно, а кричали так, что даже в Пи… в Ленинграде бы точно услышали.

— Ты шутишь? — девушка отрицательно покачала головой. — Нет, ты шутишь.

— Нет. Не шучу.

Шутка ли это? Нет. Совсем нет.

— Что я опять сделал не так? — если искать виноватых, то нужно начинать, в первую очередь, с себя. Так Семён и решил поступить. Он готов выдержать на своих плечах вагон надуманной вины, и глупых обид, лишь бы замять этот разговор и вернуть любимую девушку к себе.

— Ничего, — холодно отвечает она, отведя виноватый взгляд в сторону.

Удар в поддых. Как это ничего? В понимании Семёна словно клеймом выжгли: просто так не расстаются.

— Не ври!

— Я не вру!

— Врёшь!

— Нет!

— Да!

Словесная перепалка начинает подпекать. Алиса злится, Семён злится. Злость взаимна, хотя и глупа, но им всё равно.

— Что ты ко мне пристал?! — прыснула девушка. Ещё минуту назад она была печальней Джульетты, а сейчас кулаки так чешутся, и почесать их хочется не об дерево, а… вот! Этот глупый пионер вполне подойдёт! — Я сказала: Всё! Значит: Всё! Конец! Нет и не будет ничего! НИКОГДА!

Связки надрываются, а сердце просит остановиться. Алиса любит Семёна. Очень любит. Сильно. Так сильно, что раз за разом себя в мыслях спрашивает: а стоит ли мечта этого? Стоит ли мечта собственного счастья?

— Прекрати дурить!

— Сам не дури!

Да, стоит. Счастье, любовь — это всё лишнее. Оно не нужно, ведь живут же как-то люди и ничего, не умирают. А значит и она проживёт без этого ненужно барахла.

— Ты делаешь глупость!

Послушай его. Не надо. Мечта не стоит того, что бы из-за неё так страдать. Не надо лишать себя того, что ты несколько дней назад приобрела. Вы сможете вместе достичь большего, а если ты останешься одна? Одной тяжело — не справишься. Подумай. Остановись и подумай.

Этот влюбленный дурачок будет только мешать. Он своей любовью утянет тебя на бытовое дно. Ты же не хочешь быть тихой домохозяйкой? Ты же не хочешь вечно мыть посуду, стирать бельё, нянчить детей и всю жизнь жалеть, что не попробовала? Что не взяла от жизни всё, что только можно от неё взять? Всё, что она тебе даёт?

— Нет!

Семён в растерянности. В голову начинает закрадываться мысль, что в этот раз всё действительно серьёзно. Настолько серьёзно, что одно его нечаянно оброненное слово может поставить большую жирную точку в их отношениях, а он не хочет точку. Только не сейчас, ведь именно сейчас жизнь начала наконец-то налаживаться и вроде как даже в конце туннеля замаячил свет, но что-то всегда идёт не по плану.

— Почему? Почему ты решила расстаться?

— Это не твоё де…

— Моё! — парень резко сократил дистанцию между собой и девушкой. Так близко, что можно притянуть её к себе и коснуться её губ своими губами. — Отвечай на мой вопрос: Почему ты решила расстаться?

Алиса сделала шаг назад, завела руки за спину и тяжело выдохнула. На лице её всё ещё есть место ярости, хотя сейчас её накрывает не ярость, а тяжёлая печаль.

— Я… я кое-что поняла. Там… — она уводит взгляд в сторону. Снова. Но, чувствуя на себе прожигающий дыру взгляд Семёна, поднимает взгляд и смотрит ему прямо в глаза. Не отступать! Ни за что! Никогда! — На сцене я кое-что поняла… я…

Наступило неловкое молчание. Они пилят друг друга взглядами в какой-то глупой надежде на что-то, что только им известно.

— Ну-у-у. Не томи. Говори как есть.

— Я хочу посвятить себя музыке! Целиком и полностью! — выпалила девушка на одном дыхании и тут же, снова, отвела взгляд в сторону.

Хочется остановиться и засунуть свою мечту поглубже в Ад, но а что если всё будет так, как и говорит этот противный голосок, призывающий бросить влюблённого парнишку, свою любовь и всё прочее в топку? Жить рутиной, бытовухой? Не того хочет свободная душа, совсем не того.

— Вот значит как… — влюблённый парнишка поник.

Променять любовь на музыку? Вот всё как обернулось, да? Так просто? Так просто Алиса готова отказаться от любви ради музыки? Значит, и любви никакой не было, только так, секундное развлечение? Курортный роман? Не стоило даже и надеяться, что у такого неудачника и затворника есть хоть какой-то шанс на кусочек простого человеческого счастья.

— Ты уверена? — робко спрашивает он, выписывая своей любви смертный приговор. — Ты правда хочешь этого?

Алиса натянуто улыбается и кивает.

— Хочу.

А сердце кричит, плачет, рвёт и мечет. На глазах проступают слёзы и тут же исчезают, оказавшись стёртыми тыльной стороной ладони.

