Это моя скрипка (гет)

Рим дышал. Он делал это иначе, чем любой другой город на земле — не суетливо, а тягуче, словно старый вельможа, который точно знает: время работает на него.

Вечернее солнце заливало пьяцца Навона расплавленным золотом. Лучи сочились сквозь кроны пиний, дробились в струях фонтана Четырёх Рек, очерчивали резкие тени от египетского обелиска на брусчатке, отполированной миллионами ног. Фонтан Бернини работал как огромный музыкальный инструмент — вода не просто текла, она играла басовую, каменную ноту. Справа, от Сант-Аньезе-ин-Агоне, ветер доносил запах ладана и старого воска. Слева, из траттории «Тре Скалини», тянуло свежим тирамису и кофе.

На ступенях фонтана, прямо напротив мраморных мускулов Нила и Ганга, стоял Алессио Мартинелли. Двадцать четыре года, острые скулы, тёмные волосы собраны в небрежный пучок на затылке. На нём — выцветшая льняная рубаха с закатанными рукавами, открывающая жилистые руки с парой старых шрамов на предплечьях — память о карнизах и водосточных трубах.

Скрипка в его руках была простой, видавшей виды, но с чистым голосом. Алессио знал туристов. Знал, что тройка пафосных оперных тем заставит их раскрыть кошельки скорее, чем любое техно. Сейчас он играл тему из «Призрака Оперы». Смычок летал над струнами, и музыка текла широко, драматично — в самый раз для японцев, которые тут же начали снимать.

[Ну давайте, красавцы, не нужно жмотиться...]

Денег нужно было много. Вчера он заметил в антикварной лавке у Джузеппе одну скрипку — тёмную, в кракелюрах, похожую на запёкшуюся вишню. Что-то в ней цепляло, что-то тянуло. И стоила она столько, что даже думать о ней было больно. Но Алессио привык находить деньги там, где другие их не замечали. Сегодня — туристы. Завтра — может, заедет в Ватикан, к русским паломникам. Те всегда хорошо платили чаевые, особенно за «Катюшу» на бис.

Он извлёк финальную ноту и склонил голову, давая понять, что представление окончено. В открытый футляр, лежащий на брусчатке, тут же полетели монеты и купюры — евро, доллары, пара иен. Кто-то бросил даже пятьдесят евро — щедрость, граничащая с глупостью. Алессио одарил толпу ленивой, но обаятельной улыбкой и наклонился, чтобы собрать деньги.

И замер.

На той стороне площади, у входа в переулок, стоял Марко. Бывший лучший друг. Бывший — потому что полгода назад Алессио, сам не понимая зачем, увёл у него девушку. Лауру. С ней он расстался через месяц, потому что Лаура оказалась скучной, как псалмы в Страстную пятницу, и всё время пилила его за «отсутствие амбиций». Но факт оставался фактом: Марко тогда пообещал его кастрировать. И, кажется, собирался исполнить угрозу.

Рядом с Марко стояли ещё двое. Здоровые, коротко стриженные, с лицами людей, которые с детства едят слишком много пасты и считают это поводом для гордости.

Взгляды встретились.

— АЛЕССИО! — рёв Марко перекрыл шум фонтана. — СТОЯТЬ, ГАДЁНЫШ!

Алессио не стал ждать. Он захлопнул футляр одной рукой, кое-как задвинув засов, сунул его под мышку, как регбийный мяч, и побежал.

Он знал эти крыши, как свои пять пальцев. Трастевере, Кампо-де-Фьори, весь старый центр был его игровой площадкой. Ещё подростком он гонял по карнизам, удирая от уличных торговцев, у которых воровал фрукты, и от полиции, которой не нравились его концерты под окнами. Паркур стал его вторым — а может, и первым — навыком, который он никогда не забросит.

Он вскочил на решётку фонтана, с неё — на выступ старого палаццо, ухватился за балконную решётку, подтянулся, перемахнул на покатый скат черепичной крыши. Черепица привычно захрустела под кедами. За спиной слышался топот и ругань — Марко с дружками карабкались следом, но им явно не хватало практики.

— Стой! Яйца скручу в бублик! Всю жизнь будешь петь сопрано!

Алессио добежал до края и прыгнул. Тело распласталось в воздухе на долю секунды — ветер ударил в лицо, внизу мелькнула узкая улочка, припаркованные мотороллеры, столик кафе. Он тяжело приземлился на соседнюю крышу, покатившись по рыжей черепице кубарем. Футляр выскользнул из руки, ударился о каминный выступ, и засов, задвинутый наспех, щёлкнул.

Футляр раскрылся в воздухе.

Скрипка и деньги — смятые евро, монеты — вылетели из бархатного чрева и полетели вниз, на улицу, переворачиваясь в полёте, как убитая птица.

Алессио, стоя на коленях, замер. Марко и его головорезы, уже выбравшиеся на противоположную крышу, замерли тоже. Все четверо смотрели, как скрипка, сверкнув лакированным боком, падает прямо на лобовое стекло припаркованного внизу автомобиля.

Чёрного, блестящего, дорогого, как весь их район вместе взятый. Audi A8. Привет, немецкий автопром.

*БАХ*

Стекло пошло паутиной трещин, и в ту же секунду взревела сигнализация — пронзительно, истерично, на пол-улицы. Замигали аварийки, отражаясь в витринах.

Марко и его дружки переглянулись. Мгновение — и они, без единого слова, рванули в разные стороны, забыв про честь, месть и кастрацию. Алессио, матерясь сквозь зубы так, что покраснели бы даже грузчики в порту Остии, быстро спустился по водосточной трубе и подбежал к автомобилю.

Скрипка лежала на капоте. Гриф отломился начисто. Дека треснула. Деньги — купюры по пятьдесят и двадцать евро — валялись вокруг, придавленные осколками стекла. Он начал лихорадочно собирать их, не обращая внимания на вой сирены и на то, что из ближайшей двери уже выбегает владелец авто — толстый мужчина в расстёгнутой рубашке, орущий что-то про полицию.

Алессио сунул деньги в карман, поднял обломки, посмотрел на них — и вдруг расхохотался. Тихо, горько, с каким-то надрывом.

[Приехали, Мартинелли. Без инструмента. Но с деньгами. И самое главное с целыми яйцами. Уже хлеб.]

* * *

Через полчаса он уже сидел в антикварной лавке Джузеппе. Лавка пахла старой бумагой, пылью и лаком. Джузеппе — старик, похожий на высохшую маслину, с руками, скрученными артритом, — молча оторвал взгляд от газеты, посмотрел на лицо Алессио — синяк на скуле, кровь на губе, лихорадочный блеск в глазах — и всё понял без слов.

Алессио выгребал из карманов всё до последней монеты. Смятые евро, монеты, даже ту пару иен. Всё — прямо на стойку, поверх вековой пыли.

— Этого хватит? — спросил он, кивая на ту самую скрипку в углу.

Джузеппе посмотрел на деньги. Потом — на Алессио. Ничего не сказал. Только кивнул.

В углу, под слоем пыли, она и лежала. Старая, тёмная, цвета запёкшейся вишни, вся в сетке кракелюров. Когда Алессио взял её в руки, дерево оказалось тёплым — не просто нагретым солнцем, а словно живым. Он провёл пальцем по струнам. Звук вышел низким, глубоким, вибрирующим. Он пробрал его до позвоночника. Скрипка не просто звучала. Она отвечала.

[Какой прекрасный инструмент...]

* * *

Дома. В каморке на четвёртом этаже старого дома в Трастевере, под самой крышей. Он открыл футляр при свете одинокой лампочки и только тут заметил то, чего не разглядел в полутьме лавки. Внутри, под бархатной обивкой, лежали пожелтевшие, хрупкие листы. Ноты — старинная рукописная партитура: «Мелодия о любви». Чернила выцвели до коричневого. На полях — едва заметные пометки, сделанные карандашом, изящным, летящим почерком: *più forte, con dolore, ma non troppo...* И запах. Слабый, почти ускользающий — смесь ириса, старой фиалки и пудры.

Движимый любопытством, он встал посреди комнаты, поднял скрипку к плечу и начал играть.

С первых же тактов музыка словно потекла сама — не через разум, а прямо сквозь пальцы. Мелодия была печальной, но светлой, как воспоминание о чём-то утраченном навсегда. И тут, на втором такте, к звуку скрипки присоединился голос.

[La-lalaaaa-La-la....]

Прозрачный, чистый, как тончайший хрусталь. Женский. Он вплёлся в скрипичную партию, повторяя мелодию на октаву выше — словно эхо из другой, лучшей реальности.

Алессио открыл глаза и замер.

На продавленном диване сидела девушка.

Сотканная из света и тени. Лучи заката, бьющие в грязное окно, проходили сквозь неё, преломляясь и создавая вокруг фигуры слабое, жемчужное сияние. Он помотал головой, но она не исчезла.

Она была молода — на вид лет двадцать, может, чуть меньше, хотя что-то в осанке намекало на куда более солидный возраст души. Тонкая, стройная, с изящными, почти хрупкими ключицами, выступающими над вырезом платья. Одета как девушка из старых фильмов — в чёрное шерстяное платье с высоким воротником-стойкой, строгое, но подчёркивающее каждый изгиб. Талия перехвачена узким поясом с серебряной пряжкой в виде камеи. Длинные волосы — цвета тёмного мёда — уложены в сложную причёску: тугая корона из кос, в которую вплетена нитка мелкого жемчуга. На ногах, кокетливо скрещённых в лодыжках, — высокие сапожки на пуговицах, и сквозь полупрозрачную кожу сапог видно, как мерцает пол.

Но самым жутким было лицо. Очень живое — и совершенно прозрачное: высокие скулы, острый, точёный подбородок, тонкий нос с лёгкой горбинкой — породистый итальянский нос. Глаза тёмные, почти чёрные, как маслины, но внутри них мерцал холодный, внутренний свет, словно в глубине зрачков горела свеча. На бледных губах играла лёгкая, ироничная усмешка человека, который знает о вас что-то смешное, но не скажет.

Алессио вскрикнул и отшатнулся, сжимая скрипку как щит.

— Ты кто?! Какого чёрта ты забыла в моём доме?!

Девушка не шелохнулась. Только бровь — тонкая, изогнутая, словно нарисованная углём — приподнялась.

— Полагаю, — произнесла она голосом чистым, как звук настраиваемой виолончели, с аристократической чеканкой каждого слога, — приличный джентльмен должен представляться первым. Или правила хорошего тона окончательно вышли из моды, как и привычка умываться?

[Господи. Она разговаривает как моя покойная бабка. Только бабки нет, а это — есть.]

— Алессио, — выдавил он, унимая колотящееся сердце. — Алессио Мартинелли. А ты кто? Призрак?

— Эления Кавальери, — она чуть наклонила голову, и жемчуг в волосах качнулся, ловя свет. — И да, полагаю, сейчас я — призрак. Вы меня разбудили. Своей... игрой. На моей скрипке.

— На вашей?!

— Именно. Я привязана к этому инструменту глубже, чем вы можете себе вообразить. Глубже, чем...

— Чем могила? — ляпнул он и тут же прикусил язык.

В её взгляде промелькнуло что-то. Тень. Старая боль? Злость? Но голос остался ровным.

— Вас что, вообще манерам не учили, синьор Мартинелли?

— Учили. Но не для призраков, — парировал он, всё ещё ошарашенный, и перехватил скрипку удобнее. — Слушайте... синьорина. Вы выглядите молодо, а говорите, как старая дева. Сколько вам вообще лет?

