Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 1. Приглашение

Лето в Лондоне пахло бензином, жареным луком и тёплым асфальтом. Я узнал этот запах в середине июля, когда миссис Грейнджер вела меня от автобусной остановки к своему дому.

Две недели назад я вернулся в приют Корам после первого курса Хогвартса. Четырнадцать дней я ждал, считая трещины на потолке и слушая, как за стеной плачет новенькая — рыжая девочка, которую привезли вчера. Её никто не утешал. В приюте не утешают. Я лежал с открытыми глазами и считал удары собственного сердца — слишком частые, чтобы быть спокойными. Но никто не должен знать, что внутри дрожишь.

Гермиона подошла к делу как к экзамену. Её родители прислали в приют официальное письмо — с печатями, подписями, заверениями. Директор, миссис Харрисон, прочитала, пожала плечами и поставила подпись. Ей было всё равно, куда я еду. Главное — меньше ртов на казённых хлебах.

Хэдвиг сидела на спинке кровати и терпеливо ждала. Когда я взял клетку, она перелетела внутрь сама, даже не угукнув. Деловито, по-своему. Когти царапнули металлический поддон — резкий звук в утренней тишине.

Приют Корам пах кислой капустой, дешёвым мылом и страхом. Я знал этот запах десять лет. Каждый лязг засова по вечерам, каждый шорох в коридоре — всё это было частью меня. Я думал, что другого мира не существует.

Дом Грейнджеров пах кофе, старыми книгами и ванилью. Спокойно. Тепло.

Грейнджеры жили на севере Лондона, в районе, где улицы заканчивались тупиками. Перед каждым домом зеленел палисадник, на подоконниках стояла герань, на дверях висели медные таблички с фамилиями. Здесь не орали по ночам, не дрались из-за одеял, не прятали еду под подушкой.

Я приехал с одним рюкзаком и клеткой с Хэдвиг. Всё моё имущество: мантия, палочка, учебники, пара рубашек и серебряный медальон Блэков.

Медальон я получил прошлым Рождеством от Нарциссы Малфой. Драко передал с короткой запиской: «Мать сказала вручить. Носи». Ни «пожалуйста», ни объяснений. Я носил его, не снимая. Не из благодарности — из осторожности. Семейную реликвию древнего рода не дарят просто так.

Грейнджеры выделили мне комнату на втором этаже. Узкую, но свою. Кровать у окна, письменный стол с лампой, герань на подоконнике. Первые три ночи я не мог уснуть от тишины. Она давила — непривычная, густая. В приюте всегда было шумно: кто-то кашлял, кто-то плакал во сне, половицы скрипели под шагами воспитателей. Здесь же — только моё дыхание и редкие машины за окном. Я лежал, вцепившись в край одеяла, и ждал рассвета.

Мистер и миссис Грейнджер работали стоматологами. Уходили рано утром, возвращались к ужину. Они были вежливы, но далеки — не лезли в душу, не задавали вопросов о прошлом. Кормили завтраком, оставляли деньги на обед, говорили «до вечера». Этого было достаточно.

Гермиона была рядом постоянно. На завтраке, на прогулках, за занятиями.

В первое утро она постучала ровно в восемь. Три коротких удара.

— Завтрак через пятнадцать минут. Потом занятия.

— Какие занятия? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Ты хочешь сдать экзамены или нет?

Я хотел. Дамблдор сам сказал, что экзамены будут в конце лета — переводные, проверка знаний после первого курса. Я не собирался провалиться. Я вообще не собирался проваливаться. Никогда больше.

Так появилось расписание: час зельеварения, час трансфигурации, час истории магии, час заклинаний. Гермиона проверяла конспекты, задавала вопросы, не принимала отговорок. Её палец упирался в каждую ошибку. Я чувствовал, как сжимается челюсть, когда она тыкала в очередной неправильный корень — но я молчал и переписывал.

— Ты способный, — сказала она однажды. — Ты просто не привык, чтобы тебя заставляли.

Я замер на секунду. Вдохнул глубже, чем планировал.

— Я привык к другому, — ответил я и вписал правильное число.

Она не стала спрашивать — к чему именно. Только на секунду отвела взгляд, потом снова склонилась над книгой. Но я заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали перо. Она поняла. И не полезла. За это я ей был благодарен.

Мы гуляли почти каждый вечер. Гермиона показывала мне свой Лондон. Не тот, который я знал: полупустые улицы после отбоя, подворотни, где можно спрятаться от старших. Её Лондон был другим. Букинистические лавки, где пахло пылью и старым клеем. Маленькие парки, на скамейках которых сидели старики с газетами. Витрины с яркими безделушками — я останавливался перед каждой, и каждый раз Гермиона терпеливо ждала.

— Ты никогда здесь не был? — спросила она однажды, когда я застыл посреди улицы, глядя на светящийся театр.

— Нет, — ответил я.

Она ничего не сказала. Не стала жалеть. Просто пошла дальше, и я пошёл за ней. Внутри было странное ощущение — будто что-то оттаивает. Я не знал, нравится мне это или нет.