— Я мечтала о музыке ещё с того самого дня, как взяла в руки гитару.

Семён вобрал в лёгкие побольше воздуха и тяжело выдохнул.

— Иди. Хочешь — иди.

Да! Победа! Всё оказалось даже проще, чем мы думали! Он так просто отпустил тебя. Хах! Он тебя не любил! Видишь? Видишь?! Совсем ни капли жалости, ни капли сожаления! Ему всё равно!

Ему не всё равно — он натянул маску безразличия, а под ней всё трещит по швам, ломается, бьётся. Раз она так хочет этого, то он готов пожертвовать своей любовью и отпустить её на все четыре стороны. Пусть делает, что хочет — это её жизнь и решать ей.

— Прости и… прощай, — Семён развернулся и ушёл куда глаза глядят. Туда, где его какое-то время ни кто не будет искать, а сам он сможет всё хорошенько обдумать, переварить и примириться с тем, что его любовь решила от него отказаться.

* * *

Снег нещадно режет щёки. Давно в Питере не было такого снегопада, а ведь синоптики обещали сегодня ясное солнышко, лёгкий морозец и ничего более. Но что поделаешь? А ничего уже не поделаешь — остаётся лишь стиснуть зубы, закутаться в шарф посильнее, не забыть сунуть в карман куртки билет и отправиться на концерт.

Почти час тряски на автобусах и Семён добрался до стадиона Газпром Арена. Контролёр срывает краешек билета, надевает на запястье бумажный браслет ярко-рыжего цвета и пропускает парнишку вперёд. Таких у него сегодня ещё много — собрался целый аншлаг, свободных мест нет.

Час ожидания и концерт начинается. Выходят музыканты и солист.

— Нам тяжело об этом говорить, а вам — тяжело это принимать, — начал свою печальную речь солист.

«Эта группа родилась в девяносто четвёртом», — вспоминает Семён. — «Никому неизвестные. Никому не нужные. Без монетки в кармане, но с большой страстью к музыке и року».

— Это наш последний концерт. Прощальный концерт… к сожаления, — зал грустно охнул.

«Они прорывались с самого низа. Всеми гонимые, никому не нужные. Они то распадались, то собирались вновь».

— Алиса…

Алиса… начавшие покрываться в душе рубцы снова начали саднить и кровоточить. Чувства к ней ещё живы, но вот что делать с ними? Непонятно. Ничего не помогает унять эту дикую ноющую боль: ни алкоголь, ни сигареты, ничего.

— Мы то падали, то поднимались, но она всегда верила в нас. И только благодаря её упорству мы стоим здесь, на сцене, и поём свои песни. Хех, — солист группы беззлобно усмехнулся. — Вернее мы их допеваем, а потом? Потом, увы, всё…

«Алиса была лидером этой группы двадцать четыре года. Она привела её к славе. Ты ведь этого хотела, глупая Алиса? Ты хотела воплотить свою мечту, а я… каким же я был дураком. Надо было мне не отпускать тебя, а идти вместе с тобой к твоей мечте. А моя мечта? Какая мечта? Мне под тридцать, а жизнь моя давно превратилась в уныние, в замкнутый цикл и нет в ней никакой радости».

— Мы все помним Алису как яркую личность. Энергичную, живую, весёлую и, временами, беззаботную, хотя иногда нам казалось, что есть что-то в ней такое грустное, тяжёлое и… это что-то не давало ей покоя, но вот что? Мы не знаем — она не привыкла делиться с нами своими трудностями.

«Она не привыкла делиться с вами своими трудностями? Вот именно поэтому она и решила утопить их, свои трудности, в алкоголе и наркотиках».

— Но мы любим её такой, какая она есть, а сейчас… Вы готовы поставить на уши этот обледеневший Питер?!

— ДА-А-А!!! — хором скандирует собравшаяся публика.

Семён грустно вздохнул и музыка заиграла. Тяжёлый рок полился нескончаемой рекой из колонок, а некогда пионер застыл в трансе, только услышав голос той, кого он когда-то отпустил — голос Алисы. Но это не её голос, а всего лишь фонограмма.

Нет больше Алисы.

Алисы нет.

Смирись.

Просто смирись.

«Я не могу».

Должен.

Алиса умерла в возрасте сорока пяти лет от передоза наркотиками, напившись до белой горячки. Она топила свои трудности почти всю свою сознательную жизнь, но трудности победили и утопили её.

Семён прокручивает в голове письмо, которое ему доставил курьер спустя пару дней после возвращения из лагеря — письмо от Алисы Двачевской. Её предсмертная записка, адресованная своей самой большой трудности — Семёну:

Привет, Сёмчик.

Помнишь лагерь? А девочек? Помнишь меня? Или ты меня уже забыл? Неужели ты забыл свою Алиску ДваЧе? (не вздумай меня так называть, а то найду и поколочу.) А своё признание мне в любви? Ты меня всё ещё любишь?

