Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 1. Приглашение

Этот запах я узнал сразу, стоило миссис Грейнджер повести меня от остановки к дому. Середина июля, Лондон пах бензином, жареным луком и тёплым асфальтом.

Две недели назад я вернулся в приют Корам после первого курса Хогвартса. Четырнадцать дней я ждал, считая трещины на потолке и слушая, как за стеной плачет новенькая — рыжая девочка, которую привезли вчера. В приюте к слезам относились просто: не замечали. Никто не утешал рыжую девочку. Я лежал с открытыми глазами и считал удары сердца, и каждый из них казался слишком громким в этой тишине.

Гермиона подошла к делу как к экзамену. Её родители прислали в приют официальное письмо — с печатями, подписями, заверениями. Директор, миссис Харрисон, прочитала, пожала плечами и поставила подпись. Ей было всё равно, куда я еду. Главное — меньше ртов на казённых хлебах.

Хэдвиг сидела на спинке кровати и терпеливо ждала. Когда я взял клетку, она перелетела внутрь сама, даже не угукнув. Деловито, по-своему. Когти царапнули металлический поддон — резкий звук в утренней тишине.

Приют Корам пах кислой капустой, дешёвым мылом и страхом. Я знал этот запах десять лет. Каждый лязг засова по вечерам, каждый шорох в коридоре — всё это было частью меня. Я думал, что другого мира не существует.

Дом Грейнджеров пах кофе, старыми книгами и ванилью. Спокойно. Тепло. На столе всегда лежала чистая салфетка, а для меня нашлась отдельная чашка с рисунком — маленький синий цветок на белом фарфоре. Миссис Грейнджер поставила её на стол в первый же день, будто так и было задумано.

Грейнджеры жили на севере Лондона, в районе, где улицы заканчивались тупиками. Перед каждым домом зеленел палисадник, на подоконниках стояла герань, на дверях висели медные таблички с фамилиями. Здесь не орали по ночам, не дрались из-за одеял, не прятали еду под подушкой.

Я приехал с одним рюкзаком и клеткой с Хэдвиг. Всё моё имущество: мантия, палочка, учебники, пара рубашек и серебряный медальон Блэков.

Медальон я получил прошлым Рождеством от Нарциссы Малфой. Драко передал с короткой запиской: «Мать сказала вручить. Носи». Ни «пожалуйста», ни объяснений. Я носил его, не снимая. Не из благодарности — из осторожности. Семейную реликвию древнего рода не дарят просто так. Иногда, когда я волновался, пальцы сами тянулись к холодному металлу, и я сжимал герб в кулаке, будто проверяя, что он всё ещё на месте.

Грейнджеры выделили мне комнату на втором этаже. Узкую, но свою. Кровать у окна, письменный стол с лампой, герань на подоконнике. Первые три ночи я не мог уснуть от тишины. Она давила — непривычная, густая. В приюте всегда было шумно: кто-то кашлял, кто-то плакал во сне, половицы скрипели под шагами воспитателей. Здесь же — только моё дыхание и редкие машины за окном. Я лежал, вцепившись в край одеяла, и ждал рассвета.

Мистер и миссис Грейнджер работали стоматологами. Уходили рано утром, возвращались к ужину. Они были вежливы, но далеки — не лезли в душу, не задавали вопросов о прошлом. Кормили завтраком, оставляли деньги на обед, говорили «до вечера». Этого было достаточно.

Гермиона была рядом постоянно: на завтраке, на прогулках, за занятиями.

В первое утро она постучала ровно в восемь. Три коротких удара.

— Завтрак через пятнадцать минут. Потом занятия.

— Какие занятия? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Ты хочешь сдать экзамены или нет?

Я хотел. Дамблдор сам сказал, что экзамены будут в конце лета — переводные, проверка знаний после первого курса. Я не собирался провалиться. Я вообще не собирался проваливаться. Никогда больше.

Так появилось расписание: час зельеварения, час трансфигурации, час истории магии, час заклинаний. Гермиона проверяла конспекты, задавала вопросы, не принимала отговорок. Её палец упирался в каждую ошибку. Я чувствовал, как сжимается челюсть, когда она тыкала в очередной неправильный корень — но я молчал и переписывал.

— Ты способный, — сказала она однажды. — Ты просто не привык, чтобы тебя заставляли.

Я замер на секунду. Вдохнул глубже, чем планировал.

— Я привык к другому, — ответил я и вписал правильное число.

Она не стала спрашивать — к чему именно. Только на секунду отвела взгляд, потом снова склонилась над книгой. Но я заметил, как её пальцы чуть сильнее сжали перо. Она поняла. И не полезла. За это я ей был благодарен.

Мы гуляли почти каждый вечер. Гермиона показывала мне свой Лондон. Не тот, который я знал: полупустые улицы после отбоя, подворотни, где можно спрятаться от старших. Её Лондон был другим. Букинистические лавки, где пахло пылью и старым клеем. Маленькие парки, на скамейках которых сидели старики с газетами. Витрины с яркими безделушками — я останавливался перед каждой, и каждый раз Гермиона терпеливо ждала.

— Ты никогда здесь не был? — спросила она однажды, когда я застыл посреди улицы, глядя на светящийся театр.

— Нет, — ответил я.

Она ничего не сказала — не стала жалеть, просто пошла дальше, и я пошёл за ней, чувствуя, как внутри что-то медленно оттаивает. Я не знал, нравится мне это или нет.

Однажды она предложила сходить в кино. Я согласился. В приюте иногда показывали старое, чёрно-белое на мигающем экране, который шипел так громко, что не было слышно голосов. В нормальном кинотеатре было темно, пахло попкорном и новой тканью кресел. Я утонул в кресле глубже, чем планировал, и поймал себя на том, что расслабил плечи. Фильм оказался про ограбление банка. Я не очень понял, кто за кого болеет, но музыка мне понравилась — громкая, быстрая.

Гермиона всю дорогу домой объясняла, почему план грабителей был глупым с самого начала. Я слушал её голос, смотрел на фонари, которые тянулись вдоль улицы бесконечной цепочкой, и чувствовал, как челюсть постепенно разжимается сама собой.

В конце июля стояла жара. Асфальт плавился, воздух стал плотным и влажным, как перед грозой. Мы спали с открытым окном, но ветра не было — только тяжёлый зной, от которого простыня прилипала к телу. Я просыпался по ночам от того, что сердце колотилось слишком сильно, и не мог понять — от жары или от привычки ждать опасности.