Эления поджала губы. На миг показалось, что она не знает ответа.

— Мой возраст не имеет значения, — отрезала она, и взгляд её скользнул по каморке. — Важнее ваши манеры.

— Боже ты мой, — он зло зыркнул на неё, — вы похожи на мою покойную бабушку, упокой Господь её душу. Та тоже любила ворчать.

— Мудрая женщина, — отозвалась Эления, и в её голосе мелькнула та самая интонация, когда непонятно — хвалит она или издевается. — Но теперь, когда вы немного успокоились, позвольте предложить вам... кинематограф. Я обожала смотреть их в лавке Джузеппе.

— Че? — он поперхнулся воздухом.

— Я видела у вас этот... ноутбук. Там есть кинематограф?

— Ты призрак из позапрошлого века, а хочешь смотреть кино? — хмыкнул он, но ноутбук открыл. — Ладно. Что будем смотреть? Есть «Призрак». Как раз про тебя.

— О! — её глаза заинтересованно блеснули. — Это должно быть познавательно.

* * *

Фильм начался. Алессио лениво комментировал, но быстро заметил, что Эления смотрит с совершенно детским, жадным интересом. Когда Патрик Суэйзи гонялся за убийцей, она подавалась вперёд, и свет ноутбука проходил сквозь неё, не отбрасывая тени на экран. Когда Деми Мур плакала у гончарного круга, прозрачные пальцы Элении сжимались в кулачки.

А когда на экране появилась медиум Ода Мэй Браун и начала свою комическую истерику, Эления неожиданно фыркнула и, не сдержавшись, воскликнула:

— Вот же gli incomodi!

Алессио подавился чаем. Закашлялся, утирая губы, и уставился на неё. Она замерла, прижав ладонь ко рту, и в её прозрачных щеках будто проступил слабый румянец ужаса.

— Что, прости? — переспросил он, и широкая улыбка поползла по его лицу. — Что ты сейчас сказала?

— Я... ничего... — она выглядела так, словно её застукали за чтением порнографических открыток.

— Ты сказала «gli incomodi», — он откровенно наслаждался моментом. — «Засранцы». Ты сказала «засранцы», Эления Кавальери. Где ты такого набралась?

— Это... — она запнулась, и лицо её приняло выражение оскорблённой добродетели. — Это всё вы! Это вы на меня дурно влияете! Я никогда... никогда в жизни...

— Ага, конечно, — он смеялся. — Это я во всём виноват. Я тебя испортил за четыре часа знакомства. Да я талант. ТАЛАНТИЩЕ!

— Я требую прекратить этот разговор! — она поджала губы, пытаясь вернуть самообладание. — И вообще, в фильме показали интересную вещь...

Она протянула свой полупрозрачный палец и ткнула Алессио в бок.

Это ощущалось как прикосновение мятного леденца к коже — холодная, покалывающая щекотка. Он подпрыгнул.

— Эй! Прекрати!

— Ага! — торжествующе воскликнула она. — Работает! Как мило. Теперь у меня есть инструмент воспитания.

— Только попробуй ещё раз, — пригрозил он, потирая бок, — и завтра я включу «Охотников за привидениями» или вызову экзорцистов. Будешь знать, как в людей холодом тыкать.

Эления грациозно вздёрнула подбородок, и её тон неожиданно сменился на деловой.

— Обожаю кинематограф. Надо будет ещё с тобой фильмов посмотреть. А теперь, — она принюхалась, изящно, но крайне выразительно, и её тонкий нос сморщился, — я намерена установить здесь элементарные правила гигиены. От вас несёт потом, пылью и дешёвым табаком. Джентльмен, принимающий даму, должен хотя бы помыться.

— Я никого не принимал! Ты сама ко мне заявилась!

— Это не оправдание. — Она обвела рукой комнату — грязная посуда, пыль, носок на спинке стула. — И это... это свинарник, синьор Мартинелли. Я отказываюсь дышать этим смрадом. Идите в душ. Немедленно.

— Отвянь. Это моё болото, — буркнул он, скрещивая руки на груди. — Жил себе спокойно, никого не трогал...

[Шрек был абсолютно прав. Сидишь себе на болоте, в грязи, в тишине — и тут припёрлись магические существа и устроили коммуналку. Понимаю тебя, зелёный.]

Эления улыбнулась. В этой улыбке было что-то опасное.

— Я не могу оставить вас в покое, — произнесла она с ледяной ласковостью. — Я привязана к вам через скрипку. Теперь мы соседи. И я намерена сделать вашу жизнь... цивилизованной. А теперь, — она кивнула в сторону ванной, — в душ. Живо.

* * *

Алессио поплёлся в ванную, поняв бессмысленность спора, но на душе скребли кошки. Он разделся, включил воду, долго настраивал температуру и наконец встал под струи, блаженно закрыв глаза. Тёплая вода смывала с него этот сюрреалистичный день — погоню, падение, гибель старой скрипки, явление призрака...

Вода в одно мгновение стала ледяной.

Алессио взвыл, подпрыгнув на месте и впечатавшись спиной в холодный кафель. Из душевой лейки хлестала вода, какой моют покойников в морге. Он судорожно крутанул ручку смесителя — без толку. Вода не теплела. За дверью послышался лёгкий, довольный смех. А затем — её голос, невинный, как у ребёнка, стащившего печенье:

— Ой, кажется, я случайно переключила кран. Совсем как в кино. Какая досада.

— ТЫ, СТАРАЯ КАРАКАТИЦА!!! — заорал он, дрожа всем телом. — Я ТЕБЕ УСТРОЮ!

В ответ — лишь серебристый смех. Колокольчики на ветру.

* * *

Вымытый, продрогший, но уже не вонючий (чего она не могла не признать), Алессио заварил себе чай и сел на диван, завернувшись в старый плед. Эления сидела рядом — вернее, парила в дюйме над подушкой, прямая, как тростинка, и рассматривала его с любопытством энтомолога.

— Так-то лучше, — констатировала она. — Теперь вы похожи на человека, а не на бродячего кота.

— Зато ты, — он зло зыркнул на неё, — похожа на моего личного демона-мучителя.

—Польщена. Но мы ещё не закончили. — Она обвела взглядом комнату. — Посмотрите на этот свинарник. Джентльмен, даже если он живёт один, обязан содержать жилище в чистоте. Хотя бы для того, чтобы без стыда принимать даму

— Ты не дама. ты призрак.

— Я — Кавальери. — Она встала, и это было жуткое зрелище: фигура поднялась без единого колебания воздуха. — А это значит, что я буду дамой даже в геенне огненной. Чего, к сожалению, не могу сказать о вас. Посмотрите на себя: синяк, кровь на губе, и этот... хлев. Вы живёте как зверь в берлоге.

— Я не просил вас сюда заселяться.

— А я не просила вас покупать мою скрипку. Но раз уж так вышло... — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой веяло опасностью, — я могу начать петь в четыре утра. Я могу перекладывать ваши вещи так, что вы никогда не найдёте ключи. Я могу сделать скрипку фальшивой на каждой второй ноте. Хотите проверить?

Алессио сглотнул. Вспомнил ледяную воду, хитро переключённый кран и понял: эта женщина слов на ветер не бросает.

— Ладно, — вздохнул он. — Хорошо. Допустим. Но это моя квартира, и...

— И вы пойдёте и приведёте её в порядок. Я отказываюсь обитать в помойке.

Чувствуя себя полным идиотом, Алессио поплёлся на кухню за тряпкой. Ему нужно было время, чтобы обдумать, не сошёл ли он с ума. Он открыл холодильник в поисках пива — и замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На средней полке, на белой тарелке с голубой каёмочкой, лежала голова Элении.

Она смотрела на него снизу вверх, и губы её шевелились.

— Не забудьте вымыть полы под холодильником. Там антисанитария.

Алессио захлопнул дверцу и вжался спиной в стойку. Сердце колотилось где-то в горле. Он досчитал до трёх и снова открыл холодильник. Тарелка была пуста. Только масло и начатая пачка салями.

Он выдохнул и рассмеялся нервным, дребезжащим смехом.

Эления стояла в дверях кухни, и на её губах играла довольная улыбка Моны Лизы.

— Убедились? А теперь — убирайтесь.

* * *

Он убрался. Ворча, скрипя зубами, матерясь сквозь стиснутые зубы. Вымыл полы, вынес горы мусора, отскрёб раковину. Эления витала над плечом, комментируя каждое его действие едким, но безупречно вежливым тоном:

— О, вы нашли тряпку? Поразительный прогресс для человека вашего склада. Нет-нет, мыть нужно круговыми движениями, а не как медведь лапой.

К вечеру квартира сияла. На столе, в маленькой вазочке, которую он сто лет не замечал, стоял одинокий цветок искусственной ромашки. Пахло лавандовым мылом. Алессио, разбитый и морально выпотрошенный, оглядел дело рук своих и вдруг понял: женщина не только на корабле к беде, но и дома.

* * *

Эления явилась на балконе. Алессио вышел покурить, затягиваясь дешёвым табаком и глядя на черепичные крыши Трастевере. Луна серебрила купол Санта-Мария-ин-Трастевере. Дым поднимался в тёплый римский воздух, где уже загорались первые звёзды.

— Это омерзительная привычка, — раздался голос прямо у его уха.

Он дёрнулся, но на этот раз не выронил сигарету. Эления стояла позади — почти касаясь призрачной грудью его спины. Её лицо в профиль было строгим и прекрасным, как камея.

— Non voglio morire di cancro passivo(я не хочу умереть от рака), — добавила она. — Потрудитесь выбросить эту гадость.

— Ты уже мертва, — огрызнулся Алессио, затягиваясь. — И вообще, это мой балкон.

— Запах дыма впитывается в дерево скрипки. Это портит звук. Вы бездарный музыкант, но даже бездарность можно загубить окончательно.

— Я не бездарный!

— Да-да, разумеется. Истинный Паганини. С синяком, и курящий дешёвые сигареты.

Они препирались, пока не хлопнула соседняя балконная створка. На соседний балкон вышел синьор Бенедетти — старик в майке-алкоголичке, с лицом, изъеденным морщинами и неодобрением. Он уставился на Алессио, который, с его точки зрения, разговаривал с пустотой.

— Уже сам с собой болтаешь? — прокряхтел сосед. — А был таким подающим надежды юношей. Мать умерла — совсем испортился. Связался с плохой компанией, вон морду-то как разукрасили... Наркоманы.

— Идите в далёкое пешее путешествие синьор Бенедети, — спокойно ответил Алессио, не поворачивая головы, и затянулся.

Мужчина пожевал губами и скрылся, бормоча про невоспитанную молодёжь. Эления на этот раз промолчала.

Но с таким укором смотрела на него. Что было понятно что она сейчас как чайник потихоньку закипает. И как закипит на его многострадальную голову пойдут нравоучение от этой старой девы как ему надо вести себя.

[За какие грехи мне эту бабу со скрипкой послали?] — он взмолился, глядя на небо, и затушил недокуреную сигарету.

Весь кайф обломали.

* * *

Он зашёл внутрь и в каком-то смысле в его берлоге стало даже уютно. Действительно приятно находиться в чистой квартире. Вымытое окно, пропылесосенный пол, аккуратно сложенные ноты и тетради.