Я просто хотела тебе сказать, что все эти годы, все эти двадцать девять лет, меня гнетёт вина — я последовала за своей мечтой, а тебя оставила позади. Знаешь, как я об этом жалела все эти годы?

Нет, не знаешь.

Так жалеют только те, кто осознанно и безвозвратно отказался от всего дорогого. Я не смогла тебя выкинуть из головы и оказалась не в силах разлюбить, так что эти двадцать девять лет стали для меня сущим наказанием. Надо было идти вместе с тобой… и не важно, какой бы была эта жизнь:

Простая? Обыденная? Бытовая? Я не хотела быть тетёй, запертой в четырёх стенах. Я не хотела попивать с подружками вино, перемывая тебе и их мужьям косточки. Я не хотела стать скучной серой мышью, запустившей себя и увлечённой семейной жизнью — я хотела быть свободной птицей, но лишь с годами я поняла, что с тобой мне бы и такой жизни хватило сполна.

Или же наполненная музыкой? Надо было хотя бы попытаться разделить свою мечту с тобой, но ты же знаешь, я — законченная эгоистка, решившая понести этот музыкальный крест в одиночку. Поздравь меня, Сёмчик, я сорвала этим крестом себе всё, что только можно.

Хех, ты, наверное, знаешь эту песню: Мой рок-н-ролл это не цель и даже не средство. Не новое, а заново… один и об одном… дорога в мой дом и для любви… это не место…

Мой рок-н-ролл и для любви там не было места.

Когда-нибудь мы ещё увидимся.

Прощай. С любовью, Алиса ДваЧе.

Алиса умерла в тот день, когда Семён вернулся из «Совёнка». Любовь в нём жила, ярко горела, но Алисы уже не было, а любовь к ней не спешила умирать, а вот сам Семён уже и жить даже не хотел. Зачем? Какой в этом смысл, если всё, что он любил, погибло?

С мыслями об Алисе, во время прощального концерта, Семён кинулся в гущу слэма, и на этом его жизнь подошла к глупому, но логическому завершению. Он знал, что если пойдёт туда, то уже не вернётся, не захочет вернуться. Он знал и осознанно пошёл на это.

Жизнь не справедлива, да?

А кто решил, что справедливость вообще существует, если кто-то вправе так просто отбирать человеческие жизни?!

Жизнь не справедлива, но может справедливость стоит поискать на том свете?

Может Смерти ведомо, что такое справедливость?

Кто знает, но на этом свете, в мире живых, для любви не было места.

Предпоследний день смены в пионерском лагере «Совёнок», расположенном где-то в неизвестной глуши. Где-то на отшибе мира, куда чужим путь закрыт. Маленькая утопия для маленьких детишек в Советском Союзе, доживающем последние месяцы перед тем, как развалиться и прекратить своё существование, знаменуя собой тяжёлое, лихое время.

После закрывающего концерта детишки соберутся и пойдут в маленький импровизированный поход, стремясь наполнить и без того насыщенный день ещё большими воспоминаниями. Сегодня будут жариться зефирки, сформировываться парочки и рассказываться страшилки у костра. Одна маленькая пионерка уже распихала по карманам куски шифера пообещав себе, что устроит всем отменный прощальный фейерверк.

Но это всё дело вечера, а сейчас ещё день. Концерт начался едва ли как полчаса назад, а зрители уже нашли себе кумиров в лице Алисы и Мику, заваливая их аплодисментами, собранными с клумб цветами и чуть ли не мольбами выйти на бис.

Ведущая в лице Ольги Дмитриевны пыталась успокоить пионеров, но они её будто в упор не замечали, как и не слышали её речей о том, что концерт должен продолжаться согласно расписанию, а то поход придётся отменить. Толпа успокоилась только тогда, когда Мику прошлась медиатором по струнам и она пообещала всем ещё одну песню, но только при условии, что дальше концерт пойдёт по плану.

Толпа взревела и Мику с Алисой сыграли ещё одну песню… и ещё одну… и ещё одну. И только когда была спета уже шестая песня, Ольге Дмитриевне пришлось стать той самой вожатой, которую в лагере побаивались. Она охладила пыл толпы и, казалось бы, ничуть не уставшая Мику, но изрядно запыхавшаяся Алиса, под овации покинули сцену.

Семён стоял поодаль от шумной толпы у одиноко стоящего дуба, подбадривая Алису так, как только он умел: немного неумело, неуклюже, хлопая до боли в руках и улыбаясь как дурак.

Он приметил Алису ещё с самого первого дня. Она разительно выделялась среди всех остальных девушек своим буйным нравом и постоянными подколками. Она будто всем своими видом кричала о том, что уже давно выросла и все эти глупые штучки ей не интересны, но, как оказалось, она всей душой хотела быть для кого-то нужной, значимой. Она устала мириться с тем фактом, что всё самое лучшее всегда уходит другим, а ей приходиться довольствоваться тем, что останется. Увы, но очень часто ей не доставалось ничего.