В один из таких вечеров мы бродили по южному берегу Темзы. Гермиона пересказывала книгу про эволюцию магии в Средние века. Я слушал вполуха, вдыхая запах водорослей и металла, пока где-то за спиной сигналила машина, а у причала кто-то громко смеялся.

Потом я заметил знакомую светлую макушку.

Драко Малфой стоял у уличного фургона, где продавали пончики. На нём были джинсы и тёмная футболка — непривычно, без мантии он выглядел почти обычным. С откровенным недоверием он рассматривал сахарную пудру на пальцах. Рядом с ним стояла высокая женщина с короткими розовыми волосами, в потёртой кожаной куртке — несмотря на жару. Она запихивала в рот пончик и что-то говорила, размахивая вторым пончиком в руке.

Гермиона тоже их заметила. Я почувствовал, как она чуть качнулась вперёд — инстинкт, любопытство.

— Малфой? — удивилась она.

Драко поднял голову. Его лицо на секунду дрогнуло — я успел заметить удивление, прежде чем он взял себя в руки. Потом он вытер пальцы о джинсы, сунул руки в карманы и пошёл к нам. Спина прямая, шаг размеренный — будто не стоял у уличного фургона, а выходил из бального зала.

Я сам не заметил, как напрягся. Пальцы сами собой потянулись к медальону и сжали холодный металл. Драко — не враг. Драко — нейтральный. Но привычка не смотрит, враг или нет. Она просто готовит тело к защите.

— Поттер, — кивнул он. — Грейнджер.

— Малфой, — ответил я тем же тоном, отпуская медальон.

Розоволосая подошла следом. Оглядела меня, задержалась взглядом на шраме. Я чувствовал этот взгляд — тяжёлый, оценивающий. Аврорский.

— Так это тот самый? — спросила она у Драко.

— Моя кузина, — сказал Драко. — Тонкс. Аврор.

— Можно просто Тонкс, — добавила она, подмигнув.

Я посмотрел на неё внимательнее. Аврор. Кузина Малфоя. Возит его по маггловскому Лондону не от скуки. Значит, что-то изменилось. Или кто-то.

— Гарри Поттер, — представился я. — А это Гермиона Грейнджер.

— Знаю, — усмехнулась Тонкс. Перевела взгляд на Драко. — Он мало о тебе рассказывает. Только что ты хорошо учишься и что ты молчаливый.

— Не «молчаливый», — поправил Драко, не глядя ни на кого. — Сдержанный.

Я заметил, как Гермиона чуть прикусила губу — так она делала, когда с трудом удерживалась от вопроса. Драко перевёл взгляд на неё и, кажется, тоже это заметил. На секунду его лицо стало растерянным, но быстро вернулось к обычному спокойствию.

— Он вообще много говорит обо мне? — спросил я.

— Много, — ответила Тонкс с ухмылкой. — В смысле, ни слова. Только «Поттер то», «Поттер это».

Драко дёрнул плечом. Я заметил, как он чуть сжал челюсть — точь-в-точь как я сам. Значит, и у него есть привычки, которые он не показывает.

— Ты показываешь Драко маггловский мир? — спросила Гермиона, подходя ближе.

— Пытаюсь, — ответила Тонкс. — Он сопротивляется, но я сильнее.

— Я не сопротивляюсь, — возразил Драко. — Я оцениваю.

— Оценивает он, — фыркнула Тонкс, дожёвывая пончик. — Сказал про метро: «Тёмно и пахнет мышами». А я ему: добро пожаловать в мир без магии.

Гермиона неожиданно улыбнулась. Ярко, открыто — как она умела, когда забывала быть «самой умной».

— Мой отец тоже так говорит.

Драко перевёл взгляд с меня на Гермиону. Её улыбка застала его врасплох — я видел, как он растерялся на долю секунды, прежде чем снова посмотреть в сторону реки. Он сунул руки глубже в карманы. Жест, который я понял: не знает, куда их деть.

— Как проходит ваше лето? — спросил он, и голос прозвучал слишком ровно. — Вы… вдвоём?

— Учимся, — ответил я.

— И гуляем, — добавила Гермиона. — Гарри никогда не был в нормальной части Лондона. Пришлось показывать.

Драко молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Мать хочет позвать тебя к нам. — Он помедлил, глянул на Гермиону. — Если хотите — приезжайте вместе. Мать не будет против.

Я замер. Пальцы снова потянулись к медальону.

— Там теперь нормально, — добавил Драко тихо. — После смерти отца.

Внутри всё сжалось — не от страха, от непонимания. Зачем? Что ей нужно? Медальон я уже получил. Родство ни к чему не обязывает. Значит, что-то ещё.

— Зачем? — спросил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

Драко дёрнул плечом.

— Она хочет с тобой познакомиться. Давно.

Помедлил. Посмотрел на меня — прямо, без обычного отстранённого взгляда.

— И есть разговор. О твоём крёстном.

Я помнил. После того как я упал с метлы в матче против Хаффлпаффа, Драко пришёл в больничное крыло. Мы говорили о многом. И тогда он сам рассказал мне о Сириусе Блэке. Сказал, что тот мой крёстный. Что его посадили в Азкабан за предательство. Считают, что это он выдал моих родителей Тёмному Лорду.

Дыхание стало чуть глубже. Я провёл рукой по карману, будто проверяя, что медальон всё ещё на месте, и снова сжал его в пальцах.

— Я подумаю.

Драко кивнул. Кажется, выдохнул — чуть заметно, но я заметил.

Тонкс смотрела на меня с любопытством.

— Ты всегда такой спокойный?

— Какой есть, — ответил я.

Тонкс засмеялась — громко, без стеснения, так, что прохожий мужчина обернулся. Она махнула ему рукой, и он пошёл дальше.

— Мне нравится этот парень, — сказала она Драко.

— Передай матери спасибо, — сказал я.

Драко кивнул.

— До августа, Поттер. Грейнджер.

Они ушли. Розовые волосы Тонкс мелькнули в толпе и пропали. Я смотрел им вслед, пока розовое пятно не растворилось среди серых пальто и пёстрых летних платьев. Драко Малфой приглашает меня в гости. Странно.