Для себя он бы не стал этим заниматься. Ему было лень. Всегда лень. Лень жить, лень есть, лень мыться. Он понимал, что так жить неправильно — мама бы молча покачала головой, увидев его свинарник, — но он так давно привык к одиночеству, что, кажется, разучился делать что-то для себя. Просто для себя. Словно уважение к собственному дому требует кого-то рядом, кто это заметит. А когда ты один — зачем? Он и сам не знал, когда переступил эту черту. Смерть матери оставила пустоту, которую он глушил апатией, и в этой пустоте любой жест заботы о себе казался бессмысленным. А теперь в ней кто-то поселился. Вредный, острый на язык, но — живой. Живее многих. И ради этого «кого-то» вдруг захотелось, чтобы пол блестел.

На кухне он поставил кастрюлю с водой и достал пачку макарон. Эления немедленно материализовалась на столешнице, болтая полупрозрачными ногами.

— Вы, я смотрю, решили себя отравить окончательно? — поинтересовалась она, заглядывая в кастрюлю. — Макароны «аль денте» — это искусство. Судя по вашим навыкам, вы способны сварить их только в клейстер. Солите воду, Сальери от музыки.

— Я всегда солю воду, — буркнул он, но полез за солью.

— Не эту. Морскую. В шкафчике, за чаем. Я видела, там была пачка.

Алессио нашёл соль именно там, где она сказала. Бросил щепотку в закипающую воду и вдруг осознал себя тем самым парнем из «Рататуя» — Лингвини, которым из-под колпака управляет невидимый посторонним шеф-повар. Только вместо крыса — призрачная девица с языком острее поварского ножа.

[Дожил, Мартинелли. Скоро она за волосы дёргать начнёт.]

— И помешивайте, — добавила она. — Иначе слипнутся. И, ради всего святого, добавьте в соус базилик. Его ваша соседка выращивает в горшке на лестничной клетке. Позаимствуйте один листик. Для искусства.

— Вы мне сейчас предлагаете украсть базилик?

— Я предлагаю вам проявить минимальное уважение к еде, которую вы собираетесь поглотить, — парировала она. — И к себе как к человеку. Хотя, признаю, второй пункт вызывает у меня серьёзные сомнения.

Он поймал себя на том, что уголок его губ ползёт вверх. Её слова были острыми, как лезвие стилета, и одновременно витиеватыми, как барочная каденция. Невозможно было понять, оскорбляет она его или делает комплимент, завёрнутый в десять слоёв сарказма.

— Знаете что, синьорина Кавальери, — сказал он, сливая воду, — у вас талант.

— О, неужели вы только сейчас заметили?

— Талант так изящно хамить, что даже в ответ ругаться не хочется. Это особый дар.

Она рассмеялась. Её смех прозвучал как серебряный колокольчик, и на мгновение показалось, что её фигура стала чуть более плотной, чуть менее прозрачной.

* * *

После ужина они снова сидели в комнате. Алессио держал скрипку. Эления стояла напротив — серьёзная, почти торжественная.

— Теперь, — начала она, — когда ваше жилище не вызывает рвотных позывов, я, возможно, позволю себе дать вам несколько уроков. Вы безнадёжны, но скрипка этого не заслужила.

— Я и без прозрачных мамочек умею играть.

— Вы умеете извлекать звук, а не играть на ней. Разница колоссальна. — Она приблизилась. — Поставьте пальцы. Нет, не так. Четвёртый палец выше, вы что, лопатой играете? Мизинец округлите. Это скрипка, а не весло.

[Господи, за что мне это...]

Но он слушал. И играл. И с неохотой признавал: он никогда не думал о музыке так, как она. Эления говорила о ней как о живом существе — о дыхании фразы, о биении сердца в ритме, о «кровотоке легато». Для неё музыка была такой же реальной, как для него — его тоска. И, ведя его смычок, она словно пробуждала что-то и в нём.

Уже ложась в постель, уставший, но странно умиротворённый, он повернулся на бок и пробормотал:

— Спокойной ночи, Эления.

— Спокойной ночи, Алессио. И не храпите.

Он перевернулся на другой бок.

Она лежала прямо перед ним.

Лицо — в сантиметре от его лица. Тёмные, бездонные глаза смотрели прямо в его зрачки, не мигая. Полупрозрачные волосы разметались по подушке, смешиваясь с его собственными. Холод от её тела пробирал до костей. Лунный свет просвечивал сквозь неё, и казалось, что его постель занята мертвецом — прекрасным и жутким, сотканным из лунного серебра и старой пудры.

Она улыбнулась. Улыбка вышла жуткой.

— Приятных снов.

Алессио хотел закричать, но горло перехватило спазмом. Он резко повернулся к ней спиной и провалился в тяжёлый, липкий сон. Где-то на грани реальности и кошмара ему послышался далёкий, едва уловимый запах ириса, фиалки и старой, рассыпающейся в прах пудры.

Утро началось не с будильника и не с солнца.

Алессио ещё плавал в мутной воде сна — ему снилось что-то тягучее, пахнущее маминым кофе и старым лаком, — когда к виску приложили ледяную столовую ложку. Ту самую, которую только что вынули из морозилки. Он дёрнулся так, что едва не скатился с кровати.

— Подъём, — голос, чистый и чеканный, прозвучал прямо в черепе, минуя уши. — Солнце уже давно встало. В моём присутствии вы будете соблюдать порядок.

Алессио сел, протирая глаза. За окном занимался рассвет, заливая крыши Трастевере бледно-розовым. Он покосился на часы: шесть двадцать три.

— Ты вообще спишь? — простонал он, падая обратно на подушку.

— Я не нуждаюсь в сне, в отличие от некоторых.

Эления парила у изножья кровати, скрестив руки на груди. Выглядела она безупречно — ни складки на чёрном платье, ни волоска из причёски. Жемчуг в короне из кос ловил первые розовые лучи. Свежа, как майская роза, и холодна, как мрамор.

— Но даже если бы нуждалась, — добавила она, обводя взглядом комнату, — в этой пыли я бы побрезговала.

— Я вчера убрался! Ты сама меня заставила!

— Вчера — не значит навсегда. Порядок требует поддержания. Это как музыка: если не практиковаться ежедневно, пальцы деревенеют.

Алессио натянул одеяло до подбородка.

— Мои пальцы ещё не окоченели. Дай поспать.

— Через двадцать минут вы изволите встать и проветрить помещение. Здесь пахнет... — она помедлила, подбирая слово, — застоявшейся жизнью.

[Застоявшейся жизнью. Попала в самую точку.]

Так начался их второй день — и с ним новая война.

* * *

Эления критиковала всё.

Его манеру одеваться:

— Вы похожи на огородное пугало, а не на музыканта, — заявила она, когда он вышел из спальни в мятой футболке с надписью «Vaffanculo» и дырявых джинсах. — Даже уличные попрошайки следят за тем, как выглядят. Это вопрос самоуважения.

— В твоё время, — парировал он, наливая кофе, — люди носили корсеты и парики с мышами. Прости, что разочаровал, но я не собираюсь напяливать чулки.

— При чём здесь чулки? Речь о том, что эта надпись... — она прищурилась, вглядываясь в буквы, — в переводе означает крайне непристойное предложение. Вы выходите на улицу с непристойным предложением на груди.

— Это мой стиль.

— Это отсутствие стиля. Если у вас нет денег на приличную одежду, это не повод надевать мешок из-под картошки.

* * *

Его еду:

— Это что? — она брезгливо сморщила нос, разглядывая тарелку. — Дешёвая паста из пакета?

— Обычные макароны с кетчупом. Еда бедняка.

— Это не пища, а помои. Что в этом соусе? Сахар? Мука? Вы знаете, сколько в нём консервантов?

— Не начинай.

— Это отрава для организма. Если вы продолжите так питаться, ваш желудок сгниёт к тридцати годам.

— Мой желудок — моё дело.

— Ваш желудок — инструмент музыканта. Вы — продолжение скрипки. Инструмент должен быть в порядке.

* * *

Его привычки:

— Вы опять не вынесли мусор. Ведро пахнет на всю квартиру.

— Завтра.

— Вы говорили «завтра» вчера.

— Значит, послезавтра.

Она замолкала и смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. От этого взгляда становилось неуютно — словно она видела не согнутую спину и мятые джинсы, а саму его душу: запущенную, тёмную, как его каморка до вчерашней уборки.

* * *

Он взорвался на третий день.

Стоял полдень. Солнце жарило черепицу, в распахнутое окно врывался шум улицы — мотороллеры, торговец артишоками, детский смех у фонтана. Алессио сидел за столом, ковыряя вилкой остатки вчерашней пасты, а Эления снова завела шарманку про его никчёмный рацион.

— Послушай, призрачный фюрер! — рявкнул он, швыряя вилку в раковину. Та звякнула, отскочила и покатилась по полу. — Я простой уличный музыкант. Я вырос не в особняке с дворецкими! Если тебе не нравится, как я живу, — дверь там!

Он махнул рукой в сторону выхода. Жест вышел резким, почти грубым.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на площади далеко внизу играет чей-то аккордеон. Эления замерла. Её полупрозрачная фигура напряглась — даже воздух вокруг неё сделался холоднее, плотнее. Когда она заговорила, голос звучал как лёд, трескающийся под давлением:

— Вы полагаете, я могу просто «уйти»?

Она сделала шаг к нему — и оказалась так близко, что он почувствовал запах ириса и фиалки.

— Я привязана к этой скрипке, как узник к ядру. Как утопленник к камню. И мне, поверьте, ваше общество доставляет не больше удовольствия, чем вам — моё. Но пока вы — единственный человек, что видит меня, и единственные руки, способные держать этот смычок. Так что будьте любезны... — последнее слово она выплюнула с особой, ледяной интонацией, — хотя бы не отравляйте свой организм этой дрянью. Думайте не только о себе, но и о чувствах других.

— Да, госпожа надзиратель, — протянул он с той самой издевательской усмешкой, которая, как он уже понял, бесила её больше всего. — А может, мне ещё уроки хороших манер взять?

Эления на мгновение замерла, и по её лицу пробежала та самая, едва уловимая рябь, которую он уже научился распознавать. Когда она заговорила, голос её был тих, но каждое слово отчеканено с особой, хрупкой интонацией — так звучит дорогой хрусталь, когда по нему проводят мокрым пальцем.

— Хорошие манеры подождут. Для начала научитесь держать скрипку как подобает мужчине.

Она обвела взглядом его пальцы, всё ещё стиснутые в кулак.

— Мужчина держит скрипку не как бутылку воды. Он держит её как нечто живое — крепко, чтобы не уронить, но не сжимая до боли. Уверенно, но оставляя место для дыхания. Не за гриф, словно за горло, а... — она запнулась, подбирая слово, и окончила неожиданно тихо: — бережно. Вы даже не представляете, что значит для скрипки рука, которая её держит.

Она замолчала и опустила взгляд на свои полупрозрачные пальцы. Свет проходил сквозь них, не задерживаясь.

— Иногда я думаю... — начала она и осеклась.

Алессио молчал.

— Вы знаете, каково это — помнить тепло, но не чувствовать его? — произнесла она совсем другим тоном: не менторским, не язвительным, а почти растерянным. — Я помню, какой на ощупь старая кожа переплёта. Помню, как холодит серебро. Как покалывает шерсть. Но провести пальцем по странице... или по струне... — она сжала ладонь в кулак, и свет, проходящий сквозь неё, на мгновение дрогнул. — Мне этого не дано. А скрипка — она чувствует каждое ваше прикосновение. И я... я бы многое отдала, чтобы ощутить хотя бы малую толику того, что чувствует она, когда вы играете. Просто тепло пальцев. Просто тяжесть ладони. То, что для вас — обыденность, для меня — недостижимая роскошь.

Она подняла на него глаза, и в их тёмной глубине он увидел не гнев — голод. Древний, застарелый, тщательно скрываемый за колкостями и этикетом.