Под иголками маленького ёжика оказался очень даже мягкий животик, правда ёжик то и дело кололся и переворачивался обратно на лапки, делая больно Семёну, а он делал больно ежику в ответ, но, несмотря на это, она по-прежнему была искренна в своих желаниях и чувствах.

Алиса смотрела только на Семёна, а все остальные были лишь фоном в её глазах, её мыслях, её сердце. Его поддержка была неоценима, но чем дольше она пела и стирала медиатор о гитарные струны, тем сильнее погружалась в свои совсем не спокойные мысли. Её всё сильнее и сильнее захватывала публика и под конец она уже не смотрела на того единственного, благодаря которому она сейчас и стоит на сцене.

Семён был рад за неё, а потому ничуть не расстроился заметив, что Алиса больше не смотрит на него. Пусть наслаждается своим звёздным часом, а после концерта они пойдут со всеми в небольшой поход и, если повезёт, то они смогут остаться одни и полюбоваться красотой ночного неба, да помечтать о совместном будущем.

— Фух, — выдохнула Алиса, подбегая к поодаль стоящему от эстрады Семёну. — Это было круто!

— Ты зажгла! Молодец!

— А-а-а, да? Ты правда так считаешь? — он кивнул. Щёки девушки покраснели от нахлынувшего смущения. Она прикусила губу и смущённо уставилась в пол, водя носком босоножки по траве.

Так быстро пролетели эти шесть дней. Алиса и сама не успела понять, как этот вполне обычный парень умудрился затесаться в её сердце, заполонить все мысли и будто бы подарить ей яркие белоснежный крылья, что сейчас она держит широко расправленными за спиной.

Он придал ей уверенности.

Он не бросил её даже тогда, когда она обвинила его в измене с Леной и приняла поцелуй в щёку за поцелуй в губы. Он хотел её бросить, но в последний момент передумал, всё же убедив Алису в том, что ничего такого не было.

Семён знал, что Алиса хоть и была подругой Лены, но втайне ненавидела её: кому нужна пацанка с кулаками и остротами наперевес, когда есть милая скромная девушка с красивым личиком?

— Семён, — голос Алисы отдавал холодом и казался будто немного отстранённым.

Семён сразу же почувствовал, что сейчас что-то будет и что в этом точно будет его вина. Он уже привык, что Алиса часто делает его виноватым в своих проблемах, даже если он просто подвернулся ей под горячую руку. Он давно поймал себя на мысли, что ради неё ему иногда приходиться побыть для неё в роли груши для битья, отдавая на растерзание свои ещё чудом живые нервные клетки.

В ней много накопившейся за долгие годы невыплаканной боли и невысказанных обид, а потому он готов нырнуть в это бездонное море и черпать его до тех пор, пока там не останется ни единой капли. Не важно, что это море часто беспокоят шторма и оно кишит голодными акулами — его любовь к ней готова всё это стерпеть.

— Ты чем-то расстроена?

— Нам нужно поговорить, — Алиса виновато подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом Семёна. Слова застряли комом в горле. Девушка сжала ноющие от быстрой игры на гитаре пальцы в кулаки и тяжело сглотнула. — Я… я… ну…

Беспокойство Семёна сменилось удивлением. За эти дни, казавшиеся ему неимоверно длинными и нещадно короткими, он узнал Алису вдоль и поперёк, а потому уже был готов подставить своё плечо для слёз, готов вытерпеть её удары если потребуется, готов схватить её и не отпускать до тех пор, пока она не успокоится.

Но здесь, сейчас… всё другое, всё будто иначе. Он будто открыл для себя ещё одну грань Алисы, но что это за грань? Поможет ли она ему наконец-то завершить её образ в своей голове или же всё лишь ещё сильнее запутается?

— Нам надо…

— Алиса, — Семён положил руки на хрупкие плечи девушки. Она от неожиданности вздрогнула. — Соберись с мыслями. Вдох-выдох.

Она послушно сделала серию вдохов-выдохов и успокоилась. Сделав шаг назад она шумно набрала в грудь воздух и на выдохе заявила:

— Нам надо расстаться!

Семён проморгался, несколько раз покачал головой и уставился на Алису ошарашенным взглядом.

— Эм… что?

— Нам надо расстаться.

А он так надеялся, что ему показалось. Увы, но нет, не показалось.

— Шутишь? — девушка отрицательно покачала головой. — Нет, ты всё же шутишь? — снова качает головой и неловко краснеет. — Опять проверка на прочность? Тест на верность?

— Нет… нет… не в этом дело.

Алиса отвела взгляд в сторону и подхватила локоть правой руки, отдававшей болью от долгой и напряжённой игры на сцене. Ей бы сейчас хоть какую-нибудь таблетку обезболивающего и успокоительного, а то с этим глупым пионером никаких нервов уже не хватает.

И в кого же он такой глупый?