Мы с Гермионой остались стоять у парапета. Солнце садилось за крыши, отражаясь в воде оранжевыми бликами. Тёплый ветер шевелил её волосы, на реке покачивалась прогулочная лодка. Где-то играла уличная скрипка — печально и тягуче.

— Ты поедешь? — спросила она.

— Да.

— Я с тобой.

Я повернулся к ней. Она стояла, прищурившись от солнца, и не отводила взгляд. Не спрашивала разрешения — утверждала.

— Уверена?

— Меня пригласили, — сказала она. — И Драко сказал, там нормально.

— А если он врёт?

Она помолчала. Набрала воздух, как перед ответом на экзамене.

— Ты сам говорил: не верь красивым словам — верь поступкам. Вот и посмотрим.

Я смотрел на неё несколько секунд. Ветер снова шевельнул её волосы, упавшие на лоб. Она не отвела взгляд — выдержала.

— Хорошо, — сказал я.

Она помолчала. Потом, чуть тише:

— Знаешь, Гарри… я рада, что мы встретились. Что ты не такой, как все.

— Какой — не такой? — спросил я, хотя внутри уже знал ответ.

— Не пытаешься казаться.

Я не нашёлся, что ответить. В приюте никто не говорил таких слов. Я просто молчал и смотрел на воду. Но внутри что-то дрогнуло — тепло, болезненно, как замёрзшая рука под горячей водой. Я не знал, нравится мне это или нет. Но отступать не хотелось.

— Сейчас ты не в приюте, — тихо сказала она.

— Знаю, — ответил я, чувствуя, как челюсть медленно разжимается. — Но привычки остаются.

Она не стала спорить. Мы пошли к остановке. Лондон гудел вокруг: сигналы машин, обрывки разговоров, шаги. Пахло жареным луком, водорослями с реки и бензином. Длинные вечерние тени ложились на тротуары.

— Не хочешь завтра сходить в тот парк с прудами? — спросила Гермиона, когда мы сели в автобус.

— Хорошо, — ответил я.

Она улыбнулась — спокойно, без напора. Я не улыбнулся в ответ, но плечи расслабились сами собой. Я заметил это через несколько секунд и не стал снова напрягаться.

Домой вернулись, когда зажглись фонари. Миссис Грейнджер ждала с ужином. Мистер Грейнджер кивнул из кресла, поверх очков для чтения, и снова уткнулся в газету. Ужин прошёл в привычной тишине. Они не спрашивали, куда мы ходили. Я не предлагал рассказывать.

Я поднялся к себе. Хэдвиг спала на подоконнике, спрятав голову под крыло. Я снял медальон, повертел в руках — серебро было тёплым от тела. Сунул под подушку.

Лёг. Закрыл глаза.

Скоро учебный год. Скоро Мэнор и разговор о человеке, которого я никогда не видел. О крёстном, который сидит в Азкабане.

Я не знал, что чувствовать. Злость? Ничего. Надежду? Слишком опасно. Я решил не чувствовать ничего — пока не узнаю правду.

Я уснул быстрее, чем ожидал, — под мерный гул машин за окном.

Глава 2. Малфой-мэнор

Переводные экзамены назначили на середину августа. Стояла привычная лондонская погода: серое небо то и дело роняло мелкий дождь, а редкие лучи солнца лишь на мгновение разгоняли сырость.

Профессор Макгонагалл встретила нас в «Дырявом котле». Дамблдор открыл камины для перемещения, и мы по очереди бросили летучий порох, называя Хогвартс; нас было всего четверо. Экзамены принимали в кабинетах профессоров.

Гермиона, конечно, был в восторге. Она сияла так, будто ей уже вручили награду. Я же просто хотел покончить с этим и не опозориться.

Первым нас принимал Флитвик по чарам. Он забрался на стопку книг, чтобы видеть всех учеников, и принимал заклинания с таким энтузиазмом, будто мы показывали фокусы на празднике. Я поднял палочку; она привычно легла в ладонь, словно была её продолжением. Wingardium Leviosa. Перо взлетело — не так грациозно, как у Гермионы, но ровно, без рывков. Флитвик удовлетворённо кивнул и поставил «выше ожидаемого».

Следующим экзаменом была трансфигурация — в кабинете профессора Макгонагалл. Я вошёл. Внутри привычно закипало напряжение. Передо мной на столе лежала спичка. Я сосредоточился, представил тонкое металлическое остриё, но результат оказался кривоватым — с тупым концом и слишком толстой. Профессор Макгонагалл поджала губы, долго разглядывала мою работу и наконец поставила «приемлемо». Гермиона, как всегда, получила «превосходно». Её иголка блестела так, будто её только что достали из упаковки. Когда я уже собрался уходить, она окликнула меня.

— Мистер Поттер.

Я замер у двери.

— Вы хорошо держались в прошлом году. Не каждый вышел бы оттуда живым.

Я не знал, что ответить, и просто кивнул. Она смотрела на меня поверх очков — в её строгих глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ваша мать была одной из моих любимых учениц. Упрямая, как и вы.

Гермиона ждала меня в коридоре, теребя край мантии.

— Что она сказала?

— Сказала, что я упрямый.

Гермиона улыбнулась, и мы пошли дальше.

--

Самым тяжёлым испытанием оказались зелья. Снейп принимал экзамен в полуподвале, где пахло сушёными травами и чем-то кислым — застарелым потом, который въелся в стены за десятилетия.

Я перепутал порядок добавления ингредиентов, и мой котёл зашипел. Над краем поднялся едкий жёлтый дым. Снейп стоял рядом, чёрный плащ колыхался, губы скривились в привычной усмешке. Он наклонился ко мне и сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Поттер. Вы продержались первый курс чудом. Не испытывайте судьбу на втором.

Я промолчал — челюсть сжалась так, что зубы заныли. Я не опустил взгляд, но и не сказал ни слова, боясь, что голос дрогнет. Снейп выдержал паузу, потом поставил мне «удовлетворительно» и отошёл, шелестя мантией.

Драко сдавал зелья следом за мной. Он выглядел спокойным и собранным — Снейп почти не уделял ему внимания. Он ограничивался короткими замечаниями — ставил «превосходно» — и молчал. Когда я увидел Драко в коридоре после экзамена, он выглядел довольным, будто с его плеч наконец упала тяжесть, которую он так долго держал на себе.

— Поттер, — кивнул он. — Как прошло?

— Жить буду.

Драко усмехнулся — коротко, без издёвки, и мы разошлись.