Эления вспыхнула. В буквальном смысле — по её контуру пробежала волна серебристого, холодного света. Глаза на мгновение полыхнули, и она резко отвернулась, словно устыдившись собственной откровенности. Медленно, демонстративно, прошла сквозь стену в соседнюю комнату. Ни стука шагов. Ни шороха платья. Только холодное пятно на обоях, которое быстро растаяло.

Алессио выдохнул, потирая переносицу, и поднял вилку с пола.

[Быть призраком — значит смотреть на мир через стекло, которое никогда не разбить. И она только что дала мне в него заглянуть.]

* * *

На следующее утро, когда Алессио стоял в душе, запрокинув голову и намыливая волосы, он открыл глаза — и увидел прямо перед собой лицо. В каких-то двадцати сантиметрах. Оно проступило сквозь запотевшее зеркало, словно из тумана, — бледное, прозрачное, с тёмными глазами, в которых мерцал весёлый, почти детский огонёк.

— ЧЁРТ ВОЗЬМИ!!!

Алессио поскользнулся на мокром дне ванны и грохнулся спиной на кафельную стенку, подняв фонтан мыльных брызг. Вода хлынула на пол, шампунь потёк в глаза, он судорожно хватался за шторку, матерясь на трёх языках одновременно. Кое-как проморгавшись, он сорвал с крючка полотенце и прикрылся, как мог, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

— Ты совсем сдурела?! Я тут вообще-то голый! Ты что, подглядываешь?!

— Я лишена подобных чувств, — с ледяным спокойствием отозвалась она, и в её голосе звенел смех — тот самый, серебряный, от которого у него почему-то мурашки бежали по спине даже в горячей воде. — Можете не беспокоиться о своей невинности, синьор Мартинелли. Ваша добродетель в полной безопасности.

— Тогда какого чёрта ты пялишься?!

— Мне стало интересно, как вода влияет на мою способность проникать сквозь поверхности. — Она склонила голову набок, изучая его с абсолютно научным интересом. — Оказывается, пар искажает контуры. Весьма познавательно. И заодно хотела напомнить: вы забыли вынести мусор.

Она исчезла, а её смех ещё пару секунд висел в воздухе, как звон серебряного колокольчика.

[То есть я тут стою, прикрываюсь, перед призраком, а она рассказывает мне про отсутствие либидо и про мусор. Моя жизнь окончательно превратилась в сюрреализм.]

Он фыркнул, помотал головой и полез обратно под струи, не зная — злиться ему или смеяться. Получалось и то, и другое.

С этого дня она начала использовать свою способность проходить сквозь стены без малейшего предупреждения. Выныривала из-за книжного шкафа, когда он, лёжа на диване, читал комикс о Человеке-пауке, и сухо интересовалась, неужто в его веке это считается серьёзной литературой. Материализовалась из кухонной стены, когда он, насвистывая, мешал соус, и пугала так, что ложка летела в потолок. Возникала справа от холодильника, когда он, задумавшись, пил воду, — и он давился, обливался и орал.

— Ты меня так в могилу сведёшь! Когда-нибудь прекратишь так делать?!

— Когда-нибудь, возможно... — отвечала она с лёгкой, неуловимой улыбкой. — Если вы начнёте убираться без напоминаний.

Алессио дёргался каждый раз. Но вскоре понял: это не просто месть. Это странная, извращённая, но всё же игра. Единственная доступная ей форма взаимодействия с миром — через него. И он решил отвечать той же монетой.

* * *

Бумажная война началась с карикатуры.

На дверце холодильника, придавленная магнитом в форме пиццы, появилась записка. На ней был изображён карикатурный человечек с огромной короной и носом как у гоблина, с растопыренными пальцами. Вместо скипетра — ёршик от унитаза, а в другой руке — хлыст. Под рисунком, корявым почерком: «Ея Величество Эления Первая, Королева Чистоты и Повелительница Пылесоса».

Эления появилась из стены рядом с холодильником и долго, молча разглядывала рисунок. Алессио, делавший вид, что варит кофе, следил за ней уголком глаза.

— Позвольте уточнить, — произнесла она, склонив голову набок, — вы действительно полагаете мою корону похожей на перевёрнутый горшок, а пальцы — на сардельки?

Пауза.

— Это не карикатура, синьор Мартинелли. Это художественное преступление. Уровень вашего рисунка примерно соответствует уровню вашей игры на скрипке до моего пробуждения. И это, поверьте, самый убийственный комплимент, который я способна сделать.

Алессио сделал глоток кофе, скрывая улыбку.

— То есть тебе понравилось.

— Мне показалось, что вас в детстве недостаточно били за отсутствие вкуса.

Следующим утром на холодильнике появилась новая картинка — тощий человечек с растрёпанными волосами, скрючившийся над унитазом. Но нарисована она была пальцем. Не карандашом — просто линия на запотевшей дверце холодильника, проведённая призрачным пальцем. Тонкая, дрожащая, почти невидимая, но старательная. Рисовать Эления не могла — карандаш проходил сквозь её пальцы. Но оставить след на влажной поверхности — это ей удалось.

Под рисунком, тем же способом, было выведено изящным курсивом:

[Синьор Мартинелли после его коронного деликатеса — зелёные макароны.]

Алессио долго смотрел на этот рисунок. Представил, как она ночью, пока он спал, стояла у холодильника и старательно, раз за разом, выводила линии. Пальцем. По запотевшему металлу. Единственным доступным ей способом. Это было нелепо, трогательно и очень на неё похоже.

— Хороший рисунок, — сказал он вслух.

Тишина. Но краем глаза он заметил: в углу комнаты воздух на мгновение сгустился в довольное лицо девушки — и тут же рассеялся.

* * *

На четвёртый день он собрался на работу.

— И куда вы направляетесь? — поинтересовалась Эления, паря у входной двери. — Надеюсь, не в этом. Надпись «Vaffanculo» уже перестала быть остроумной даже для вас.

— На подработку. Доставка. Некоторые, знаешь ли, зарабатывают на жизнь не пением под окнами. — Он натянул чистую — после давешнего скандала — футболку и взял рюкзак.

— Доставка... Вы будете развозить товары на этом вашем мотороллере?

— На скутере, мамочка. Он называется скутер. И да.

— Я с вами.

— Чего?!

Но она уже шагнула к нему, и её фигура подёрнулась рябью, сжалась до лёгкого мерцания, которое потянулось за ним, как шлейф нагретого воздуха над асфальтом.

* * *

Весь день она была его тенью. Буквально.

Скутер ревел под ними обоими — ну, под одним. Эления парила рядом, иногда обгоняя и появляясь перед лицом так внезапно, что Алессио едва не врезался в припаркованный Fiat.

— Прекрати так делать! Я чуть не разбился!

— Соблюдайте дистанцию до впереди идущего транспорта. Этому учат в автошколах?

— Откуда ты знаешь про автошколы?!

— Я подслушивала разговоры за вашей дверью. Очень познавательно.

Он доставлял пиццу в офис на Виа-дель-Корсо. Она парила над стойкой, пока он расписывался в накладной, и комментировала интерьер:

— Какой убогий потолок. И эти лампы... Это что, пыточная или место работы?

— Заткнись. Они тебя не слышат, но мне сложно сохранять невозмутимое лицо!

Эления заглянула в лифт, в котором он поднимался на седьмой этаж, и заметила:

— Пройтись по лестнице было бы лучше. Там вид красивее, чем из этого металлического гроба.

Она изучила содержимое рюкзака-термосумки и поинтересовалась, знают ли заказчики, что их еду везёт человек, который сам питается помоями. Она едва не заставила его уронить пакет с суши, когда просунула голову сквозь дверь лифта и с интересом разглядывала офисных работников.

— У них у всех такие же тусклые глаза, как у вас. Это эпидемия?

— Это работа в офисе. Отвали.

К вечеру он заработал сорок евро чаевых. Сорок! Он пересчитал их дважды, стоя у фонтана на маленькой пьяцце, и спрятал в карман с той бережной жадностью, которую Эления заметила ещё в первый день.

— Вы всегда так радуетесь монетам? — спросила она, материализуясь рядом на бортике фонтана. Вечернее солнце проходило сквозь неё, дробясь в водяной пыли. — Даже тем, что пахнут рыбой?

— Деньги не пахнут.

— Это сказал император Веспасиан, когда ввёл налог на общественные туалеты. Вы цитируете римских императоров, сами того не зная.

— Плевать. Деньги есть деньги.

Эления склонила голову набок, разглядывая его с новым выражением — не презрительным, а скорее изучающим. Так смотрят на сложный механизм, принцип которого только начал понимать.

— Вы довольно замкнутый молодой человек, — произнесла она задумчиво. — Ни друзей, ни знакомых. Только работа, еда и сон. И при этом — такая страсть к монетам. Вы копите на что-то конкретное или вам просто нравится их пересчитывать?

— А ты что, очень общительная?

— Я была общительной. Когда-то.

Она замолчала. И в этом молчании, под шум фонтана и далёкий звон колоколов Санта-Мария-ин-Трастевере, было больше смысла, чем в любых словах.

До Алессио вдруг дошло то, что он упускал за всеми их перепалками. Она шла за ним весь день. Ни на шаг не отставала. Призрак, способный проходить сквозь стены и расстояния, — и она провела восемь часов рядом с ним, комментируя каждую мелочь. Не потому, что ей было интересно смотреть на офисы и пиццу. А потому, что только он её видел. Только с ним она могла говорить. Единственный собеседник за... сколько там лет? Десять? Пятьдесят? Сто?

Эления молчала. Её лицо на мгновение стало непроницаемым, как камея. Она отвернулась к фонтану, и разговор оборвался.

* * *

Вечером дома война возобновилась с новой силой.

Он вошёл в квартиру, бросил рюкзак на пол, стянул кеды и рухнул на диван. Она появилась из стены через три секунды.

— Обувь. В коридоре. Не в комнате.

— Я устал.

— Усталость — не оправдание для свинства. Переобуйтесь и поставьте кеды на место.

— Госпожа надзиратель, дайте передохнуть.

— Переобуйтесь, или я вам устрою душевую терапию, как в прошлый раз.

Он переобулся, бормоча под нос всё, что думает о призрачных диктаторах. Она проинспектировала его действия и осталась недовольна.

— Теперь — порядок на столе. Эти бумаги лежат здесь с моего пробуждения.

— Это ноты. Им положено лежать на столе.

— Им положено лежать в папке. В алфавитном порядке.

* * *

Но когда домашние битвы стихали, и шум Трастевере за окном сменялся звоном вечерних колоколов, наступало время уроков.

В первый вечер она просто смотрела, как он играет, и молчала. Это было хуже любой критики — он чувствовал её взгляд на своих пальцах, на изгибе запястья, на том, как он прижимает скрипку плечом. Потом она заговорила, и её голос, лишённый обычной язвительности, стал сосредоточенным, как у хирурга перед операцией:

— Локоть выше. Вы не дрова пилите — вы ведёте звук. Смычок должен ложиться на струну, как солнечный луч на воду: ровно, без брызг.

Он поправил локоть. Звук стал чище.

— Уже лучше. Теперь плечо. Вы зажимаете его, будто ждёте удара. Расслабьте. Скрипка не враг. Она — продолжение вашей груди, вашего дыхания.

Он попытался расслабиться. Она подплыла ближе — холодок коснулся его плеча — и остановилась в паре сантиметров.

— Нет, не так. Позвольте мне.

