Это моя скрипка (гет)

Рим дышал. Он делал это иначе, чем любой другой город на земле — не суетливо, а тягуче, словно старый вельможа, который точно знает: время работает на него.

Вечернее солнце заливало пьяцца Навона расплавленным золотом. Лучи сочились сквозь кроны пиний, дробились в струях фонтана Четырёх Рек, очерчивали резкие тени от египетского обелиска на брусчатке, отполированной миллионами ног. Фонтан Бернини работал как огромный музыкальный инструмент — вода не просто текла, она играла басовую, каменную ноту. Справа, от Сант-Аньезе-ин-Агоне, ветер доносил запах ладана и старого воска. Слева, из траттории «Тре Скалини», тянуло свежим тирамису и кофе.

На ступенях фонтана, прямо напротив мраморных мускулов Нила и Ганга, стоял Алессио Мартинелли. Двадцать четыре года, острые скулы, тёмные волосы собраны в небрежный пучок на затылке. На нём — выцветшая льняная рубаха с закатанными рукавами, открывающая жилистые руки с парой старых шрамов на предплечьях — память о карнизах и водосточных трубах.

Скрипка в его руках была простой, видавшей виды, но с чистым голосом. Алессио знал туристов. Знал, что тройка пафосных оперных тем заставит их раскрыть кошельки скорее, чем любое техно. Сейчас он играл тему из «Призрака Оперы». Смычок летал над струнами, и музыка текла широко, драматично — в самый раз для японцев, которые тут же начали снимать.

[Ну давайте, красавцы, не нужно жмотиться...]

Денег нужно было много. Вчера он заметил в антикварной лавке у Джузеппе одну скрипку — тёмную, в кракелюрах, похожую на запёкшуюся вишню. Что-то в ней цепляло, что-то тянуло. И стоила она столько, что даже думать о ней было больно. Но Алессио привык находить деньги там, где другие их не замечали. Сегодня — туристы. Завтра — может, заедет в Ватикан, к русским паломникам. Те всегда хорошо платили чаевые, особенно за «Катюшу» на бис.

Он извлёк финальную ноту и склонил голову, давая понять, что представление окончено. В открытый футляр, лежащий на брусчатке, тут же полетели монеты и купюры — евро, доллары, пара иен. Кто-то бросил даже пятьдесят евро — щедрость, граничащая с глупостью. Алессио одарил толпу ленивой, но обаятельной улыбкой и наклонился, чтобы собрать деньги.

И замер.

На той стороне площади, у входа в переулок, стоял Марко. Бывший лучший друг. Бывший — потому что полгода назад Алессио, сам не понимая зачем, увёл у него девушку. Лауру. С ней он расстался через месяц, потому что Лаура оказалась скучной, как псалмы в Страстную пятницу, и всё время пилила его за «отсутствие амбиций». Но факт оставался фактом: Марко тогда пообещал его кастрировать. И, кажется, собирался исполнить угрозу.

Рядом с Марко стояли ещё двое. Здоровые, коротко стриженные, с лицами людей, которые с детства едят слишком много пасты и считают это поводом для гордости.

Взгляды встретились.

— АЛЕССИО! — рёв Марко перекрыл шум фонтана. — СТОЯТЬ, ГАДЁНЫШ!

Алессио не стал ждать. Он захлопнул футляр одной рукой, кое-как задвинув засов, сунул его под мышку, как регбийный мяч, и побежал.

Он знал эти крыши, как свои пять пальцев. Трастевере, Кампо-де-Фьори, весь старый центр был его игровой площадкой. Ещё подростком он гонял по карнизам, удирая от уличных торговцев, у которых воровал фрукты, и от полиции, которой не нравились его концерты под окнами. Паркур стал его вторым — а может, и первым — навыком, который он никогда не забросит.

Он вскочил на решётку фонтана, с неё — на выступ старого палаццо, ухватился за балконную решётку, подтянулся, перемахнул на покатый скат черепичной крыши. Черепица привычно захрустела под кедами. За спиной слышался топот и ругань — Марко с дружками карабкались следом, но им явно не хватало практики.