А Рон Уизли, сдававший зелья передо мной, вышел красный и злой — его котёл взорвался с громким хлопком, чёрная жижа хлынула на парту и потекла на пол. Снейп мрачно посмотрел на него, что-то пометил в журнале и процедил, что тот отработает в сентябре.

Рон прошёл мимо меня, не глядя.

— Провалил, — буркнул он себе под нос. — Буду пересдавать в сентябре.

И ушёл, не оглядываясь.

--

В конце дня Макгонагалл объявила результаты в своём кабинете.

— Мисс Грейнджер, мистер Малфой — переведены на второй курс с правом выбора факультативов. Мистер Поттер — переведён. Мистер Уизли — переведён с условием: обязательная пересдача зельеварения в сентябре.

Гермиона обняла меня так крепко, что я на секунду застыл, чувствуя тепло её рук через тонкую мантию. Потом всё-таки похлопал её по спине — неловко, машинально. Я заметил Драко у выхода: он смотрел на нас, и его лицо нахмурилось. Не зло. Скорее отстранённо, будто он увидел что-то, чего не понимал. Потом он быстро отвернулся и вышел, даже не попрощавшись.

--

После экзаменов Макгонагалл разрешила нам съездить в Косой переулок за учебниками. Мы прошли через каминную сеть, вышли в «Дырявый котёл», а оттуда — на мостовую. Косой переулок в середине августа был забит до отказа — школьники с родителями тащили стопки книг, совы в клетках ухали, из «Флориш и Блоттс» доносился запах старой бумаги и клея. Я купил всё по списку, а потом заметил магазин чемоданов и вспомнил, что мой старый, рваный, с оторванным колесом, дожил до лета чудом. Новый — чёрный, крепкий, с металлическими уголками — обошёлся дороже, чем я планировал, но продавец заверил, что такого добра хватит на все семь курсов. Гермиона одобрительно кивнула и тоже выбрала себе тёмно-синий.

--

Через несколько дней миссис Малфой пригласила нас в Малфой-мэнор.

Мистер Грейнджер довёз нас до ближайшего к «Дырявому котлу» переулка, где магия уже начинала смешиваться с привычным миром. Мы вышли из машины и дошли до входа пешком — я помнил путь. Миссис Грейнджер сжала сумочку на коленях и тихо попросила дать знать, если что-то пойдёт не так. Гермиона обняла их обоих. Я стоял в стороне, сжимая лямку рюкзака, пока миссис Грейнджер не сказала мягко:

— Ты всегда здесь желанен, Гарри.

В горле защипало, но я только кивнул.

--

Драко уже ждал нас в пустой гостиной «Дырявого котла», заложив руки за спину.

— Опоздали, — сказал он беззлобно.

Гермиона фыркнула, но он не стал спорить, а просто показал, как пользоваться камином. Я шагнул следом за ним, бросил порох и назвал «Малфой-мэнор». Зелёный огонь схватил меня и выбросил в огромный зал с натёртым до блеска полом. Я едва удержался на ногах; следом, покачнувшись, появилась Гермиона, и Драко успел подхватить её за локоть.

Гостиная была огромной — высокие потолки терялись в полумраке, тяжёлые зелёные портьеры свисали до пола, серебряные канделябры отбрасывали танцующие тени. В воздухе пахло старым деревом и сладким ладаном. Портреты на стенах зашептались. Они разглядывали меня, будто я был диковинной вещью, выставленной на обозрение. Но голос из глубины комнаты оборвал их:

— Тишина.

Из тени вышла женщина в чёрном платье, с тугим узлом светлых волос, в котором не было ни одной выбившейся пряди. Она смотрела на меня долго — я смотрел в ответ.

— Здравствуй, Гарри, — сказала она тихо. — Я очень рада, что вы приехали.

Её голос был спокойным, уставшим и тёплым. Я поблагодарил за приглашение и за медальон. Она чуть улыбнулась, когда услышала, что я ношу его, а потом перевела взгляд на Гермиону, сказав, что Драко много о ней рассказывал.

— Правда? — удивилась Гермиона, глядя на Драко, но тот смотрел в сторону.

Миссис Малфой предложила нам немного отдохнуть перед ужином — её тон был безупречно вежливым и оттого особенно непререкаемым.

--

Комнаты, которые выделили нам, были огромными — кровать с балдахином, письменный стол у окна с видом на тёмный парк, камин с огнём. Я услышал сквозь дверь короткий восхищённый вздох Гермионы из комнаты напротив.

Ужин подали в малой столовой. За длинным столом из тёмного дерева горели свечи. На столе дымился суп с пряными травами, рядом стояла тарелка с запечённой курицей. Я машинально поднёс ложку ко рту, но вкус растворился, не оставив следа; мысли крутились вокруг предстоящего разговора, как загнанный зверь в тесной клетке.

После ужина миссис Малфой попросила меня остаться.

Гермиона подняла голову, глянула на меня и кивнула, а Драко вызвался проводить её в библиотеку. Они вышли, и я остался один с миссис Малфой.

Мы перешли в малую гостиную. Она села в кресло напротив меня, и камин загудел, разгоняя тени.

— Ты очень похож на Джеймса, — сказала она. — А глаза — Лили.

Я молчал.

Она рассказала, что после смерти Люциуса хотела забрать меня к себе и пошла к Дамблдору. Он ответил, что я счастлив у тёти, что меня там любят, что мне нужна настоящая семья, а не благотворительность. Она поверила ему — и не проверила.

Её голос дрогнул, когда она сказала, что Драко вернулся после первого курса и рассказал правду. Что я вырос в приюте. Что не знал о магии до школы.

— Ты не был счастлив, Гарри, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как сжимается челюсть. — Не был.

Она замолчала, глядя в огонь. Где-то в доме пробили часы.

— Завтра я расскажу тебе о Сириусе. Всё, что знаю. Сейчас уже поздно.

Я встал и поблагодарил её за разговор. Она пожелала мне спокойной ночи.

--

В коридоре меня уже ждала Гермиона с книгой в руках. Она спросила, всё ли в порядке, и я коротко сказал, что завтра будет разговор о Сириусе. Она не стала допытываться, только кивнула и ушла к себе.