— Я сделал что-то не так?

В отношениях с Алисой если и искать виноватых, то стоит прежде всего начинать с себя. Она нашла какую-нибудь новую причину поругаться с ним, а значит нужно как обычно, как и всегда, сгладить все шероховатости и попытаться объяснить, как всё было на самом деле.

Даже если ты и не виноват, то засунь свою гордость куда подальше и прими удар. Стисни зубы и прими удар даже если тебе всё это осточертело, даже если ты хочешь послать её куда подальше, даже если… нет, ничего. Просто прими и помоги ей во имя любви.

— Ничего, — резко и пылко ответила Алиса. — Ты ничего не сделал.

Значит, ничего? Значит, он был недостаточно внимателен к ней и что-то пропустил, забыл, не сделал, а она из-за этого обиделась.

— Объясни, — потребовал он, а в ответ получил лишь обжигающий холодом взгляд. Минута молчания казалась бесконечностью и, когда ответа на просьбу не последовало, Семён сам заговорил: — Я уже смирился с тем, что что-то бы не произошло, то всегда виноват буду я. Всегда. Везде. Во всём. А если не виноват, то ты выдумаешь причину и обидишься на меня.

— Нет, Сёма, я…

— Ты так и поступаешь. Ты с самого начала наших отношений так и делаешь.

В сердце Алисы кольнуло. Она и без него знает, что не идеальна. Знает, как она глупа, временами наивна и как сильно в неё вгрызлось чувство собственной ничтожности: Она хуже всех. Она не любима всеми. Всё самое лучшее достаётся другим, а ей уж как получится.

— Алиса, что тебе опять в голову взбрело?

При всём своём негодовании, Семён старался сохранять хладнокровие, хотя куда уж там? В отношениях с Алисой рука так и тянется либо к афобазолу, либо к ружью.

— Ничего.

И снова ничего. Ничего… она продолжает настаивать на «ничего» и хочет расстаться, а ведь для этого нужна хоть какая-то причина.

— Прекрати врать, прошу.

— Я не вру.

— Врёшь!

— Нет!

— Да!

Словесная перепалка пошла дальше:

Алиса выговаривала Семёну за всё, что только могла припомнить: за его ложь, навязчивость, за его комплекс «спасателя». Её не нужно спасать — она об этом не просила, она не желала этого пока не появился этот глупый пионер со своей дурацкой любовью и верой в то, что она нечто большее, чем пустое место. Она и без него прекрасно всё это знала, а он… он всегда делает ей больно. Не всегда специально, но факт есть факт — любить его всё равно что есть битое стекло.

Семён потерял хладнокровие и наорал на Алису, не пытаясь подавить всю свою ненависть к её постоянным заскокам. Он хотел остановиться, но не мог — накипело. Может, хотя бы так Алиса поймёт свои ошибки и попытается что-то с ними сделать, хотя куда там? Он быстрее получит кулаком в печень, чем она извинится перед ним за убитые нервные клетки.

— Ты прекрасно знал, что я за человек и всё равно предложил встречаться, — Алиса скрестила руки на груди и презрительно фыркнула. — Я предупреждала, но ты не послушал.

— Да… да… знал.

— Знал, а скулишь как собака побитая.

Ярость в Семёне вспыхнула. Алиса напрашивалась на пощёчину, а она хотела подкинуть себе в копилку ещё один повод, чтобы покончить с этими отношениями. Он набрал в грудь воздуха и выдыхал до тех пор, пока в лёгких не стало пусто.

— Алиса, — он подождал пока девушка поднимет взгляд и посмотрит ему прямо в глаза. В их янтарной глубине виднеется боль, тоска и чувство вины. — Ты — дура. Круглая. Полная. Самая что ни на есть дура.

— Ты кого это дурой назвал, кретин?!

«Он не хочет», — подумала с грустью Алиса. — «Он меня не любит, а я? Зачем я это делаю? Я… стоит ли моя мечта всех потраченных и слёз, которые мне придётся вскоре пролить?»

— Называй меня как хочешь — мне всё равно.

Мечта стоит этого. Её мечта точно заслуживает жить, а без любви она как-нибудь проживёт — без любви Семёна уж точно. В крайнем случае найдёт другого парня, который примет её такой, какая она есть и не будет пытаться переделать под себя. Найдёт парня, который с радостью разделит её мечту.

— То есть ты согласен с тем, что мы сейчас расстаёмся? — в своём вопросе под напускной бравадой Алиса спрятала терзавшую её боль. В ней боролся мечтатель и реалист. Человек, готовый безмерно отдаться музыке и человек, столь же безмерно любящий Семёна.

Если бы только Семён знал, что он сам всё это допустил. Если бы он только знал, что именно по его вине она сейчас мучается, страдает и хочет порвать с ним вбив себе в голову, что он никогда не разделит её мечту. Что он превратит её в обычную домохозяйку, что ей придётся жить в угоду его простым желаниям, а свои? Что ж, о своих желаниях она может забыть.