— Стой! Яйца скручу в бублик! Всю жизнь будешь петь сопрано!

Алессио добежал до края и прыгнул. Тело распласталось в воздухе на долю секунды — ветер ударил в лицо, внизу мелькнула узкая улочка, припаркованные мотороллеры, столик кафе. Он тяжело приземлился на соседнюю крышу, покатившись по рыжей черепице кубарем. Футляр выскользнул из руки, ударился о каминный выступ, и засов, задвинутый наспех, щёлкнул.

Футляр раскрылся в воздухе.

Скрипка и деньги — смятые евро, монеты — вылетели из бархатного чрева и полетели вниз, на улицу, переворачиваясь в полёте, как убитая птица.

Алессио, стоя на коленях, замер. Марко и его головорезы, уже выбравшиеся на противоположную крышу, замерли тоже. Все четверо смотрели, как скрипка, сверкнув лакированным боком, падает прямо на лобовое стекло припаркованного внизу автомобиля.

Чёрного, блестящего, дорогого, как весь их район вместе взятый. Audi A8. Привет, немецкий автопром.

*БАХ*

Стекло пошло паутиной трещин, и в ту же секунду взревела сигнализация — пронзительно, истерично, на пол-улицы. Замигали аварийки, отражаясь в витринах.

Марко и его дружки переглянулись. Мгновение — и они, без единого слова, рванули в разные стороны, забыв про честь, месть и кастрацию. Алессио, матерясь сквозь зубы так, что покраснели бы даже грузчики в порту Остии, быстро спустился по водосточной трубе и подбежал к автомобилю.

Скрипка лежала на капоте. Гриф отломился начисто. Дека треснула. Деньги — купюры по пятьдесят и двадцать евро — валялись вокруг, придавленные осколками стекла. Он начал лихорадочно собирать их, не обращая внимания на вой сирены и на то, что из ближайшей двери уже выбегает владелец авто — толстый мужчина в расстёгнутой рубашке, орущий что-то про полицию.

Алессио сунул деньги в карман, поднял обломки, посмотрел на них — и вдруг расхохотался. Тихо, горько, с каким-то надрывом.

[Приехали, Мартинелли. Без инструмента. Но с деньгами. И самое главное с целыми яйцами. Уже хлеб.]

* * *

Через полчаса он уже сидел в антикварной лавке Джузеппе. Лавка пахла старой бумагой, пылью и лаком. Джузеппе — старик, похожий на высохшую маслину, с руками, скрученными артритом, — молча оторвал взгляд от газеты, посмотрел на лицо Алессио — синяк на скуле, кровь на губе, лихорадочный блеск в глазах — и всё понял без слов.

Алессио выгребал из карманов всё до последней монеты. Смятые евро, монеты, даже ту пару иен. Всё — прямо на стойку, поверх вековой пыли.

— Этого хватит? — спросил он, кивая на ту самую скрипку в углу.

Джузеппе посмотрел на деньги. Потом — на Алессио. Ничего не сказал. Только кивнул.

В углу, под слоем пыли, она и лежала. Старая, тёмная, цвета запёкшейся вишни, вся в сетке кракелюров. Когда Алессио взял её в руки, дерево оказалось тёплым — не просто нагретым солнцем, а словно живым. Он провёл пальцем по струнам. Звук вышел низким, глубоким, вибрирующим. Он пробрал его до позвоночника. Скрипка не просто звучала. Она отвечала.

[Какой прекрасный инструмент...]

* * *

Дома. В каморке на четвёртом этаже старого дома в Трастевере, под самой крышей. Он открыл футляр при свете одинокой лампочки и только тут заметил то, чего не разглядел в полутьме лавки. Внутри, под бархатной обивкой, лежали пожелтевшие, хрупкие листы. Ноты — старинная рукописная партитура: «Мелодия о любви». Чернила выцвели до коричневого. На полях — едва заметные пометки, сделанные карандашом, изящным, летящим почерком: *più forte, con dolore, ma non troppo...* И запах. Слабый, почти ускользающий — смесь ириса, старой фиалки и пудры.