Я вошёл в свою комнату — Хэдвиг спала на подоконнике, спрятав голову под крыло. Сев на кровать, я провёл пальцами по краю медальона, который лежал под подушкой. Холодный металл обжёг кожу, и на мгновение я будто снова оказался в приюте: тот же запах капусты и страха, те же синяки, которые нельзя было показывать. «Счастлив», — сказал Дамблдор. А я только крепче сжал медальон, словно он мог удержать меня здесь, в этом тёплом, чужом доме, и не дать снова провалиться в ту серую тишину.

Потом напряжение медленно отпустило. Я лёг на кровать, не снимая мантии, и уснул, не заметив как.

Глава 3. Тень Сириуса Блэка

Утром я проснулся от того, что Хэдвиг клювом стучала по стеклу — тихо, настойчиво, будто проверяла, жив ли я. За окном Малфой-мэнора было серое небо, тот же ухоженный сад и высокая каменная ограда. Где-то в доме ходили домовики — шагов не было слышно, но тишина казалась живой, наполненной чужим присутствием. В комнате ещё пахло вчерашним камином — дымом, сухими дровами и чем-то неуловимо сладким.

Я умылся холодной водой. Она обожгла лицо, но это было даже приятно — помогло проснуться окончательно. Надел чистую рубашку, провёл рукой по волосам, хотя они всё равно торчали в разные стороны, и спустился вниз.

Гермиона уже сидела в малой столовой с книгой. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем — значит, она здесь уже давно. Волосы она собрала в хвост, но несколько прядей выбились, падали на лоб и закрывали глаза. Она не обращала на них внимания — только сдувала, когда они мешали читать. Палец скользил по строчкам; губы чуть шевелились, будто она шептала слова, чтобы лучше их удержать. Я знал эту её привычку.

— Ты рано, — сказал я.

— Я вообще мало сплю, когда есть что почитать, — ответила она, не поднимая головы. В её голосе не было усталости — только сосредоточенность.

Я сел напротив, но она даже не подняла глаз.

Драко вошёл через минуту. Кивнул нам обоим и сел рядом — не слишком близко, но и не с другой стороны стола. Выглядел он уставшим — под глазами залегли тени, будто он тоже не спал. Светлые волосы были чуть взлохмачены, но он не пытался их пригладить.

— Мать ждёт тебя после завтрака, Поттер, — сказал он. — Разговор о твоём крёстном.

Я кивнул. Я знал, зачем приехал.

— Она ждала этого давно, — добавил Драко тихо, и я услышал в его голосе что-то, чего не мог понять. Он смотрел в сторону, не на меня. — Не злись на неё, если не всё скажет. Она боится.

— Чего? — спросил я.

— Навредить тебе. Или себе. — Его голос звучал ровно. — Она не сомкнула глаз этой ночью.

Я не знал, что ответить. Гермиона наконец подняла голову, посмотрела на меня — быстро, внимательно. Вопрос повис в воздухе, она явно хотела что-то спросить, но передумала. Только чуть сильнее сжала книгу и снова уткнулась в неё.

Завтрак прошёл в тишине. Я почти не чувствовал вкуса еды — мысли были о предстоящем разговоре.

После завтрака Драко и Гермиона ушли в библиотеку. Гермиона забрала с собой книгу, которую читала за столом, и ещё две — я даже не заметил, когда она их взяла. Драко шёл чуть позади, заложив руки за спину.

Меня проводили в ту же гостиную, где мы говорили вчера вечером.

Миссис Малфой уже сидела в кресле у камина. На столике перед ней лежали старые газеты и несколько писем. Одно из них, пожелтевшее от времени, перевязанное выцветшей лентой, лежало сверху. Газеты были сложены стопкой — «Ежедневный пророк» за какой-то давний год, судя по выцветшим буквам. Я заметил, как её пальцы коснулись края конверта, будто она проверяла, что он всё ещё на месте.

— Садись, Гарри, — сказала она, указав на кресло напротив.

Я сел. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. В комнате пахло дровами, старым деревом и чем-то сладковатым — может быть, лаком для мебели, может быть, старым пергаментом. Я перевёл дыхание. В груди было тяжело — не больно, но как будто что-то давило изнутри.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я не торопил её. Тишина затягивалась, но я привык ждать.

Потом она начала — тихо, ровно, но каждое слово падало в тишину тяжело, как камень в воду:

— Сириус — твой крёстный. Джеймс и Лили выбрали его, потому что доверяли больше всех. Он был лучшим другом твоего отца. Они учились в Хогвартсе вместе — как братья. Джеймс называл Сириуса братом.

Я молчал. Представить себе человека, который был братом моему отцу, я не мог — слишком мало я знал о них обоих. Я знал только, что их убили. Что они погибли, защищая меня. А этот человек, Сириус, был рядом с ними. Доверенный. Близкий.

Мои пальцы вцепились в подлокотник кресла — я заметил это только тогда, когда костяшки побелели. Я заставил себя разжать руку, но напряжение осталось.

— Сириус происходил из древнего рода Блэков, — продолжила миссис Малфой. — Но он порвал с семьёй. Ушёл из дома в пятнадцать лет, потому что не хотел иметь ничего общего с Пожирателями смерти. Поступил на Гриффиндор, хотя все Блэки всегда были на Слизерине.

Она посмотрела на меня.

— Он ненавидел Волан-де-Морта и всё, что тот воплощал.

— Что с ним случилось? — спросил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал, — но внутри всё сжалось.

Миссис Малфой ответила не сразу. Она перевела взгляд на огонь. Пламя ровно горело, иногда потрескивая, и в этих звуках было что-то успокаивающее — как будто дом сам пытался смягчить то, что она собиралась сказать.

— Его обвинили в предательстве твоих родителей, в убийстве тринадцати человек и в том, что он убил своего друга — Питера Петтигрю.

Я замер. Внутри похолодело. Не от страха — от тяжести. Как будто кто-то положил мне на грудь камень и нажал. Я глубоко вдохнул, но это не прогнало тяжесть.

— Он предал их?

— Я не знаю, Гарри, — сказала миссис Малфой. — Никто не знает наверняка. Но есть то, что известно всем: Сириус был хранителем тайны вашего дома. Только он знал, где скрывались твои родители.

— Тогда кто-то другой предал, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Или он сам.

— Да, — ответила миссис Малфой. — Кто-то предал.

— Был суд? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Нет, — ответила она. — Суда не было.

Я сжал подлокотник снова. На этот раз не заметил.