Однажды она предложила сходить в кино. Я согласился. В приюте иногда показывали старое, чёрно-белое на мигающем экране, который шипел так громко, что не было слышно голосов. В нормальном кинотеатре было темно, пахло попкорном и новой тканью кресел. Я утонул в кресле глубже, чем планировал, и поймал себя на том, что расслабил плечи. Фильм оказался про ограбление банка. Я не очень понял, кто за кого болеет, но музыка мне понравилась — громкая, быстрая.

Гермиона всю дорогу домой объясняла, почему план грабителей был глупым с самого начала. Я слушал её голос, смотрел на фонари, которые тянулись вдоль улицы бесконечной цепочкой, и чувствовал, как челюсть постепенно разжимается сама собой.

В конце июля стояла жара. Асфальт плавился, воздух стал плотным и влажным, как перед грозой. Мы спали с открытым окном, но ветра не было — только тяжёлый зной, от которого простыня прилипала к телу. Я просыпался по ночам от того, что сердце колотилось слишком сильно, и не мог понять — от жары или от привычки ждать опасности.

В один из таких вечеров мы бродили по южному берегу Темзы. Гермиона пересказывала книгу про эволюцию магии в Средние века. Я слушал вполуха. Вода пахла водорослями и чем-то металлическим. Где-то за спиной сигналила машина. Кто-то громко смеялся у причала.

Потом я заметил знакомую светлую макушку.

Драко Малфой стоял у уличного фургона, где продавали пончики. На нём были джинсы и тёмная футболка — непривычно, без мантии он выглядел почти обычным. С откровенным недоверием он рассматривал сахарную пудру на пальцах. Рядом с ним стояла высокая женщина с короткими розовыми волосами, в потёртой кожаной куртке — несмотря на жару. Она запихивала в рот пончик и что-то говорила, размахивая вторым.

Гермиона тоже их заметила. Я почувствовал, как она чуть качнулась вперёд — инстинкт, любопытство.

— Малфой? — удивилась она.

Драко поднял голову. Его лицо на секунду дрогнуло — я успел заметить удивление, прежде чем он взял себя в руки. Потом он вытер пальцы о джинсы, сунул руки в карманы и пошёл к нам. Спина прямая, шаг размеренный — будто не стоял у уличного фургона, а выходил из бального зала.

Я сам не заметил, как напрягся. Пальцы сжались в кулак, потом я заставил их разжаться. Драко — не враг. Драко — нейтральный. Но привычка не смотрит, враг или нет. Она просто готовит тело к защите.

— Поттер, — кивнул он. — Грейнджер.

— Малфой, — ответил я тем же тоном.

Розоволосая подошла следом. Оглядела меня, задержалась взглядом на шраме. Я чувствовал этот взгляд — тяжёлый, оценивающий. Аврорский.

— Так это тот самый? — спросила она у Драко.

— Моя кузина, — сказал Драко. — Тонкс. Аврор.

— Можно просто Тонкс, — добавила она, подмигнув.

Я посмотрел на неё внимательнее. Аврор. Кузина Малфоя. Возит его по маггловскому Лондону не от скуки. Значит, что-то изменилось. Или кто-то.

— Гарри Поттер, — представился я. — А это Гермиона Грейнджер.

— Знаю, — усмехнулась Тонкс. Перевела взгляд на Драко. — Он мало о тебе рассказывает. Только что ты хорошо учишься и что ты молчаливый.

— Не «молчаливый», — поправил Драко, не глядя ни на кого. — Сдержанный.

Я заметил, как Гермиона чуть прикусила губу — так она делала, когда с трудом удерживалась от вопроса. Драко перевёл взгляд на неё и, кажется, тоже это заметил. На секунду его лицо стало растерянным, но быстро вернулось к обычному спокойствию.

— Он вообще много говорит обо мне? — спросил я.

— Много, — ответила Тонкс с ухмылкой. — В смысле, ни слова. Только «Поттер то», «Поттер это».

Драко дёрнул плечом. Я заметил, как он чуть сжал челюсть — точь-в-точь как я сам. Значит, и у него есть привычки, которые он не показывает.

— Ты показываешь Драко маггловский мир? — спросила Гермиона, подходя ближе.

— Пытаюсь, — ответила Тонкс. — Он сопротивляется, но я сильнее.

— Я не сопротивляюсь, — возразил Драко. — Я оцениваю.

— Оценивает он, — фыркнула Тонкс, дожёвывая пончик. — Сказал про метро: «Тёмно и пахнет мышами». А я ему: добро пожаловать в мир без магии.

Гермиона неожиданно улыбнулась. Ярко, открыто — как она умела, когда забывала быть «самой умной».

— Мой отец тоже так говорит.

Драко перевёл взгляд с меня на Гермиону. Её улыбка застала его врасплох — я видел, как он растерялся на долю секунды, прежде чем снова посмотреть в сторону реки. Он сунул руки глубже в карманы. Жест, который я понял: не знает, куда их деть.

— Как проходит ваше лето? — спросил он, и голос прозвучал слишком ровно. — Вы… вдвоём?