Движимый любопытством, он встал посреди комнаты, поднял скрипку к плечу и начал играть.

С первых же тактов музыка словно потекла сама — не через разум, а прямо сквозь пальцы. Мелодия была печальной, но светлой, как воспоминание о чём-то утраченном навсегда. И тут, на втором такте, к звуку скрипки присоединился голос.

[La-lalaaaa-La-la....]

Прозрачный, чистый, как тончайший хрусталь. Женский. Он вплёлся в скрипичную партию, повторяя мелодию на октаву выше — словно эхо из другой, лучшей реальности.

Алессио открыл глаза и замер.

На продавленном диване сидела девушка.

Сотканная из света и тени. Лучи заката, бьющие в грязное окно, проходили сквозь неё, преломляясь и создавая вокруг фигуры слабое, жемчужное сияние. Он помотал головой, но она не исчезла.

Она была молода — на вид лет двадцать, может, чуть меньше, хотя что-то в осанке намекало на куда более солидный возраст души. Тонкая, стройная, с изящными, почти хрупкими ключицами, выступающими над вырезом платья. Одета как девушка из старых фильмов — в чёрное шерстяное платье с высоким воротником-стойкой, строгое, но подчёркивающее каждый изгиб. Талия перехвачена узким поясом с серебряной пряжкой в виде камеи. Длинные волосы — цвета тёмного мёда — уложены в сложную причёску: тугая корона из кос, в которую вплетена нитка мелкого жемчуга. На ногах, кокетливо скрещённых в лодыжках, — высокие сапожки на пуговицах, и сквозь полупрозрачную кожу сапог видно, как мерцает пол.

Но самым жутким было лицо. Очень живое — и совершенно прозрачное: высокие скулы, острый, точёный подбородок, тонкий нос с лёгкой горбинкой — породистый итальянский нос. Глаза тёмные, почти чёрные, как маслины, но внутри них мерцал холодный, внутренний свет, словно в глубине зрачков горела свеча. На бледных губах играла лёгкая, ироничная усмешка человека, который знает о вас что-то смешное, но не скажет.

Алессио вскрикнул и отшатнулся, сжимая скрипку как щит.

— Ты кто?! Какого чёрта ты забыла в моём доме?!

Девушка не шелохнулась. Только бровь — тонкая, изогнутая, словно нарисованная углём — приподнялась.

— Полагаю, — произнесла она голосом чистым, как звук настраиваемой виолончели, с аристократической чеканкой каждого слога, — приличный джентльмен должен представляться первым. Или правила хорошего тона окончательно вышли из моды, как и привычка умываться?

[Господи. Она разговаривает как моя покойная бабка. Только бабки нет, а это — есть.]

— Алессио, — выдавил он, унимая колотящееся сердце. — Алессио Мартинелли. А ты кто? Призрак?

— Эления Кавальери, — она чуть наклонила голову, и жемчуг в волосах качнулся, ловя свет. — И да, полагаю, сейчас я — призрак. Вы меня разбудили. Своей... игрой. На моей скрипке.

— На вашей?!

— Именно. Я привязана к этому инструменту глубже, чем вы можете себе вообразить. Глубже, чем...

— Чем могила? — ляпнул он и тут же прикусил язык.

В её взгляде промелькнуло что-то. Тень. Старая боль? Злость? Но голос остался ровным.

— Вас что, вообще манерам не учили, синьор Мартинелли?

— Учили. Но не для призраков, — парировал он, всё ещё ошарашенный, и перехватил скрипку удобнее. — Слушайте... синьорина. Вы выглядите молодо, а говорите, как старая дева. Сколько вам вообще лет?

Эления поджала губы. На миг показалось, что она не знает ответа.

— Мой возраст не имеет значения, — отрезала она, и взгляд её скользнул по каморке. — Важнее ваши манеры.

— Боже ты мой, — он зло зыркнул на неё, — вы похожи на мою покойную бабушку, упокой Господь её душу. Та тоже любила ворчать.