— Барти Крауч-старший, который возглавлял Департамент магического правопорядка после падения Волан-де-Морта, получил чрезвычайные полномочия. Он мог отправлять в Азкабан без суда. Сириуса не допрашивали. На месте взрыва нашли свидетелей — магглы видели, как он смеялся среди обломков. И всё. Его просто забрали.

— Как можно было не устроить суд? — я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Челюсть сжалась так, что зубы заныли. — Как можно было не разобраться?

— Война, Гарри, — тихо сказала миссис Малфой. — Тогда было не до справедливости. Все искали виновных. Крауч действовал быстро. Он никого не слушал.

Она помолчала.

— Но есть те, кто сомневается, — добавила она. — Андромеда, моя сестра, не верит в его вину. Она знала его с детства.

— Почему она так считает?

Миссис Малфой взяла со столика письмо и протянула мне.

— Прочитай. Здесь она объясняет.

Я взял письмо. Бумага была тонкой, пожелтевшей по краям. Местами чернила выцвели, но буквы ещё можно было разобрать. Почерк был крупным, торопливым — будто Андромеда писала быстро, не давая себе времени на раздумья и поправки.

Я прочитал молча. Один раз, потом перечитал некоторые строки ещё раз. Андромеда писала о Сириусе — о том, что он не умел притворяться, что он потерял всё, когда погибли Поттеры, что она видела его отчаяние.

«Не верь слепо никому — даже Дамблдору», — прочитал я и снова перевёл взгляд на письмо, перечитывая эти строки ещё раз.

Я медленно вернул письмо миссис Малфой. Руки не дрожали — но я сжимал их так сильно, что ногти впились в ладони.

— Вы верите Андромеде? — спросил я.

Миссис Малфой долго смотрела на камин.

— Сириус ненавидел Волан-де-Морта, — сказала она наконец. — Он сбежал из дома, потому что не хотел становиться Пожирателем. Он любил твоего отца. Я не знаю всех деталей — я тогда была занята своей семьёй, своими заботами. Но я склонна верить Андромеде. Она знала его лучше, чем я.

— Получается, правду никто не знает, — сказал я.

— Никто, — подтвердила миссис Малфой.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что ты имеешь право знать, — ответила она. — Все вокруг говорят о героях и злодеях, о Мальчике-Который-Выжил. Но правда может быть сложнее. И люди — сложнее.

— Что мне делать с этим? — спросил я.

— Пока — только знать, — сказала миссис Малфой. — Запомнить. Возможно, когда-нибудь эта информация тебе пригодится.

Я кивнул. Я не спрашивал, что делать дальше — я понял, что сейчас я ничего не изменю. У меня нет доказательств, только слова женщины, которую я вижу второй раз в жизни, и письмо её сестры, которая меня не знает. Но я запомню.

--

Я поднялся в свою комнату. Хэдвиг спала на подоконнике, спрятав голову под крыло. Я сел на кровать и долго смотрел в стену. В голове крутились обрывки разговоров — голос миссис Малфой, спокойный и уставший, слова Андромеды, написанные торопливым почерком.

«Не верь слепо никому — даже Дамблдору».

Я запомнил их.

--

Вечером мы ужинали в малой столовой. Миссис Малфой была спокойна — слишком спокойна. Драко почти не поднимал глаз, водил вилкой по тарелке, едва трогая овощи.

Когда тарелки убрали, я сказал:

— Миссис Малфой, Гермиона и я хотели бы взять с собой несколько книг из вашей библиотеки. Если можно.

Она кивнула:

— Конечно. Можете выбрать что угодно.

Мы пошли в библиотеку. Драко провёл нас в дальнюю секцию, где на полках стояли книги по истории магии, трансфигурации, зельеварению, защите от тёмных искусств и чарам. Обычные учебные пособия и справочники — ничего запретного, ничего опасного.

Гермиона оживилась сразу. Она ходила между стеллажами, проводила пальцами по корешкам, вынимала одну книгу, листала, откладывала в сторону, брала следующую.

— Ты точно всё это прочитаешь? — спросил Драко с сомнением.

— До Рождества, — уверенно ответила Гермиона.

— Даже я столько не читаю, — сказал Драко.

— Вот поэтому у тебя не самый высокий балл по истории магии, — парировала Гермиона.

Драко хотел что-то ответить, но передумал. Только пожал плечами. Я заметил, как он смотрел на неё — недолго, быстро, но внимательно. Она этого не заметила.

Я выбрал несколько книг по защите от тёмных искусств — толстые, с потёртыми корешками, и одну про ядовитые растения, на всякий случай.

Когда мы вернулись в гостиную, миссис Малфой посмотрела на стопку Гермионы.

— Ты много читаешь, — сказала она.

— Это единственный способ узнать больше, — ответила Гермиона.

Миссис Малфой не ответила. Только кивнула.

— Завтра после завтрака вас отвезут на вокзал, — сказала она.

Мы попрощались и разошлись по комнатам.

Перед сном я долго сидел на кровати, сжимая пальцами край одеяла. В голове всё ещё крутились слова Андромеды: «Не верь слепо никому — даже Дамблдору».

Я не знал, что с этим делать. Никаких решений — только информация. Когда-нибудь она может пригодиться.

Я лёг и закрыл глаза. Завтра мы возвращаемся в Хогвартс. А пока — только знать.

Глава 4. В Хогвартс

Утро в Малфой-мэноре началось с тихого стука в дверь. Стук был короткий, вежливый — домовики не позволяли себе громких звуков.

— Завтрак подан, — донёсся приглушённый голос из-за двери.

Я сел на кровати, потёр лицо. За окном ещё не рассвело, небо было серо-синим, почти прозрачным, с едва заметной розоватой полоской на горизонте. В комнате пахло старым деревом и сухими дровами из камина, который прогорел ещё ночью.

Мы позавтракали в малой столовой — быстро, почти молча. Миссис Малфой сидела во главе стола, пила чай и смотрела в окно. Драко ковырял вилкой яичницу, но почти не ел. Гермиона читала за едой — книга лежала рядом с тарелкой, она перелистывала страницы одним пальцем.

— Не опаздывайте, — сказала миссис Малфой, когда мы поднялись из-за стола.

Я поднялся к себе в комнату и быстро собрался. Письмо Андромеды лежало во внутреннем кармане рюкзака. Медальон висел на шее — я его не снимал. Хэдвиг сидела на спинке кровати и ждала, провожая меня взглядом жёлтых глаз.