Алиса не знает, что Семён для неё сделал: он сговорился с Ольгой Дмитриевной и та вписала Алису в список участников. Она бы сама никогда не пошла на сцену добровольно из-за грызущего её чувства неполноценности, из-за боязни не оправдать возложенные на неё ожидания и провалиться на сцене.

— Я? Нет.

Алиса, остановись. Послушай себя. Твоя мечта не стоит никаких страданий. Ты нашла человека, который всем сердцем любит тебя, а иначе стал бы он возиться с такой заносчивой занозой в заднице как ты?

Нет, не стал бы.

И ты его любишь, Алиса, так не делай себе больно — не отталкивай его слепо веря в то, что он будет тянуть тебя вниз. Ты взваливаешь на себя слишком много ответственности — не выдержишь, сломаешься, а вдвоём будет проще.

Это не твои чувства, Алиса. Она были тебе навязаны им, а ты слепо поверила ему и вбила себе в голову, что тоже его любишь. Ты правда этого хочешь? Ты хочешь стирать, гладить, мыть посуду каждый день до самой своей смерти? Ты хочешь всю жизнь жалеть о том, что ради него пренебрегла своей мечтой и стала как и все — домохозяйкой?

Это не твоя судьба, Двачевская!

Это не та жизнь, какую ты всегда хотела!

Брось его!

Выброси его из своей головы!

Алиса всхлипнула. Струйки горьких слёз покатились по её щекам.

— Ты печешься только о своём счастье, о своём благополучии, а мои желания тебя никогда не волновали.

— Ложь! — возразил Семён. — Ты знаешь, что это не так.

Алиса отрицательно покачала головой, а ей так хотелось кивнуть. Он жертвует ей своей нервы, своё терпение, а она… она всего это не заслуживает. Он хороший парень, но ему просто не повезло — связался не с той девушкой. Он мог бы выбрать Лену, Мику, Славю, да даже за Ульянкой мог приударить, ведь что такое два года? Разве это такая уж большая разница?

— Ладно… почему ты захотела расстаться?

— Тебя это волновать не должно.

— Должно! — Семён резко сократил дистанцию и прижал к себе Алису. Она била его кулаками в грудь, пыталась оттолкнуть, а он лишь ещё крепче прижал её к себе. — Я люблю тебя, Алиса. Люблю тебя и все твои заскоки.

Сердце девушки замерло от этих слов. Она снова и снова делает ему больно, а он всё равно признаётся ей в любви. Как он может так говорить после всего того, что она ему наговорила?

— Ты правда хочешь знать?

Семён осторожно кивнул. Алиса перестала сопротивляться, и он разжал кольцо рук на её талии, позволяя ей отойти от него на несколько шагов.

— Я… на сцене я… там… — она украдкой посмотрела на сцену. Там выступает какой-то пухленький мальчик. Он нескладно поёт песню под всеобщее улюлюканье и будто не обращает никакого внимания на недовольство публики. Блеклая тень по сравнению с ярким выступлением Алисы и Мику. — Я поняла кое-что…

Неловкое молчание встало между ними. Алиса виновато сверлит взглядом пол, а Семён искренне верит, что и в этот раз у него получиться всё исправить, что они и дальше будут вместе.

— Не томи. Говори как есть.

— Я хочу посвятить себя музыке! — на одном дыхании неожиданно даже для самой себя выпалила Алиса. — Целиком и полностью!

Противный голосок продолжает настаивать на том, что Семён не нужен ей, а она хочет, всеми силами хочет его заткнуть, но не может. Он прав, не охота эта признавать, но он прав — свободная душа не может жить, будучи запертой в клетке как певчий соловей.

— Вот значит в чём причина, — Семён грустно выдохнул и поник.

Променять любовь на музыку?

Этого она хочет, да?

Она готова отказаться от любви ради музыки?

Любовь… а была ли вообще любовь?

Нет, похоже никакой любви и не было. Так, мимолётное развлечение, курортный роман.

Не стоило даже и надеяться, что у такого неудачника и затворника есть хоть какой-то шанс на кусочек простого человеческого счастья.

— Ты уверена? — спрашивает он, не скрывая боли в голосе. — Ты правда хочешь этого?

Его маленькой глупой любви был вынесен лишь один несправедливый приговор — смерть. Привести приговор в исполнение немедленно.

— Да, — кивает она и прикусывает нижнюю губу с внутренней стороны. Не проявлять слабости. Нельзя дать слезам выйти наружу прямо у него на глазах, а то он всё поймёт и не отпустит её так просто, а она, не найдя в себе силы, прижмётся к нему и поцелует. — Хочу. Я мечтала о музыке ещё с того самого дня, как взяла в руки гитару.

— Иди. Хочешь — иди.

Противный голосок преисполнился ликованием. Мечта победила любовь, причём всё обошлось довольно малой кровью, а это значит лишь одно — Семён никогда и не любил Алису. Если бы любил, то не отпустил бы её так просто.