— Мудрая женщина, — отозвалась Эления, и в её голосе мелькнула та самая интонация, когда непонятно — хвалит она или издевается. — Но теперь, когда вы немного успокоились, позвольте предложить вам... кинематограф. Я обожала смотреть их в лавке Джузеппе.

— Че? — он поперхнулся воздухом.

— Я видела у вас этот... ноутбук. Там есть кинематограф?

— Ты призрак из позапрошлого века, а хочешь смотреть кино? — хмыкнул он, но ноутбук открыл. — Ладно. Что будем смотреть? Есть «Призрак». Как раз про тебя.

— О! — её глаза заинтересованно блеснули. — Это должно быть познавательно.

* * *

Фильм начался. Алессио лениво комментировал, но быстро заметил, что Эления смотрит с совершенно детским, жадным интересом. Когда Патрик Суэйзи гонялся за убийцей, она подавалась вперёд, и свет ноутбука проходил сквозь неё, не отбрасывая тени на экран. Когда Деми Мур плакала у гончарного круга, прозрачные пальцы Элении сжимались в кулачки.

А когда на экране появилась медиум Ода Мэй Браун и начала свою комическую истерику, Эления неожиданно фыркнула и, не сдержавшись, воскликнула:

— Вот же gli incomodi!

Алессио подавился чаем. Закашлялся, утирая губы, и уставился на неё. Она замерла, прижав ладонь ко рту, и в её прозрачных щеках будто проступил слабый румянец ужаса.

— Что, прости? — переспросил он, и широкая улыбка поползла по его лицу. — Что ты сейчас сказала?

— Я... ничего... — она выглядела так, словно её застукали за чтением порнографических открыток.

— Ты сказала «gli incomodi», — он откровенно наслаждался моментом. — «Засранцы». Ты сказала «засранцы», Эления Кавальери. Где ты такого набралась?

— Это... — она запнулась, и лицо её приняло выражение оскорблённой добродетели. — Это всё вы! Это вы на меня дурно влияете! Я никогда... никогда в жизни...

— Ага, конечно, — он смеялся. — Это я во всём виноват. Я тебя испортил за четыре часа знакомства. Да я талант. ТАЛАНТИЩЕ!

— Я требую прекратить этот разговор! — она поджала губы, пытаясь вернуть самообладание. — И вообще, в фильме показали интересную вещь...

Она протянула свой полупрозрачный палец и ткнула Алессио в бок.

Это ощущалось как прикосновение мятного леденца к коже — холодная, покалывающая щекотка. Он подпрыгнул.

— Эй! Прекрати!

— Ага! — торжествующе воскликнула она. — Работает! Как мило. Теперь у меня есть инструмент воспитания.

— Только попробуй ещё раз, — пригрозил он, потирая бок, — и завтра я включу «Охотников за привидениями» или вызову экзорцистов. Будешь знать, как в людей холодом тыкать.

Эления грациозно вздёрнула подбородок, и её тон неожиданно сменился на деловой.

— Обожаю кинематограф. Надо будет ещё с тобой фильмов посмотреть. А теперь, — она принюхалась, изящно, но крайне выразительно, и её тонкий нос сморщился, — я намерена установить здесь элементарные правила гигиены. От вас несёт потом, пылью и дешёвым табаком. Джентльмен, принимающий даму, должен хотя бы помыться.

— Я никого не принимал! Ты сама ко мне заявилась!

— Это не оправдание. — Она обвела рукой комнату — грязная посуда, пыль, носок на спинке стула. — И это... это свинарник, синьор Мартинелли. Я отказываюсь дышать этим смрадом. Идите в душ. Немедленно.

— Отвянь. Это моё болото, — буркнул он, скрещивая руки на груди. — Жил себе спокойно, никого не трогал...

[Шрек был абсолютно прав. Сидишь себе на болоте, в грязи, в тишине — и тут припёрлись магические существа и устроили коммуналку. Понимаю тебя, зелёный.]

Эления улыбнулась. В этой улыбке было что-то опасное.