И впервые она прикоснулась к нему не для того, чтобы напугать в душе или ткнуть пальцем в бок. Её ладонь — призрачная, прохладная, как утренний туман — легла на его руку, чуть выше локтя, и мягко повела в сторону. Алессио вздрогнул, но руку не отдёрнул. Он чувствовал каждую линию её пальцев, невесомых, но странно уверенных.

— Вот так. Чувствуете разницу? Плечо свободно. Теперь запястье.

Она переместила ладонь на его запястье — то самое, которым он держал смычок — и чуть развернула его, задавая правильный угол. Её пальцы скользнули по его коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Алессио молчал боясь спугнуть момент. Он старательно запоминал положение руки, но ещё старательнее — ощущение её прикосновения.

На следующий вечер она поправляла его пальцы на грифе. Это было мучительно — её ледяные пальцы ложились поверх его, прижимая к струнам ровно с той силой, которая нужна для чистого звука. Она стояла за его спиной, почти касаясь грудью его плеча, и её голос звучал у самого уха:

— Указательный — на ми. Средний — чуть выше. И не сжимайте гриф, как горло врага. Я же говорила: держите как женщину. Уверенно, но оставляя место для дыхания.

Он вспомнил её слова, сказанные тогда, в ссоре. И вдруг понял, что она сейчас стоит так, что его плечо почти касается её груди, а её рука лежит на его руке.

[Она говорила о скрипке. Но эта близость... Это же не просто урок, да? Это ее попытка восполнить одиночество свое?]

Он не спросил вслух.

На третий вечер она уже не просто поправляла — она вела его смычок своей рукой, заставляя играть сложный пассаж из Тартини. Её рука двигалась вместе с его, и скрипка пела так, как никогда не пела под его пальцами. Чисто, высоко, пронзительно. Когда последняя нота растаяла в воздухе, она отпустила его руку не сразу. На мгновение задержала ладонь на его запястье — и отдёрнула, словно обожглась.

— На сегодня достаточно. Вы делаете успехи.

Он промолчал. Но вечером, лёжа в кровати, всё ещё чувствовал холодок на запястье.

* * *

Однажды вечером, когда очередная перепалка о разбросанных носках достигла точки кипения, Алессио неожиданно для самого себя скосил глаза на книжный шкаф. Там всё ещё лежал томик Данте — пожелтевшие страницы, кожаный переплёт. Мамин. Та самая книга, у которой он застал Элению несколько дней назад. Страница так и не была перевёрнута.

— Слушай, — сказал он, сам себе удивляясь. — А давай почитаем.

— Что? — она замерла.

— Ну, книгу. Данте. Ты хотела страницу перевернуть. Я переверну. И почитаем.

Долгая пауза. Такая долгая, что он уже решил — сейчас она скажет что-то язвительное про его дикцию и низкий словарный запас, и момент будет упущен. Но она сказала другое.

— Вы... серьёзно?

В её голосе не было иронии. Только тихое, недоверчивое удивление.

— Ага. Серьёзно. Садись.

Она не села — подплыла ближе, остановившись у его плеча. Алессио отодвинул ноты, взял книгу, открыл на заложенной странице. Третья песнь «Ада». Та самая, где надпись над вратами.

— «Per me si va ne la città dolente...» — начал он.

— У вас ужасное произношение, — тихо сказала она, но в голосе слышалась не насмешка, а почти нежность. — «Dolente» нужно мягче. Язык касается нёба.

— Сама читай, если такая умная.

— Я не могу переворачивать страницы. Читайте вы.

И он читал. Вслух. Медленно, запинаясь на сложных словах, иногда замолкая, чтобы спросить значение, — и она поясняла, тихо, коротко, без своих обычных колкостей. Голос её теперь звучал иначе — теплее, мягче. Словно музыка, перешедшая из форте в пиано.

Он читал час. Может, больше.

Когда он закрыл книгу, за окном уже совсем стемнело. В комнате горела только одна лампа — тусклый янтарный свет. Эления всё ещё парила у его плеча, и лицо её было странно мягким, расслабленным. Она не спросила про мусор. Не напомнила про обувь.

— Спасибо, — сказала она. Тем же тихим, лишённым иронии голосом, что и в их первую ночь. — Я... очень давно не слышала, как кто-то читает. Вы первый, кто сделал это для меня. Я очень ценю ваш поступок.

Он пожал плечами, не зная, куда девать руки и смущение. Но в груди разлилось что-то тёплое — давно забытое, почти незнакомое.

* * *

Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок. Лунный свет лился в окно, серебря крыши и купола. Эления парила у подоконника, как обычно, — но в этот раз не спиной к нему, а вполоборота, и свет проходил сквозь неё мягко, почти ласково.

— Эления?

— Да?

— А почему Данте? Почему именно эта книга?

Молчание. Потом — тихий вздох, похожий на шелест страниц.

— Мой отец читал её мне, когда я была маленькой. Перед сном. Он говорил, что даже в аду есть поэзия, и если ребёнок поймёт это, ему не страшна никакая тьма.

Она помолчала.

— Я не маленькая. Но поэзия всё ещё помогает.

Алессио перевернулся на бок и посмотрел на неё.

— Ты не старуха, да?

— Простите? — в её голосе прорезалась та самая интонация: то ли послышалось, то ли ему сейчас влетит.

— Я всё думал, почему ты говоришь как моя бабушка. Думал — может, ты умерла лет сто назад. Но ты не старая. Ты многим современным вещам не удивляешься. У тебя просто воспитание такое. Строгое, да? Интеллигенция?

Она не ответила сразу. Потом в темноте прозвучал её смех — короткий, удивлённый.

— Вы угадали. Многое я не помню, но некоторые моменты жизни ещё уцелели в памяти. Моя семья... у моего отца были очень строгие правила. Речь, осанка, этикет. Я не всегда была такой, но со временем это стало частью меня. Как дыхание.

— А я думал — старая дева. Или мамочка. Или призрачный фюрер.

— Вы называли меня фюрером?

— Мысленно. Вслух — «госпожа надзиратель». И шёпотом, чтобы ты услышала, — «мамочка». И моё любимое — «старая каракатица».

— Ясно-ясно... — в её голосе ему почудилась улыбка. — По сравнению с некоторыми эпитетами, которые я слышала в свой адрес при жизни, «старая каракатица» звучит почти ласково. А «госпожа надзиратель» даже добавляет статуса.

— Ну, значит, буду продолжать.

— Не сомневаюсь. — Она помолчала, и добавила тише: — Вы тоже не такой уж хам, каким хотите казаться. И сегодня, когда читали... у вас был хороший голос.

Он закрыл глаза. На душе было странно. Не пусто — тепло.

— Спокойной ночи, Эления.

— Спокойной ночи, Алессио. — Короткая пауза. — И завтра вынесите мусор.

Он фыркнул в подушку.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

И лунный свет всё серебрил купол Санта-Мария-ин-Трастевере, а где-то внизу, у фонтана, допевал свою ночную песню уличный аккордеон.

Спустя две недели их перепалки превратились в ритуал — ежедневный, почти уютный, полный юмора и подколок, которую оба тщательно маскировали.

Эления всё так же называла его «неотёсанным джентльменом». Он её — «призрачным диктатором» или, в зависимости от настроения, «старой каракатицей». Но теперь в этих словах не было яда. Скорее привычка, похожая на старый свитер — колючий снаружи, но тёплый внутри. Отказываться от неё никто не хотел.

В один из солнечных дней — из тех римских дней, когда даже пыль на брусчатке кажется золотой, — Алессио решил выбраться в парк. Он взял скрипку и молча кивнул Элении: мол, идём. Она последовала за ним невидимой тенью, мерцая в потоках уличного света.

* * *

Парк Виллы Боргезе дышал полной грудью.

Кроны пиний золотило полуденное солнце, нагретая хвоя пахла терпко и сладко. Ветви старых дубов отбрасывали кружевные тени на гравийные дорожки. Где-то смеялись дети, цокали копыта прогулочных лошадей, и басовитый шум фонтана смешивался с далёким лаем собаки. Всё было пропитано тем спокойным, ленивым оживлением, которое бывает только в парках больших городов по выходным.

Алессио сел на старую скамейку под раскидистым дубом и расстегнул футляр. Эления парила рядом — на этот раз видимая только ему, сотканная из света, проходящего сквозь листву. Она с интересом разглядывала прохожих, и её полупрозрачные брови то и дело взлетали вверх.

Алессио достал из кармана маленький блютуз-наушник, вставил в ухо и прикрыл волосами. Жест был отработанный — он давно понял: в Риме человек, разговаривающий с пустотой, вызывает либо жалость, либо желание вызвать полицию. А человек с наушником — обычное дело. Никто даже не обернётся.

— Это что за приспособление? — тут же заинтересовалась Эления, подплывая ближе и разглядывая наушник.

— Чтобы с тобой говорить и не выглядеть психом. Типа гарнитура. Люди думают, что я по телефону болтаю.

— Весьма хитро, — признала она с ноткой неожиданного уважения. — Вы не так просты, как кажетесь.

— Спасибо, маэстра. Это почти комплимент.

Он сделал вид, что не заметил, как уголки её губ дрогнули.

Мимо прошла девушка — в короткой юбке, едва прикрывающей бёдра, и в топе на тонких бретельках. Волосы распущены, на губах — яркая помада. Она цокала каблучками по гравию и даже не взглянула в сторону музыканта.

Эления проводила её долгим, изучающим взглядом.

— Боже, ну и вид. Я бы сгорела от стыда, чем вышла на прогулку в... этом. Так приличные девушки не ходят.

— В чём «этом»? Юбка как юбка. Короткая, да. Стиль такой.

— Это не юбка, синьор Мартинелли. Это... — она замялась, подбирая слово, и выпалила: — это пояс. Широкий пояс. Такое носили только танцовщицы в заведениях сомнительной репутации.

Алессио хмыкнул.

— Сейчас так все ходят. Времена другие. И вообще, как по мне смо́трится даже симпатично...

— Симпатичная? — Эления обернулась к нему, и в её тёмных глазах блеснул вызов. — Вы действительно находите это привлекательным?

— Я нахожу это... летним. Легко, понимаешь? Не все обязаны ходить, как будто аудиенция у Папы Римского через час.

— Моя причёска называется «корона из кос», и она была писком моды, — отчеканила Эления с таким видом, словно он оскорбил не просто её причёску, а всё культурное наследие Италии. — В отличие от вашей... — она прищурилась, разглядывая его растрёпанный пучок, — оды нежеланию расчёсываться.

— Зато естественно.

— Как у бродячего кота.

Он уже открыл рот, чтобы парировать, но в этот момент мимо прошёл парень — настоящий панк: высокий ирокез, выкрашенный в кислотно-зелёный, кожаная куртка с шипами и нашивками, джинсы, порванные в клочья так, что голые колени торчали наружу. На предплечье — татуировка дракона.

Эления замерла. Она провожала парня взглядом, и на её лице медленно проступило выражение, которое Алессио не сразу распознал. Это был не ужас. Это был культурный шок в чистом виде.

— А это... — она запнулась, подбирая слово, — это что за племя?

Алессио фыркнул и чуть не выронил смычок.

— Панк. Субкультура такая. Они так выражают протест.

— Протест против чего? — она всё ещё смотрела вслед парню, и в её голосе звенело искреннее, почти научное любопытство. — Против портных? Против иголки и нитки?

— Против общества. Порядков. Правил. Типа: «нам не нужны ваши законы, мы свободные люди».