Посмотри!

Посмотри на него!

В нём нет ни капли сожаления!

Ему всё равно!

Если бы. Если бы ему было всё равно, если бы все чувства к ней разом умерли, то не было бы той боли, которую он спрятал за маской безразличия. Душевная боль разрывает его на части, но если так хочет Алиса, если её мечта ей дороже, чем он со своей любовью, то так тому и быть — он убьёт, придушит в себе все чувства к ней и отпустит на все четыре стороны.

Пусть делает, что хочет — это её жизнь и решать ей.

— Прости… прощай, — Семён развернулся и ушёл в сторону дыры, ведущей в небольшой лесок за стеной. Сейчас лишь тишина и одиночество способны ему помочь справиться с гнетущей болью и осознанием того, что в любви ему было отказано.

* * *

Кружащие вихрем снежинки будто маленькие лезвия режут тонкую кожу покрасневших от холода щёк. Давно Питер не знавал такого снегопада, а ведь обещали ясное солнце и лёгкий мороз, но никак не пургу. Делать нечего — остаётся лишь стиснуть зубы, закутаться поплотнее в шарф, сунуть в карман куртки билет и отправиться на концерт надеясь, что по пути ветер не подхватит тебя и не унесёт в Финляндию.

Целый час тряски по забитым автобусам подпортил и без того скверное настроение Семёна, но он всё же успел добраться до стадиона Газпром Арена задолго до начала концерта. Контролёр, угрюмый и чем-то недовольный мужик ростом под два метра, сорвал краешек билета и надел на запястье бумажный браслет ярко-рыжего цвета. Недовольно бурча он пропустил парня вперёд и устало вздохнул: таких, как этот парень, у него сегодня целая куча — все билеты распроданы, свободных мест нет.

До начала концерта оставалось около часа. Рабочие настраивали аппаратуру, артисты то и дело мелькали у сцены, а зрители потихоньку прибывали и заполняли пустые места. Они переговаривались друг с другом, обсуждали как может пройти концерт и всем сердцем сожалели, что больше эта группа выступать не будет.

Час утомительного ожидания, и концерт начинается. На сцену под громкие аплодисменты вышли музыканты и солист.

— Первая нота в этом концерте, увы, полна грусти, — начал свою печальную речь солист. — Мы сами не верим в это, да и вы, наверное, тоже. Прекрасно вас в этом понимаю.

«Эта группа родилась в девяносто четвёртом», — вспоминает Семён. — «Никому неизвестные. Никому не нужные. Без монетки в кармане, но с большой страстью к музыке и року».

— Это наш последний концерт в этом городе, но не последний в стране — мы посетим ещё пять городов и… что ж, на этом мы, как Алисхен, всё, — зал грустно охнул.

«Они прорывались с самого низа. Всеми гонимые, никому не нужные. Они то распадались, то собирались вновь».

— Алиса…

Это имя обнажило начавшие покрываться корочкой душевные раны и свежая кровь полилась из них маленькими ручейками. Любовь к Алисе всё ещё жива в нём, но что делать с этими чувствами? Боль так сильна, что её не могут унять даже дни, проведённые в блаженной алкогольной эйфории.

— Мы спотыкались так часто, что перестали считать. Мы много раз чуть не распались, но Алиса верила в нас и только благодаря её упорство мы просуществовали как группа так долго, — солист группы добродушно улыбнулся, показывая первым рядам выбитые ещё в старой драке три передних зуба. — И вот мы снова на сцене. Снова поём наши известные песни… нет, мы их допеваем, а потом всё — уйдёт целая история русского рока.

«Алисхен? Никакой оригинальности, ДваЧе», — прыснул мысленно Семён и ощутил фантомный подзатыльник. — «Но эта группа как-то умудрилась просуществовать четверть века, а ты привела её к славе… ты ведь этого хотела, глупая Алиса? Ты побежала за своей мечтой, а я мечтал лишь о тебе за неимением ничего другого. Я бы мог пойти за тобой! Помочь тебе воплотить твою мечту в жизнь!»

Солёные слезы защипали глаза. Хорошо, что в этой толпе есть те, кто не просто плачет, а ревёт — на одного из многих никто не посмотрит, никто не обратит внимания.

«Надеюсь ты видишь это, Алиса? Мне под тридцать, а в жизни моей нет ничего… и тебя в ней тоже нет».

— Мы все помним Алису как яркую личность. Она всегда была полна энергии. Всегда смотрела на трудности с улыбкой. Для неё будто весь мир был игрушкой. Все свои печали она держала в себе, как бы ей ни было больно.

Музыканты подошли к микрофону, прочистили горло и единым хором произнесли:

— Прости, Алиса. Если бы мы только знали…

«Она держала все свои печали в себе… истинная Алиса. Это на мне она срывала все свои проблемы, а вы… радуйтесь, вас она ценила, а потому и держала всё в себе, заливая в себя алкоголь и гоняя наркотики по венам».