— Я не могу оставить вас в покое, — произнесла она с ледяной ласковостью. — Я привязана к вам через скрипку. Теперь мы соседи. И я намерена сделать вашу жизнь... цивилизованной. А теперь, — она кивнула в сторону ванной, — в душ. Живо.

* * *

Алессио поплёлся в ванную, поняв бессмысленность спора, но на душе скребли кошки. Он разделся, включил воду, долго настраивал температуру и наконец встал под струи, блаженно закрыв глаза. Тёплая вода смывала с него этот сюрреалистичный день — погоню, падение, гибель старой скрипки, явление призрака...

Вода в одно мгновение стала ледяной.

Алессио взвыл, подпрыгнув на месте и впечатавшись спиной в холодный кафель. Из душевой лейки хлестала вода, какой моют покойников в морге. Он судорожно крутанул ручку смесителя — без толку. Вода не теплела. За дверью послышался лёгкий, довольный смех. А затем — её голос, невинный, как у ребёнка, стащившего печенье:

— Ой, кажется, я случайно переключила кран. Совсем как в кино. Какая досада.

— ТЫ, СТАРАЯ КАРАКАТИЦА!!! — заорал он, дрожа всем телом. — Я ТЕБЕ УСТРОЮ!

В ответ — лишь серебристый смех. Колокольчики на ветру.

* * *

Вымытый, продрогший, но уже не вонючий (чего она не могла не признать), Алессио заварил себе чай и сел на диван, завернувшись в старый плед. Эления сидела рядом — вернее, парила в дюйме над подушкой, прямая, как тростинка, и рассматривала его с любопытством энтомолога.

— Так-то лучше, — констатировала она. — Теперь вы похожи на человека, а не на бродячего кота.

— Зато ты, — он зло зыркнул на неё, — похожа на моего личного демона-мучителя.

—Польщена. Но мы ещё не закончили. — Она обвела взглядом комнату. — Посмотрите на этот свинарник. Джентльмен, даже если он живёт один, обязан содержать жилище в чистоте. Хотя бы для того, чтобы без стыда принимать даму

— Ты не дама. ты призрак.

— Я — Кавальери. — Она встала, и это было жуткое зрелище: фигура поднялась без единого колебания воздуха. — А это значит, что я буду дамой даже в геенне огненной. Чего, к сожалению, не могу сказать о вас. Посмотрите на себя: синяк, кровь на губе, и этот... хлев. Вы живёте как зверь в берлоге.

— Я не просил вас сюда заселяться.

— А я не просила вас покупать мою скрипку. Но раз уж так вышло... — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой веяло опасностью, — я могу начать петь в четыре утра. Я могу перекладывать ваши вещи так, что вы никогда не найдёте ключи. Я могу сделать скрипку фальшивой на каждой второй ноте. Хотите проверить?

Алессио сглотнул. Вспомнил ледяную воду, хитро переключённый кран и понял: эта женщина слов на ветер не бросает.

— Ладно, — вздохнул он. — Хорошо. Допустим. Но это моя квартира, и...

— И вы пойдёте и приведёте её в порядок. Я отказываюсь обитать в помойке.

Чувствуя себя полным идиотом, Алессио поплёлся на кухню за тряпкой. Ему нужно было время, чтобы обдумать, не сошёл ли он с ума. Он открыл холодильник в поисках пива — и замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На средней полке, на белой тарелке с голубой каёмочкой, лежала голова Элении.

Она смотрела на него снизу вверх, и губы её шевелились.

— Не забудьте вымыть полы под холодильником. Там антисанитария.

Алессио захлопнул дверцу и вжался спиной в стойку. Сердце колотилось где-то в горле. Он досчитал до трёх и снова открыл холодильник. Тарелка была пуста. Только масло и начатая пачка салями.

Он выдохнул и рассмеялся нервным, дребезжащим смехом.

Эления стояла в дверях кухни, и на её губах играла довольная улыбка Моны Лизы.

— Убедились? А теперь — убирайтесь.