Эления нахмурилась. Он видел, как она переваривает эту информацию, и почти слышал скрип шестерёнок в её голове — аристократических, хорошо смазанных, но сейчас дающих сбой.

— То есть, — проговорила она медленно, — этот юноша порвал свои штаны, выкрасил волосы в цвет испорченного лимона и воткнул в куртку металлические колючки... чтобы показать, что он не подчиняется правилам?

— Типа того.

— Но... — она склонила голову набок, — он же всё равно надел штаны. И куртку. Он оделся. Он просто оделся уродливо. Это не протест, это крик о помощи для психологов.

Алессио расхохотался в голос, и несколько прохожих обернулись. Он тут же сделал вид, что поправляет наушник, и пробормотал:

— Не могу не согласиться. Но им нравится.

Эления ещё долго молчала, глядя в ту сторону, куда ушёл панк. Потом повернулась к Алессио, и в её взгляде было что-то новое — не осуждение, а скорее растерянность.

— Мир стал очень... странным, — сказала она тихо. — Я смотрю на этих людей и чувствую себя пришельцем из другой эпохи. Даже не из другой страны — с другой планеты.

— Добро пожаловать в двадцать первый век, маэстра. Тут все немного сумасшедшие.

— Вы, кажется, вписываетесь идеально, — не удержалась она, и он снова усмехнулся.

* * *

Чуть позже, когда он доиграл короткую импровизацию — лёгкую, чуть задумчивую, сплетённую с пением птиц и дальним шумом фонтана, — и сделал паузу, разговор перешёл на другое.

— Почему они так смотрят на вас? — нахмурилась Эления, провожая взглядом старушку, которая неприязненно покосилась на футляр с мелочью. — Вы дарите им искусство. Бесплатно. А они смотрят так, словно вы просите милостыню.

Алессио пожал плечами и отложил скрипку на колени.

— Не все любят уличных музыкантов. Для них я — шум. Попрошайка с инструментом, который мешает их важным мыслям.

Эления поджала губы. Знакомый жест.

— Я думала что музыкантов уважают за талант. Мир стал слишком громким, чтобы расслышать красоту.

— В точку, — Алессио откинулся на спинку скамейки и закинул руки за голову. Над ним шумел дуб, солнечные зайчики бегали по лицу. — Знаешь, раньше я думал, что всё дело в деньгах. Пробиться в консерваторию, получить диплом, играть в оркестре... Но чем дольше я на улице, тем яснее понимаю — я не хочу играть для тех, кто смотрит на меня сверху вниз. Я хочу играть для тех, кто просто остановится и услышит.

Эления слушала молча, и её лицо было непроницаемым. Он продолжил — может, потому что она не перебивала, а может, потому что тема давно просилась наружу:

— И вообще: хобби должно приносить прибыль.

— Простите? — её бровь взлетела вверх.

— Ну смотри, — он сел прямее и начал загибать пальцы, — я играю на скрипке. Это моё хобби. Оно же моя работа. Я не сижу в офисе, не стою за прилавком. Я делаю то, что люблю, и получаю за это деньги. Разве это плохо?

— Вы превращаете искусство в товар, — отчеканила она.

— А ты превращала искусство в дипломы и приёмы, — парировал он. — Что из этого честнее — вопрос.

Она замолчала, и он увидел, как по её лицу пробежала тень. Он попал в точку и знал это.

— Я не превращала, — наконец сказала она тихо, глядя куда-то вдаль, где статуя Асклепия белела среди зелени. — Я просто не знала другого пути. Моя семья... мой отец... они считали, что искусство должно быть признано. Признание — это залы, афиши, аплодисменты. Улица в эту картину не вписывалась.

Алессио помолчал, глядя на неё. Потом сказал, уже без издёвки:

— А может, признание — это когда парень в переходе останавливается и слушает. Просто потому, что музыка его зацепила. Не афиша. Не имя. Просто звук.

Эления не ответила. Но он заметил: она больше не смотрела на старушку с презрением. Она смотрела на футляр — на смятые купюры, на мелочь, на потёртый бархат, — и лицо её было задумчивым.

— Вы удивительный человек, синьор Мартинелли, — произнесла она наконец. — С одной стороны — хам и лентяй. С другой... — она запнулась, подбирая слово. — философ от брусчатки.

— «Философ от брусчатки»? — он усмехнулся. — Это комплимент или оскорбление?

— Это диагноз, — отрезала она, но голос её звучал почти ласково.

* * *

Вечером того же дня Алессио спустился в метро.

Переход на станции «Спанья» гудел людским потоком — бесконечная река пальто, сумок и усталых лиц. Где-то в глубине тоннеля грохотал поезд, и гул отражался от мраморных стен, сливаясь с эхом шагов, обрывками разговоров и гулом вентиляции. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахнущим пылью и резиной.

Алессио встал у мраморной колонны, пристроил футляр у ног и поднял скрипку. Эления парила рядом, невидимая для всех, и оглядывала подземный мир с выражением брезгливого любопытства.

— Играйте «Венгерский танец» Брамса, — шепнула она ему на ухо. — Здесь нужна энергия, чтобы пробить этот гул. И, пожалуйста, четвёртым пальцем не мажьте, я вас умоляю.

Он заиграл.

Смычок рвал струны яростно и весело, и искры мелодии брызгали в лица спешащих прохожих. Кто-то замедлил шаг. Кто-то бросил монету. Кто-то прошёл сквозь Элению, даже не вздрогнув.

Сама же она внимательно, как хирург перед операцией, следила за его аппликатурой. На сложном пассаже она негромко фыркнула — так, что услышал только он:

— Синьор Алессио, ваша рука двигается, как курица лапой. Аппликатура совершенно варварская. Вы играете не гамму, а разгадываете кроссворд на грифе.

Он стиснул зубы, но продолжал, стараясь не сбиться.

— Смените позицию мягче, вы не дрова рубите. Четвёртый палец, четвёртый! Он у вас как деревянный протез — не гнётся, а выполняет акт механического присутствия.

[Вот сейчас, когда я зарабатываю деньги, она меня дрессирует при всём честном народе. Спасибо, маэстра.]

Он уже хотел огрызнуться вслух, но вдруг заметил: у футляра остановился мужчина в дорогом пальто. Высокий, седой, с лицом человека, который привык слушать музыку в филармониях, а не в метро. Он стоял, прикрыв глаза, и в его лице было что-то светлое — то самое выражение, которое Алессио научился ценить больше любых монет.

Когда он закончил, мужчина открыл глаза, помолчал и положил в футляр двадцать евро.

— Браво, ragazzi. Давно не слышал такого живого исполнения. У вас талант.

Он ушёл, растворившись в потоке. Пауза была короткой, но звонкой.

Алессио медленно опустил смычок, расплываясь в ехидной ухмылке, и повернул голову к Элении.

— Слышала, маэстра? Талант. И ничего про куриные лапы.

Эления поджала губы и вздёрнула подбородок так высоко, что жемчуг в короне из кос качнулся, ловя тусклый свет подземных ламп.

— Просто у этого господина, вероятно, заложило уши от эха в тоннеле. Или у него крайне низкие стандарты. Но если вас устраивает похвала глуховатого прохожего — ради Бога. Моя задача — сделать из вас скрипача, а не собирателя сомнительных комплиментов.

Алессио расхохотался. В голос. Так, что несколько прохожих обернулись и уставились на странного парня, хохочущего рядом с пустотой. Он этого даже не заметил.

[Господи, она не может признать, что я сделал что-то хорошо. Это выше её сил. Но я же слышал — когда играл, она замолчала. Молчала и слушала.]

* * *

После метро они вернулись домой — в ту самую каморку на четвёртом этаже, которая за две недели незаметно превратилась из свинарника в почти уютное жилище. Чистые полы, вымытое окно, аккуратно сложенные ноты. Никаких носков на спинке стула. Эления, по обыкновению, проинспектировала обувь в коридоре, проверила, вынесен ли мусор, и, не найдя поводов для придирок, задержалась у книжного шкафа.

Старый, ещё дедовский шкаф у стены делился на две неравные части. Верхняя полка — туда Алессио почти не заглядывал — хранила книги матери: кожаные корешки с тиснением, томики в суперобложках, запах старой бумаги и времени. Нижняя была забита его собственным разношёрстным собранием — потрёпанные романы, пара философских брошюр, комиксы, которые он даже не пытался расставить по алфавиту. Две библиотеки под одной крышей, как два мира, которые никогда не пересекались.

— Данте мы уже прочитали — сказал он, проследив за её взглядом. — Давай посмотрим, что там у меня есть. Ты всё равно не можешь переворачивать страницы — придётся тебе выбрать, а я буду читать.

— Вы предлагаете мне проинспектировать вашу библиотеку? — в её голосе прорезался знакомый менторский тон. — Что ж, это может быть... познавательно.

— Верхняя полка это книги моей мамы, внизу то что я покупал

Алессио потянулся к верхней полке и начал доставать книги одну за другой.

Первым в руки попался небольшой томик в мягкой обложке — «Канцоньере» Франческо Петрарки.

— О! — Эления подалась вперёд, и её голос потеплел. — Сонеты к Лауре. Ваша мать знала толк в поэзии. Петрарка — это музыка, облечённая в слова. Любовь издалека, поклонение, которое не требует взаимности... — она замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, личное. — Я знаю, что это такое — любить то, к чему нельзя прикоснуться.

Алессио не нашёлся с ответом, просто отложил томик на стол.

Следующей была толстая книга в кожаном переплёте — «Декамерон» Боккаччо.

— Это ещё что за фривольность? — Эления прищурилась. — Я слышала об этой книге. Мой отец говорил, что порядочным девушкам её читать не следует.

— Десять дней историй о любви, хитрости и человеческой природе, — с ухмылкой пояснил Алессио. — Думаю, тебе понравится. Там есть одна история о находчивой жене, которая обвела мужа вокруг пальца...

— Синьор Мартинелли, — перебила она ледяным тоном, но уголки губ предательски дрогнули, — вы пытаетесь меня развратить?

— Я пытаюсь расширить твой кругозор. Ты же любишь истории о людях.

Следом он вытащил тонкую книгу в суперобложке — «Посторонний» Альбера Камю.

— А, эту мы уже обсуждали, — сказал он, быстро убирая её обратно.

— Да, — тихо отозвалась она. — Человек, который не плакал на похоронах матери. Иногда это не значит, что ты не чувствуешь. Иногда ты просто не можешь иначе.

Алессио промолчал. Продолжил.

Следующим был томик Джакомо Леопарди — «Песни». Сборник стихов.

— О, вот кому действительно стоило читать Данте — чтобы выйти из ада отчаяния, — заметила Эления, заглядывая через плечо Алессио. — Леопарди — величайший пессимист итальянской поэзии. Каждое стихотворение — крик души, которая знает, что ответа не будет.

— Зато честно, — пожал плечами Алессио. — Он не притворялся, что жизнь — это праздник. Иногда ад — и есть наша жизнь.

— Философия уличного музыканта, — она покачала головой, но без осуждения. — Вы с ним спелись бы.

Верхняя полка опустела. Алессио перевёл взгляд на нижнюю — ту, где лежали его собственные книги.

Первым он взял томик «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса в потёртой обложке — бережно, почти нежно.

— Это... другое, — сказал он. — Там дождь из цветов идёт, и люди возносятся на небо, пока вешают бельё.

Эления замерла. Он видел, как она пытается обработать эту информацию.

— Звучит как бред, — наконец произнесла она. — Но почему-то мне хочется это услышать.

— Магический реализм. Чудеса случаются среди обычной жизни. Как... — он чуть не сказал «как ты», но вовремя осёкся, — как скрипка, в которой живёт призрак.