--

В холле было прохладно. Серый свет из высоких окон ложился на каменный пол. Драко взял чемодан Гермионы, даже не спросив.

— Я сама, — сказала она, но он уже понёс его к выходу. Она вздохнула — коротко, с лёгким раздражением — и пошла следом, прижимая к груди переноску с Живоглотом. Кот внутри недовольно мяукал.

Я подхватил свой чемодан.

В дверях стояла миссис Малфой. Она поправила Драко воротник — жест быстрый, привычный.

— Пиши, — сказала тихо.

— Хорошо, мама, — ответил он, и в его голосе не было обычной колкости.

Она повернулась ко мне:

— Гарри, ты всегда можешь вернуться. В любое время.

Я кивнул. Не знал, что ответить. Горло сжалось, но не от грусти, нет, скорее от неожиданности. От того, что кто-то говорит это не для галочки.

Она перевела взгляд на Гермиону:

— Присматривай за ними.

— Обязательно, — ответила та серьёзно, без тени улыбки.

Миссис Малфой кивнула и ушла вглубь холла, не оборачиваясь. Её шаги затихли где-то за поворотом. Драко секунду смотрел ей вслед, потом взялся за чемодан.

— Идёмте.

--

На улице нас ждала машина. Старый «форд», не новый, но крепкий, с потёртыми сиденьями и запахом старого табака. За рулём сидела Тонкс. Сегодня её волосы были короткими и зелёными — под цвет травы, которая уже начала желтеть.

— Залезайте, — сказала она, повернувшись к нам. — Успеем, не переживайте.

Драко загрузил чемоданы. Я сел рядом с Гермионой, Драко с другой стороны от неё. В салоне было тесновато, но терпимо.

Тонкс вела машину уверенно, лавируя между лондонскими улицами.

— Вы похожи на пингвинов, — сказала она, глядя в зеркало заднего вида.

— Мы не пингвины, — буркнул Драко.

— Конечно, — усмехнулась Тонкс. — Пингвины хотя бы милые.

Драко хотел ответить, но передумал.

--

Кингс-Кросс встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами спешили к поездам, объявления гремели под высокими сводами, пахло кофе и железом. Тонкс припарковалась у входа, помогла выгрузить багаж и, пожелав удачи, ушла — её фигура быстро затерялась в толпе.

— Ну что, идём? — спросил я.

Мы прошли сквозь стену между девятой и десятой платформами. Красный паровоз «Хогвартс-экспресс» стоял на рельсах, пуская в воздух клубы белого пара. По платформе сновали ученики, родители махали на прощание, кто-то плакал, кто-то смеялся.

— Ищем купе, — сказал Драко.

В поезде было шумно. Мы прошли несколько вагонов, прежде чем нашли свободное купе. Гермиона села у окна, я — рядом с ней, Драко — напротив. Она достала книгу и углубилась в чтение, пока мы с Драко смотрели в окно.

Поезд тронулся. Стук колёс, свисток паровоза, чьи-то голоса в коридоре — привычный шум, от которого на душе становилось почти спокойно.

Драко оторвался от окна и посмотрел на Гермиону. Вернее, на кота, который сидел у неё на коленях.

— Как его зовут? — спросил он.

— Живоглот, — ответила Гермиона, не поднимая головы.

— Живоглот? — переспросил Драко. — Странное имя.

— Он сам его выбрал, — ответила Гермиона с лёгкой улыбкой. — Когда поймал и съел мою первую в жизни летучую мышь.

Драко поморщился. Живоглот прищурился, посмотрел на него долгим взглядом, а потом демонстративно отвернулся.

Мы замолчали. За окном проплывали лондонские окраины — серые дома, трубы фабрик, потом поля, зелёные и бескрайние.

— Ты ходил на матчи? — спросил Драко, глядя в окно.

— Какие? — не понял я.

— Квиддичные. Твой отец был ловцом.

Я не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, что сказать.

— В этом году будет чемпионат мира, — продолжал Драко. — Сборная Англии вроде неплохая.

— Я слышал про Айру Уорлока, — сказал я, просто чтобы что-то сказать.

— Уорлок умер в семидесятом, — ответил Драко. — Ты вообще ничего не знаешь о квиддиче?

— Абсолютно ничего, — признал я.

— Я научу, — сказал он. — Нечего позориться.

— На переменах? — уточнила Гермиона, не отрываясь от книги.

— На переменах, — кивнул Драко. — Если ты не против, Грейнджер.

Гермиона подняла голову, посмотрела на него с удивлением, потом снова взялась за книгу.

--

Дверь купе открылась.

На пороге стоял Рон Уизли. Рыжие волосы торчали в разные стороны, на мантии красовалось пятно от шоколада.

— Гарри! — сказал он с улыбкой, но в его голосе что-то дрогнуло — будто он не был уверен, что его обрадуются. — Привет. Тут есть место?

— Садись, — ответил я.

Рон сел рядом с Драко, напротив меня. Он оглядел купе, взгляд на секунду задержался на Драко — словно проверял, безопасно ли тут, — и снова вернулся ко мне.

— Малфой, — сказал он с неприязнью. — Ты не ошибся? Купе слизеринцев дальше по коридору.

— Я знаю, где моё купе, Уизли, — ответил Драко спокойно, даже не глядя на него.

Рон хмыкнул и полез в карман. Достал шоколадную лягушку, развернул, откусил голову. Хруст был слышен даже на фоне стука колёс.

— Как прошло лето? — спросил он.

— Нормально.

— Слышал, ты у Грейнджеров жил, — сказал Рон, покосившись на Гермиону.

— Да, — сказал я. — А потом меня пригласили в гости к Малфоям.

Рон поперхнулся. Лягушка выпала.

— К Малфоям? Ты шутишь?

— Не шучу.

— И как? — Рон подобрал лягушку. — Они тебя не обидели?

— Всё было нормально, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Рон хотел что-то сказать, но тут Живоглот спрыгнул с колен Гермионы. Кот приземлился прямо на Рона, выпустив когти и зашипев.

— Ай! — заорал Рон. Шоколадная лягушка выпала из рук и шлёпнулась на пол. — Твоя тварь, Грейнджер! Убери её!

— Живоглот, нельзя, — строго сказала Гермиона, осторожно снимая кота.