* * *

Он убрался. Ворча, скрипя зубами, матерясь сквозь стиснутые зубы. Вымыл полы, вынес горы мусора, отскрёб раковину. Эления витала над плечом, комментируя каждое его действие едким, но безупречно вежливым тоном:

— О, вы нашли тряпку? Поразительный прогресс для человека вашего склада. Нет-нет, мыть нужно круговыми движениями, а не как медведь лапой.

К вечеру квартира сияла. На столе, в маленькой вазочке, которую он сто лет не замечал, стоял одинокий цветок искусственной ромашки. Пахло лавандовым мылом. Алессио, разбитый и морально выпотрошенный, оглядел дело рук своих и вдруг понял: женщина не только на корабле к беде, но и дома.

* * *

Эления явилась на балконе. Алессио вышел покурить, затягиваясь дешёвым табаком и глядя на черепичные крыши Трастевере. Луна серебрила купол Санта-Мария-ин-Трастевере. Дым поднимался в тёплый римский воздух, где уже загорались первые звёзды.

— Это омерзительная привычка, — раздался голос прямо у его уха.

Он дёрнулся, но на этот раз не выронил сигарету. Эления стояла позади — почти касаясь призрачной грудью его спины. Её лицо в профиль было строгим и прекрасным, как камея.

— Non voglio morire di cancro passivo(я не хочу умереть от рака), — добавила она. — Потрудитесь выбросить эту гадость.

— Ты уже мертва, — огрызнулся Алессио, затягиваясь. — И вообще, это мой балкон.

— Запах дыма впитывается в дерево скрипки. Это портит звук. Вы бездарный музыкант, но даже бездарность можно загубить окончательно.

— Я не бездарный!

— Да-да, разумеется. Истинный Паганини. С синяком, и курящий дешёвые сигареты.

Они препирались, пока не хлопнула соседняя балконная створка. На соседний балкон вышел синьор Бенедетти — старик в майке-алкоголичке, с лицом, изъеденным морщинами и неодобрением. Он уставился на Алессио, который, с его точки зрения, разговаривал с пустотой.

— Уже сам с собой болтаешь? — прокряхтел сосед. — А был таким подающим надежды юношей. Мать умерла — совсем испортился. Связался с плохой компанией, вон морду-то как разукрасили... Наркоманы.

— Идите в далёкое пешее путешествие синьор Бенедети, — спокойно ответил Алессио, не поворачивая головы, и затянулся.

Мужчина пожевал губами и скрылся, бормоча про невоспитанную молодёжь. Эления на этот раз промолчала.

Но с таким укором смотрела на него. Что было понятно что она сейчас как чайник потихоньку закипает. И как закипит на его многострадальную голову пойдут нравоучение от этой старой девы как ему надо вести себя.

[За какие грехи мне эту бабу со скрипкой послали?] — он взмолился, глядя на небо, и затушил недокуреную сигарету.

Весь кайф обломали.

* * *

Он зашёл внутрь и в каком-то смысле в его берлоге стало даже уютно. Действительно приятно находиться в чистой квартире. Вымытое окно, пропылесосенный пол, аккуратно сложенные ноты и тетради.

Для себя он бы не стал этим заниматься. Ему было лень. Всегда лень. Лень жить, лень есть, лень мыться. Он понимал, что так жить неправильно — мама бы молча покачала головой, увидев его свинарник, — но он так давно привык к одиночеству, что, кажется, разучился делать что-то для себя. Просто для себя. Словно уважение к собственному дому требует кого-то рядом, кто это заметит. А когда ты один — зачем? Он и сам не знал, когда переступил эту черту. Смерть матери оставила пустоту, которую он глушил апатией, и в этой пустоте любой жест заботы о себе казался бессмысленным. А теперь в ней кто-то поселился. Вредный, острый на язык, но — живой. Живее многих. И ради этого «кого-то» вдруг захотелось, чтобы пол блестел.

На кухне он поставил кастрюлю с водой и достал пачку макарон. Эления немедленно материализовалась на столешнице, болтая полупрозрачными ногами.