Она промолчала, но он заметил, что она смотрит на эту книгу дольше, чем на другие.

Следующим оказался «Степной волк» Германа Гессе — потрёпанный томик с загнутыми уголками. Алессио прочёл его в самый тёмный период, и книга до сих пор хранила его карандашные пометки на полях.

— «Степной волк», — прочитала Эления название. — О ком это? О хищнике?

— О человеке, который разрывается между двумя мирами. Полуволк-получеловек. Не может найти покоя ни среди нормальных людей, ни среди диких зверей. Вроде меня.

Эления задумалась и покачала головой.

— Вы не волк. Вы просто человек, который привык огрызаться, чтобы его не трогали. Но внутри... — она запнулась. — Внутри у вас не клыки. У вас скрипка.

Алессио не нашёлся, что ответить.

Последней он вытащил тонкий сборник стихов Чарльза Буковски — зачитанный до дыр, с пятном от кофе на обложке. «Хлеб с ветчиной».

— А это что? — Эления прищурилась, вглядываясь в обложку. — Кто этот человек с таким... помятым лицом?

— Буковски. Поэт помоек, — усмехнулся Алессио. — Писал о пьянстве, одиночестве и дешёвых забегаловках.

— Звучит отвратительно, — честно сказала она.

— Так и есть. Но когда читаешь — чувствуешь, что ты не один такой.

Он прочитал несколько строк: «Меняя свою одежду и свой облик, меняется и личность человека...»

Эления надолго задумалась.

— В этом что-то есть, — признала она неохотно. — Отвратительное, но живое. Как вы.

— Спасибо, маэстра. Я польщён.

Наконец она перевела взгляд на книги, которые он не достал — и задержалась на комиксах. На паре разрозненных номеров о Человеке-пауке она фыркнула, а вот «Хранителей» Алана Мура разглядывала с любопытством, заметив, что там «больше текста, чем в вашем Данте, и он весьма мрачен». Алессио пообещал показать ей когда-нибудь.

Но выбор пал на Маркеса. Она попросила его — тихо, почти застенчиво, словно сама удивляясь своему порыву.

— Это... другое, — повторил он её же слова. — Ты уверена? Там всё очень странно.

— Именно поэтому, — ответила она. — Я устала от правильного. Почитайте мне странное.

И он читал. О Макондо, о цыганах с летающими коврами, о дожде из жёлтых цветов. Эления слушала, замерев, и её лицо — впервые за всё время их знакомства — потеряло всякую аристократическую чеканку. Она была просто девушкой, которая слушает сказку.

* * *

Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок. Лунный свет лился в окно, серебря крыши и купол Санта-Мария-ин-Трастевере. Эления парила у подоконника — вполоборота, и лунный свет проходил сквозь неё мягко, почти ласково.

— Ты сегодня была тихой, — сказал он. — В парке, после нашего разговора. И когда я читал.

Молчание. Потом — тихий вздох, похожий на шелест страниц.

— Я думала о Маркесе, — отозвалась она. — Весь этот Макондо... люди с летающими коврами, дождь из цветов, бесконечные Аурелиано. Признаться, я не знаю, что и думать.

Алессио повернулся на бок и подпёр голову рукой.

— А что тут думать? Либо тебе нравится, либо нет.

— Вы рассуждаете как ребёнок, — фыркнула она, но без яда. — Я пытаюсь понять, зачем он всё это написал. Столько безумия, столько повторений. Каждого второго зовут Аурелиано, и все они несчастны. Это какая-то насмешка над судьбой?

— Может, он просто честно показал, как оно бывает, — пожал плечами Алессио. — В жизни тоже полно повторений. Те же ошибки, те же имена. И люди не всегда счастливы, даже если им дали шанс.

— Но зачем тогда читать? — она наконец повернулась к нему, и в её тёмных глазах блеснул вызов. — Чтобы убедиться, что всё бессмысленно? Что любовь невозможна, а одиночество неизбежно?

— Чтобы понять, что ты не один такой, — тихо ответил он. — Вот смотри: ты читаешь про Аурелиано, который сидит в своей мастерской и делает золотых рыбок, а потом переплавляет их обратно. И ты понимаешь — да, я тоже так делаю. Каждый день одно и то же. Но кто-то написал об этом книгу, и теперь это не просто твоя скучная жизнь, а часть большой истории.

Эления надолго замолчала. Он видел, как она переваривает его слова.

— Я никогда не думала об этом так, — призналась она наконец. — Я думала что книги должны были воспитывать, возвышать, давать пример. А эта... она просто показывает, какие люди есть на самом деле. И это... пугает.

— Потому что это правда? — спросил он.

Она не ответила, но он и так знал.

Потом она заговорила снова — медленно, словно пробуя слова на вкус:

— Знаете, что мне больше всего запомнилось? Не дождь из цветов. А та женщина, которая ела землю. Ребекка. Она ела землю от тоски, и никто не мог ей помочь. Я подумала: «Вот что значит быть призраком». Ты ешь землю, но никто не видит. Ты кричишь, но никто не слышит. А когда тебя наконец замечают — ты уже стала частью пейзажа.

Алессио сел на кровати. В комнате было тихо, только где-то далеко гудел ночной мотороллер.

— Ты не часть пейзажа, — сказал он. — Ты — единственное, что заставило меня вымыть полы и вынести мусор. Это уже немало.

Она тихо рассмеялась — тот самый серебряный смех, от которого у него мурашки бежали по спине.

— Вы умеете утешить, синьор Мартинелли. Комплимент в духе Буковски: «Ты заставила меня вымыть полы, детка».

— Эй, я не говорил «детка», — возмутился он, но тоже улыбался.

— Но подумали.

Повисла пауза — тёплая, почти уютная. Эления снова отвернулась к окну, и её профиль вырисовался на фоне лунного неба как камея.

— Сегодня, когда вы читали Маркеса, я чувствовала себя почти живой, — сказала она совсем тихо. — Я не могла перевернуть страницу, но я слышала ваш голос. И на миг мне показалось, что этого достаточно.

— Эления...

— Но потом я вспомнила того поэта, Буковски. Строчку, которую вы прочитали: «Меняя свою одежду и свой облик, меняется и личность человека». И я подумала: быть может, даже в новом платье я бы стала живой, если бы подул северный или южный ветер. Но ветер дует сквозь меня, Алессио. И это, пожалуй, единственное прикосновение, которое мне доступно.

В комнате повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как за стеной тикают часы синьора Бенедетти. Алессио смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и совершенно незнакомое.

— Я не ветер, — сказал он наконец. — Но я тебя слышу. И я могу переворачивать страницы.

Она повернулась к нему, и лунный свет отразился в её тёмных глазах — две серебряные точки в бездонной черноте.

— Этого достаточно, — сказала она тихо. — Спите, синьор Мартинелли. И завтра вынесите мусор.

Он фыркнул в подушку.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

И лунный свет всё серебрил купола, а где-то внизу, у фонтана, допевал свою ночную песню уличный аккордеон. В комнате пахло старой бумагой, лавандовым мылом и едва уловимым, уже привычным ароматом ириса и фиалки.

Шли недели. Алессио не заметил, как изменилась его жизнь.

Квартира, которую Эления когда-то назвала «свинарником» и «логовом хорька», теперь сияла чистотой. Он ловил себя на том, что машинально складывает рубашки, а не швыряет их на спинку стула, и что в холодильнике появились свежие овощи, а не только пиво и засохший сыр с колбасой.

Эления больше не читала нотаций с прежним пылом. Она просто замолкала, когда видела, что он вынес мусор без напоминания, и в этом молчании было больше тепла, чем в любых её колкостях. Иногда он ловил на себе её взгляд — долгий, странный, словно она пыталась запомнить каждую чёрточку его лица.

* * *

Вечерами они вместе смотрели кино на ноутбуке.

Сначала была «Амели». Экран светился в темноте, и Эления, замерев у его плеча, следила за каждой сценой с выражением человека, который впервые пробует экзотическое блюдо: недоверчиво, но с жадным любопытством. Когда Амели запускала руку в мешок с фасолью, она нахмурилась: «Зачем она это делает?» Когда Амели помогала слепому увидеть мир, она замолчала. А когда фильм закончился, долго сидела, глядя на черепичные крыши за окном, и наконец произнесла:

— Эта девушка... она искала маленькие радости для других, потому что не умела искать их для себя. — Она повернулась к нему. — Вы, синьор Мартинелли, чем-то похожи на неё. Только вместо фасоли у вас скрипка.

— Я не помогаю слепым, — хмыкнул он.

— Вы помогаете мне, — тихо сказала она, и он не нашёлся с ответом.

С тех пор «маленькие радости» стали их личным кодом. Когда он выносил мусор без напоминания, она говорила: «О, маленькая радость». Когда он покупал свежий базилик, она кивала: «Ещё одна».

* * *

Потом была «Жизнь прекрасна».

Этот фильм она смотрела иначе. С первых кадров — с комичных ухаживаний Гвидо за Дорой — она улыбалась, хоть и пыталась это скрыть. Но когда начался концлагерь, когда Гвидо стал переводить лагерные команды как правила игры, она замерла. Её полупрозрачная фигура напряглась. Свет проходил сквозь неё как-то прерывисто, словно она забыла, как дышать.

К финалу, когда маленький Джозуэ выбежал к танку, она плакала. Вернее, по её щекам не текли слёзы — но вся её фигура дрожала, и свет дробился в тысячах невидимых капель.

— Вот что значит искусство, Алессио, — сказала она потом, глядя в темноту. — Не залы, не аплодисменты. Просто — сделать невыносимое выносимым.

Он тогда ничего не ответил, но запомнил каждое её слово.

* * *

Книг они тоже прочли немало.

Петрарку она слушала с закрытыми глазами — сонеты о недосягаемой любви, о Лауре, которую поэт боготворил издалека. Когда он закончил читать, она долго молчала, а потом произнесла:

— Знаете, синьор Мартинелли, Петрарка писал о женщине, к которой не мог прикоснуться. А я — женщина, которая не может прикоснуться ни к чему. Мы с ним... родственные души.

— Только ты не молчишь, как Лаура, — заметил он. — Ты бы ему все сонеты раскритиковала.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

Боккаччо она поначалу назвала «фривольным», но быстро увлеклась. На новелле о находчивой жене, которая обвела мужа вокруг пальца, она даже рассмеялась — тем самым серебряным смехом, от которого у него мурашки бежали по спине.

— Эта синьора, — заметила она, отсмеявшись, — напомнила мне меня. Правда, у меня нет мужа, которого нужно обводить вокруг пальца.

— Зато есть я.

— Вы не муж. Вы — объект воспитания.

— Спасибо, маэстра. Я польщён.

* * *

Он не оставлял надежды отыскать этого призрака — и нашёл её в интернете.

Случайно. Вбил в поиск «Эления Кавальери». Старая газетная заметка: «Подающая надежды юная скрипачка, 12 лет, попала в автокатастрофу». Черепно-мозговая травма, кома. Дата: восемь лет назад.

[Я был уверен, что она умерла лет сто назад. Что та каракатица — старая дева из позапрошлого века, чей призрак застрял в скрипке. А ей, оказывается, было двенадцать. Всего двенадцать лет.]

Он ничего ей не сказал. Просто продолжал с ней смотреть кино, читать книги и каждую минуту ощущал, как внутри разрастается что-то горячее и отчаянное. Что с ним будет, когда она исчезнет?

* * *

Переломный момент наступил обыденно.