— Но мы любим её такой, какая она есть, а сейчас… Вы готовы поставить на уши этот обледеневший Питер?!

— ДА-А-А!!! — хором скандирует собравшаяся публика.

Семён грустно вздохнул и вытер подступившие слёзы рукавом. Музыка заиграла. Тяжёлый рок полился нескончаемой рекой из колонок, а некогда пионер застыл в трансе, только услышав голос Алисы. Пусть и не настоящий, пусть это всего лишь фонограмма, но это всё же её голос.

…: Нет больше Алисы. Нет её.

«Я и без тебя это знаю!».

…: Знать-то знаешь, но прекрати сверлить взглядом занавес — дыру прожжёшь, а она оттуда всё равно не выйдет.

«Знаю…»

Алисе было сорок пять. Её нашли в номере отеля вдрызг пьяной и с перерезанными венами. Она скончалась до приезда скорой.

Всю свою сознательную жизнь Алиса топила свои трудности в себе, но трудности победили и утопили её. Семён был первым, кому она по-настоящему открылась и кому прямо в лицо не боялась сказать о своих проблемах, своих тяготах и переживаниях.

Первым и, увы, последним.

Семён прокручивает в голове письмо, которое ему доставил курьер спустя пару дней после возвращения из лагеря — письмо от Алисы Двачевской. Её предсмертная записка, адресованная своей самой большой трудности — Семёну:

Привет, Сёмчик.

Ты же ещё помнишь лагерь? А девочек помнишь? А меня не забыл? Не забыл ли ты свою Алиску ДваЧе? Не вздумай меня так называть, а то даже с того света я достану тебя и поколочу! Слышишь?! По-ко-ло-чу!

Сёмчик… ты же меня ещё любишь, да? Я… я просто хотела сказать тебе, что все эти годы, все эти двадцать девять лет, меня гнетёт вина. Все эти годы, каждый чёртов день, я думала о тебе!

Я последовала за своей мечтой, а ты остался не у дел со своей любовью ко мне. Тебе было больно, но мне было ещё больнее — ты не представляешь, какие это муки и какая за этими мыслями следует боль, особенно когда она живёт в тебе так долго.

Я знала, на что иду. Знала, от чего отказываюсь. Я верила, что мечта стоит этого, но ты… ты просто исчез. Ты не поверишь, но перед посадкой в автобус я хотела извиниться перед тобой, но не нашла в себе смелости. Решила, что извинюсь после того, как мы приедем в Райцентр, но ты исчез. Я думала, что твоя история о том, что ты из будущего, была лишь выдумкой, призванной впечатлить меня, но это оказалось правдой.

И в кого я такая дура? Наверное в отца, которого никогда не знала. Я же детдомовская, хотя ты это и так знаешь.

Лишь с годами я поняла, что мне бы с тобой любая жизнь была бы в радость:

Я была бы, наверное, хорошей матерью нашим детям и домашняя рутина была бы мне не в тягость. Я бы по вечерам встречалась с подружками и за бокалом вина рассказывала им о том, какой ты прекрасный муж, а они бы говорили, что их мужья всё же лучше (мужья у них и вправду хорошие). Я боялась стать скучной серой мышью и мечтала о жизни вольной птицы, но с тобой мне бы и такая жизнь была лишь в радость.

А может, мы бы вместе основали Алисхен? Надо было тебе предложить… нет, я хотела тебе предложить разделить мечту со мной, но ты исчез и я осталась одна. Одна я двадцать девять лет несла на себе свою мечту как крест, а он был непомерно тяжёлый и, в конечном счёте, он придавил меня.

Ты же знаешь эту песню? Наверное, знаешь.

Мой рок-н ролл это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново…

Один и об одном…

Дорога в мой дом и для любви…

Это не место…

Мой рок-н-ролл и для любви там не было места.

Прости, что не дождалась. Прости, что струсила и ушла из жизни, не найдя в себе сил встретиться с тобой — ты бы не принял меня такую, какой я за эти двадцать девять лет стала.

Прощай, Сёмчик.

С любовью, круглая, полная, самая что ни на есть дура, Алиса Двачевская.

Алиса покончила с жизнью в тот самый день, когда Семён вернулся из «Совёнка».

Его любовь к Алисе жила, горела в нём ярким пламенем, невзирая на обиды, а она… она из-за чувства стыда убила себя и, тем самым, лишила и его всякого желания жить.

Настало время песни, под которую обычно начинается слэм. Семён кинулся в самую его гущу понимая, что живым он оттуда не выйдет. Наверное, такая смерть всё же лучше, чем броситься головой вниз с многоэтажки или же прыгнуть в ледяную Неву.

Жизнь была к ним обоим несправедлива, но, может, там, в загробном мире, судьба будет к ним более благосклонна? Может, Смерть — более милосердная участь, нежели Жизнь?

Кто знает? Но на этом свете, в мире живых, для их любви не было места.