— Вы, я смотрю, решили себя отравить окончательно? — поинтересовалась она, заглядывая в кастрюлю. — Макароны «аль денте» — это искусство. Судя по вашим навыкам, вы способны сварить их только в клейстер. Солите воду, Сальери от музыки.

— Я всегда солю воду, — буркнул он, но полез за солью.

— Не эту. Морскую. В шкафчике, за чаем. Я видела, там была пачка.

Алессио нашёл соль именно там, где она сказала. Бросил щепотку в закипающую воду и вдруг осознал себя тем самым парнем из «Рататуя» — Лингвини, которым из-под колпака управляет невидимый посторонним шеф-повар. Только вместо крыса — призрачная девица с языком острее поварского ножа.

[Дожил, Мартинелли. Скоро она за волосы дёргать начнёт.]

— И помешивайте, — добавила она. — Иначе слипнутся. И, ради всего святого, добавьте в соус базилик. Его ваша соседка выращивает в горшке на лестничной клетке. Позаимствуйте один листик. Для искусства.

— Вы мне сейчас предлагаете украсть базилик?

— Я предлагаю вам проявить минимальное уважение к еде, которую вы собираетесь поглотить, — парировала она. — И к себе как к человеку. Хотя, признаю, второй пункт вызывает у меня серьёзные сомнения.

Он поймал себя на том, что уголок его губ ползёт вверх. Её слова были острыми, как лезвие стилета, и одновременно витиеватыми, как барочная каденция. Невозможно было понять, оскорбляет она его или делает комплимент, завёрнутый в десять слоёв сарказма.

— Знаете что, синьорина Кавальери, — сказал он, сливая воду, — у вас талант.

— О, неужели вы только сейчас заметили?

— Талант так изящно хамить, что даже в ответ ругаться не хочется. Это особый дар.

Она рассмеялась. Её смех прозвучал как серебряный колокольчик, и на мгновение показалось, что её фигура стала чуть более плотной, чуть менее прозрачной.

* * *

После ужина они снова сидели в комнате. Алессио держал скрипку. Эления стояла напротив — серьёзная, почти торжественная.

— Теперь, — начала она, — когда ваше жилище не вызывает рвотных позывов, я, возможно, позволю себе дать вам несколько уроков. Вы безнадёжны, но скрипка этого не заслужила.

— Я и без прозрачных мамочек умею играть.

— Вы умеете извлекать звук, а не играть на ней. Разница колоссальна. — Она приблизилась. — Поставьте пальцы. Нет, не так. Четвёртый палец выше, вы что, лопатой играете? Мизинец округлите. Это скрипка, а не весло.

[Господи, за что мне это...]

Но он слушал. И играл. И с неохотой признавал: он никогда не думал о музыке так, как она. Эления говорила о ней как о живом существе — о дыхании фразы, о биении сердца в ритме, о «кровотоке легато». Для неё музыка была такой же реальной, как для него — его тоска. И, ведя его смычок, она словно пробуждала что-то и в нём.

Уже ложась в постель, уставший, но странно умиротворённый, он повернулся на бок и пробормотал:

— Спокойной ночи, Эления.

— Спокойной ночи, Алессио. И не храпите.

Он перевернулся на другой бок.

Она лежала прямо перед ним.

Лицо — в сантиметре от его лица. Тёмные, бездонные глаза смотрели прямо в его зрачки, не мигая. Полупрозрачные волосы разметались по подушке, смешиваясь с его собственными. Холод от её тела пробирал до костей. Лунный свет просвечивал сквозь неё, и казалось, что его постель занята мертвецом — прекрасным и жутким, сотканным из лунного серебра и старой пудры.

Она улыбнулась. Улыбка вышла жуткой.

— Приятных снов.

Алессио хотел закричать, но горло перехватило спазмом. Он резко повернулся к ней спиной и провалился в тяжёлый, липкий сон. Где-то на грани реальности и кошмара ему послышался далёкий, едва уловимый запах ириса, фиалки и старой, рассыпающейся в прах пудры.