Алессио менял порвавшуюся струну и вдруг нащупал в корпусе скрипки сложенный листок. Пожелтевшая бумага, изящный почерк. Ноты — тревожные, надрывные, обрывающиеся на полуслове. На последней строке одинокая дрожащая точка.

— Эления, — тихо позвал он. — Ты видела это?

Она материализовалась рядом, склонилась над листком. Её лицо, обычно спокойное и собранное, вдруг стало растерянным, почти детским.

— Это мой почерк, — прошептала она. — Я узнаю это «си». Но я не помню, чтобы прятала записку. Я вообще не помню... Откуда это? Кому я писала? Почему не закончила?

Она попыталась коснуться бумаги. Пальцы прошли насквозь.

В её глазах плескалась почти осязаемая боль. Он видел, как она борется с собой — с этой своей аристократической выдержкой, которая сейчас трещала по швам.

— Сыграй, — произнесла она внезапно твёрдо. — Сыграй это. Может быть, я вспомню.

Он поднял скрипку к плечу.

Мелодия, записанная на клочке бумаги, была странной — совершенно не похожей на ту «Мелодию о любви» из футляра. Эта была тревожной, надрывной, полной вопроса, повисающего в воздухе без ответа. Он играл её впервые, но чувствовал, что она заканчивается неестественно, будто предложение без точки в конце. Будто крик, оборванный на полузвуке.

С последней нотой что-то изменилось.

Воздух в комнате сгустился. Эления задрожала. Её фигура, обычно стабильная, пошла рябью — словно в отражение бросили камень. Свет проходил сквозь неё иначе, преломляясь, дробясь на сотни мелких искр. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — и не успела.

Она исчезла.

Просто — раз, и нет.

Скрипка в руках Алессио стала просто деревом. Мёртвым, холодным, пустым.

* * *

Её не было день. Два. Неделю.

Первые дни он просто сидел на диване и смотрел в стену. Потом начал думать. И чем больше он думал, тем страшнее становились мысли.

[Где ты? Ты просто исчезла. Не попрощалась. Не сказала ни слова. А что, если ты не просто исчезла? Что, если я тебя... убил?]

Эта мысль пришла ночью — и уже не уходила. Он вспомнил её слова:

[Я привязана к этой скрипке, как узник к ядру. И у меня есть незаконченное дело.]

Он вспомнил, как она говорила про серебряную нить, за которую ей не ухватиться самой.

[Ты говорила, что есть незаконченное дело. А что, если эта мелодия — и есть твоё дело? Что, если я, сыграв её, завершил то, что держало тебя здесь? И теперь ты ушла. Совсем. Навсегда.]

Он представил, как где-то в больнице замолкает аппарат искусственного дыхания. Как на мониторе вытягивается в линию зелёная полоса. Представил её похороны — тихие, с белыми лилиями, — и зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги.

[Ты умерла. Из-за меня. Я играл эту чёртову мелодию — и убил тебя. Убил ту, кого обзывал «старой каракатицей» и «госпожой мамочкой». Я убил единственного человека, который заставил меня вынести мусор.]

Он попытался играть — и не смог. Пальцы легли на гриф, но звук вышел таким фальшивым, что его передёрнуло. Он попробовал снова — провал. Руки не слушались. Каждая нота звучала как обвинение. Он отложил скрипку и больше не прикасался к ней.

На третью неделю апатия захлестнула его целиком. Он забросил уборку. Перестал готовить. Лежал на кровати и смотрел в потолок. Иногда разговаривал с пустотой:

— Ты ушла, да? Просто взяла и ушла. Или я тебя убил. Я не знаю, что страшнее. Я даже не знаю, жива ли ты.

Никто не ответил.

* * *

Месяц спустя он всё-таки заставил себя выйти на улицу. Просто чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Он машинально взял скрипку.

Метро встретило его привычным гулом. Переход на станции «Спанья», мраморная колонна у выхода. Всё как в тот день — только без её язвительных комментариев за плечом. Он по привычке вставил наушник в ухо, хотя говорить было не с кем. Поднял скрипку к плечу.

Первая же нота вышла глухой. Пальцы двигались как деревянные. Он стиснул зубы и продолжил — ту самую мелодию из записки. Реквием. Прощание. Попытка вымолить прощение у того, кого, возможно, уже нет.

Звук был ужасен — сбивчивый ритм, грязные переходы, дрожащие ноты. Но он играл, потому что больше ничего не мог сделать.

Люди проходили мимо, не оглядываясь. Только в самом конце пожилая женщина в тёмном платке бросила в футляр монету в пятьдесят центов и перекрестилась.

Алессио опустил смычок и закрыл глаза.

[Прощай, маэстра.]

В тот же вечер он впервые набрал номер клиники.

* * *

Прошло два месяца.

Клиника Сан-Джованни встретила его запахом антисептика и тишиной, нарушаемой только писком аппаратов и мягкими шагами медсестёр. Алессио шёл по коридору, прижимая к груди скрипичный футляр, и сердце колотилось где-то в горле.

После того звонка всё завертелось быстро. Ему ответили: пациентка Кавальери пришла в сознание. Состояние стабилизировалось. Посещения пока не разрешены. Потом — звонок от её матери. Синьора Кавальери говорила тихо, с той осторожной интонацией, с какой говорят люди, пережившие слишком много надежд и разочарований:

— Вы тот молодой человек, который звонил? Вы что-то знаете о скрипке моей дочери? Она всё время говорит о какой-то скрипке... тёмной, с кракелюрами. Врачи говорят, это часть восстановления. Мы не понимаем, откуда у неё эти воспоминания. Откуда она знает вас?

— Это долгая история, синьора, — ответил он. — Я могу прийти?

* * *

Теперь он стоял в коридоре, а перед ним — врач. Немолодая женщина с усталыми глазами, которая говорила тихо, но веско:

— Прежде чем вы войдёте, я обязана вас предупредить. Девушка перенесла тяжелейшую черепно-мозговую травму. Она пробыла без сознания восемь лет. Её психика сейчас крайне хрупка. Любое сильное потрясение — и она может откатиться назад. Понимаете? Никаких громких звуков. Никаких резких движений. Никаких бурных эмоций. Она может вас узнать, а может — нет. Будьте готовы к любому варианту.

Алессио сглотнул.

— Я понял, — сказал он вслух.

Врач кивнула и открыла дверь.

* * *

В палате было светло. Солнце лилось сквозь большое окно, заливая белые стены мягким золотом. Пахло лекарствами и цветами.

Алессио увидел её — и замер.

Она лежала на кровати, укрытая до пояса тонким больничным одеялом. Осунувшаяся, бледная. Волосы — те самые, цвета тёмного мёда, — теперь были очень длинными, рассыпались по подушке. Руки — тонкие, с голубыми ниточками вен — неподвижно лежали поверх одеяла.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

Тёмные, почти чёрные. Те самые. Только они теперь не просвечивающие насквозь, не мерцающие призрачным светом. Настоящие. Живые. И сейчас в них стояли слёзы.

Он не заметил, как заплакал сам. Просто в какой-то момент понял, что лицо мокрое, а в груди что-то сжалось так сильно, что невозможно дышать. Воспоминания нахлынули разом: вот она парит у холодильника, комментируя его рисунок; вот выныривает из зеркала, пугая его в душе; вот слушает Маркеса, закрыв глаза; вот исчезает с последней нотой. А теперь она здесь — живая, настоящая, исхудавшая до прозрачности, — и смотрит на него.

Она плакала тоже. Плечи вздрагивали под тонкой тканью рубашки. Она не знала, почему плачет. Просто где-то глубоко, там, где душа помнит всё, даже когда разум ещё не проснулся, что-то отозвалось на его лицо, на его руки, на старый скрипичный футляр.

Он сделал шаг вперёд. Голос сел, но он вытолкнул слова:

— Я принёс тебе скрипку.

Она посмотрела на футляр — и её лицо осветилось. Не улыбкой — чем-то бо́льшим.

— Это моя скрипка, — прошептала она. А потом подняла на него глаза — мокрые, блестящие, — и добавила с той самой интонацией, которую он уже и не надеялся услышать: — Я рада, что ты вернулся, Алессио.

Он замер.

Она назвала его по имени. Не «синьор Мартинелли», не «неотёсанный джентльмен», не «Сальери от музыки». По имени. Он был уверен, что при первой встрече она его не узнает. А она просто посмотрела на него и произнесла его имя — хрипловато, но безошибочно.

[Она помнит!!!]

— Я... — его голос предательски дрогнул. — Ты меня узнала.

Она слабо улыбнулась — та самая улыбка, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Ты тот самый хам и лентяй, который называл меня «старой каракатицей» и «призрачным фюрером». Тебя сложно забыть. Даже в коме.

Алессио рассмеялся сквозь слёзы. Вопреки запрету врача про «никаких бурных эмоций». Смех вышел сдавленным, перемешанным со слезами, но это был самый счастливый смех в его жизни.

— Ты неисправима.

— Вы тоже, синьор Мартинелли.

Он открыл футляр, и скрипка — старая, тёмная, цвета запёкшейся вишни, — блеснула в солнечном свете. Девушка на кровати протянула к ней дрожащую руку — и на этот раз пальцы не прошли насквозь. Они коснулись дерева. Погладили деку. Замерли на струнах.

— Ты вернулся, — повторила она тихо, и он не был уверен, к кому она обращается — к нему или к скрипке. Может, к ним обоим.

— Я не уходил, — сказал он.

Она подняла на него глаза, и в них, сквозь слёзы, блеснул тот самый знакомый вызов:

— Тогда, полагаю, за это время ты наконец выучил правильную аппликатуру. Или мне опять придётся браться за твоё обучение?

Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

— Всё что угодно, маэстра. Только не исчезай больше.

Она кивнула — слабо, едва заметно, — но он увидел.

— Договорились. И завтра не забудьте вынесите мусор.

Он фыркнул, вытирая глаза рукавом.

* * *

Примечание от автора:

Дорогой читатель, если ты добрался до этих строк — значит, история Алессио и Элении тебя не оставила равнодушным. И это для меня самая большая награда.

Этот рассказ — мой первый опыт в необычном для меня жанре: истории музыкальных инструментов. Давно хотелось попробовать, и однажды в голову пришёл образ — старая скрипка, тёмная, как запёкшаяся вишня, а в ней заперта душа. С этого всё и началось.

Признаюсь честно: тему можно было развернуть куда шире. То, что уместилось здесь в двадцать с лишним страниц, при желании легко расписать на сто и больше. История знакомства двух совершенно разных людей — хама-меланхолика и культурной девы с острым языком, их перепалок, их медленного сближения, общих фильмов и книг — в ней ещё много слоёв, которые можно было бы раскрыть подробнее. Но этот рассказ задумывался как маленькая камерная вещь, почти миниатюра, и мне хотелось сохранить её в таком формате.

Это проба в новом для меня жанре. Если история не зайдёт — ничего страшного, я уже пишу свой основной рассказ и продолжу это делать. А если зайдёт и вам захочется продолжения, — что ж, в будущем можно будет вернуться к героям и рассказать больше.

Отдельно поясню про выделение прямой речи жирным шрифтом. Это моя старая привычка, которая осталась со времён, когда я прописывал сценарии для визуальных новелл. От хобби я ушёл, а привычка задержалась. Надеюсь, это не сильно мешало при чтении.

Спасибо всем огромное, что уделили внимание этому короткому рассказу. Буду искренне рад увидеть ваши комментарии и замечания — они помогают мне как автору-сценаристу работать над своими недочётами и расти дальше.

Всем благ и до новых встреч.