— Учимся, — ответил я.

— И гуляем, — добавила Гермиона. — Гарри никогда не был в нормальной части Лондона. Пришлось показывать.

Драко молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Мать хочет позвать тебя к нам. — Он помедлил, глянул на Гермиону. — Если хотите — приезжайте вместе. Мать не будет против.

Я замер.

— Там теперь нормально, — добавил Драко тихо. — После смерти отца.

Внутри всё сжалось — не от страха, от непонимания. Зачем? Что ей нужно? Медальон я уже получил. Родство ни к чему не обязывает. Значит, что-то ещё.

— Зачем? — спросил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

Драко дёрнул плечом.

— Она хочет с тобой познакомиться. Давно.

Помедлил. Посмотрел на меня — прямо, без обычного отстранённого взгляда.

— И есть разговор. О твоём крёстном.

Я помнил. После того, как я упал с метлы в матче против Хаффлпаффа, Драко пришёл в больничное крыло. Мы говорили о многом. И тогда он сам рассказал мне о Сириусе Блэке. Сказал, что тот мой крёстный. Что его посадили в Азкабан за предательство. Считают, что это он выдал моих родителей Тёмному Лорду.

Дыхание стало чуть глубже.

— Я подумаю.

Драко кивнул. Кажется, выдохнул — чуть заметно, но я заметил.

Тонкс смотрела на меня с любопытством.

— Ты всегда такой спокойный?

— Какой есть, — ответил я.

Тонкс засмеялась — громко, без стеснения, так, что прохожий мужчина обернулся. Она махнула ему рукой, и он пошёл дальше.

— Мне нравится этот парень, — сказала она Драко.

— Передай матери спасибо, — сказал я.

Драко кивнул.

— До августа, Поттер. Грейнджер.

Они ушли. Розовые волосы Тонкс мелькнули в толпе и пропали. Я смотрел им вслед, пока розовое пятно не растворилось среди серых пальто и пёстрых летних платьев. Драко Малфой приглашает меня в гости. Странно.

Мы с Гермионой остались стоять у парапета. Солнце садилось за крыши, отражаясь в воде оранжевыми бликами. Тёплый ветер шевелил её волосы, на реке покачивалась прогулочная лодка. Где-то играла уличная скрипка — печально и тягуче.

— Ты поедешь? — спросила она.

— Да.

— Я с тобой.

Я повернулся к ней. Она стояла, прищурившись от солнца, и не отводила взгляд. Не спрашивала разрешения — утверждала.

— Уверена?

— Меня пригласили, — сказала она. — И Драко сказал, там нормально.

— А если он врёт?

Она помолчала. Набрала воздух, как перед ответом на экзамене.

— Ты сам говорил: не верь красивым словам — верь поступкам. Вот и посмотрим.

Я смотрел на неё несколько секунд. Ветер снова шевельнул её волосы, упавшие на лоб. Она не отвела взгляд — выдержала.

— Хорошо, — сказал я.

Она помолчала. Потом, чуть тише:

— Знаешь, Гарри… я рада, что мы встретились. Что ты не такой, как все.

— Какой — не такой? — спросил я, хотя внутри уже знал ответ.

— Не пытаешься казаться.

Я не нашёлся, что ответить. В приюте никто не говорил таких слов. Я просто молчал и смотрел на воду. Но внутри что-то дрогнуло — тепло, болезненно, как замёрзшая рука под горячей водой. Я не знал, нравится мне это или нет. Но отступать не хотелось.

— Сейчас ты не в приюте, — тихо сказала она.

— Знаю, — ответил я, чувствуя, как челюсть медленно разжимается. — Но привычки остаются.

Она не стала спорить. Мы пошли к остановке. Лондон гудел вокруг — сигналы машин, обрывки разговоров, шаги. Пахло жареным луком, речной водой и бензином. Длинные вечерние тени ложились на тротуары.

— Не хочешь завтра сходить в тот парк с прудами? — спросила Гермиона, когда мы сели в автобус.

— Хорошо, — ответил я.

Она улыбнулась — спокойно, без напора. Я не улыбнулся в ответ, но плечи расслабились сами собой. Я заметил это через несколько секунд и не стал снова напрягаться.

Домой вернулись, когда зажглись фонари. Миссис Грейнджер ждала с ужином. Мистер Грейнджер кивнул из кресла, поверх очков для чтения, и снова уткнулся в газету. Ужин прошёл в привычной тишине. Они не спрашивали, куда мы ходили. Я не предлагал рассказывать.

Я поднялся к себе. Хэдвиг спала на подоконнике, спрятав голову под крыло. Я снял медальон, повертел в руках — серебро было тёплым от тела. Сунул под подушку.

Лёг. Закрыл глаза.

Скоро учебный год. Скоро Мэнор и разговор о человеке, которого я никогда не видел. О крёстном, который сидит в Азкабане.

Я не знал, что чувствовать. Злость? Ничего. Надежду? Слишком опасно. Я решил не чувствовать ничего — пока не узнаю правду.

Я уснул быстрее, чем ожидал, — под мерный гул машин за окном.