Живоглот фыркнул, вырвался и прыгнул на сиденье рядом с Драко. Тот, нисколько не смутившись, погладил его. Кот громко замурлыкал.

— Мерзкое животное, — буркнул Рон, отряхивая мантию. — Держи его подальше от моей крысы. Она мне от брата досталась, сколько себя помню — столько она с нами.

— Где твоя крыса? — спросил Драко с лёгким интересом, продолжая гладить Живоглота.

— В кармане, — ответил Рон, похлопывая себя по груди. — И пусть этот урод до неё не лезет.

— Урод — твоя крыса, — сказал Драко спокойно. — У этого кота отличный вкус.

— Ах ты…

— Уизли, — перебила Гермиона, не поднимая головы от книги. — Остынь. Живоглот испугался.

— Чего ему пугаться? — возмутился Рон, дёргая мантию. — Я ему ничего не сделал!

— Крыса в твоём кармане шевелилась, — сказала Гермиона. — Коты не любят грызунов. Это инстинкт.

Рон хотел возразить, но передумал. Он молча нагнулся, подобрал с пола шоколадную лягушку, стряхнул с неё пыль и откусил ещё кусок.

В купе снова стало тихо. Только Живоглот мурлыкал на коленях у Драко, да колёса стучали на стыках рельсов.

Дверь снова открылась.

На пороге стояла девочка. Те же рыжие волосы, те же веснушки, те же синие глаза, что и у Рона.

— Джинни, — сказал Рон. — Ты чего ходишь?

— Мама сказала передать, — ответила она тихо, протягивая ему потрёпанный свитер. — Ты его забыл.

Рон взял свитер, помял его в руках, потом сунул на багажную полку.

Джинни перевела взгляд на меня. И покраснела. Сильно — лицо стало почти одного цвета с волосами.

— Привет, — сказала она едва слышно, быстро отвернулась и выбежала.

Дверь захлопнулась. Рон вздохнул с таким видом, будто это происходило каждый день.

— Сестра, — буркнул он.

Я не ответил. Внутри всё сжалось. Не понимал — что это было? Почему она покраснела? Почему убежала?

Драко усмехнулся, но ничего не сказал. Только погладил Живоглота, который давно уже спал у него на коленях.

— Что? — спросил я, заметив его усмешку.

— Ничего, — ответил Драко. — Ты просто очень знаменитый, Поттер. Привыкай.

Я посмотрел на Гермиону. Она снова взялась за книгу, но уголки её губ чуть дрогнули — она явно слышала всё, что происходило.

Я отвернулся к окну. За стеклом уже темнело. Солнце садилось, отбрасывая длинные тени на поля. Небо стало оранжево-розовым, с фиолетовыми разводами у горизонта. Стая птиц прошла над поездом и растаяла в сумерках.

Поезд мягко покачивался, колёса стучали на стыках. Хэдвиг угукнула из клетки, будто подтвердила, что всё правильно, и снова затихла.

Мы ехали на север. В Хогвартс.

Глава 5. Первые ночи и урок геройства

Поезд замедлил ход. За окном уже темнело — лес подступал к самым рельсам, ветки царапали стёкла. Вдалеке мелькнули огни Хогсмидской станции — жёлтые, тёплые, дрожащие в холодном воздухе. Поезд мягко качнулся и замер, выпустив клуб пара. Запахло железом, мокрой корой и угольной гарью.

— Одевайте мантии, — бросил Драко, накидывая свою.

Мы вышли в коридор. Толпа учеников хлынула к выходу — кто-то смеялся, кто-то звал друзей, первокурсники жались к стенкам. В коридоре было тесно и шумно. Рон сунул в карман остатки шоколадных лягушек и, даже не взглянув на нас, исчез в толпе.

— Он всегда такой? — спросил Драко, глядя ему вслед.

— Не знаю, — ответил я. — Мы почти не общались на первом курсе.

— Тебе и не нужно с ним общаться, — заметил Драко и ушёл к слизеринцам.

Гермиона подошла ко мне, поправляя лямку рюкзака.

— Драко прав, — сказала она. — Уизли странный.

— Ты тоже так считаешь? — удивился я.

— Он пытается казаться твоим другом, но при этом ведёт себя грубо с Малфоем. У тебя на глазах, — ответила Гермиона. — Это глупо.

Я промолчал. Она была права.

--

На перроне нас встретил знакомый голос Хагрида:

— Первокурсники — ко мне! Первокурсники, не толпитесь!

Он стоял с фонарём в руке, заслоняя свет своей огромной фигурой. Пар валил из паровоза, смешиваясь с вечерним туманом. Борода его топорщилась во все стороны. От его одежды пахло костром, мокрой шерстью и чем-то звериным — привычные запахи, от которых почему-то легче дышать.

— Поттер! — заорал он, заметив меня. — Рад тебя видеть! Как лето?

— Неплохо, — ответил я. Лето было лучшим из всех, что я помнил. — А у вас?

— Да всё как обычно, — Хагрид почесал бороду. — Заботился о животных. У меня новый петух, золотой, красавец. Только кукарекает почему-то по ночам. Но я привык.

Я чуть улыбнулся:

— Удивительно, что вы вообще спите.

Хагрид рассмеялся — гулко, раскатисто:

— Привык. Чего только не услышишь в лесу по ночам.

Он вдруг посерьёзнел, но ничего не добавил.

— А ты, Гермиона? — Хагрид потрепал её по плечу так, что она чуть не упала.

— Хорошо, спасибо, — ответила она, поправляя мантию. — Рада вас видеть, Хагрид.

— И я тебя, — сказал он тепло.

--

Кареты ждали у дороги, выстроившись в длинную вереницу. Земля под ногами была сухой и твёрдой, присыпана пожухлой листвой. Ночной воздух щипал лицо — пахло осенью, прелыми листьями, сырой землёй. Изнутри карет пробивался мягкий жёлтый свет.

Мы сели внутрь. В карете пахло старой тканью и сухой соломой.

Невилл заглянул внутрь, поколебался секунду, потом решительно сел рядом со мной.

— Привет, — сказал он. Голос звучал твёрже, чем в прошлом году.

Я посмотрел на него внимательнее. Невилл действительно изменился. Лицо похудело, скулы обозначились чётче. Он не крутил в руках край мантии, не прятал глаза. Сидел прямо, смотрел вперёд.

— Выглядишь хорошо, — сказал я.

— Спасибо, — Невилл чуть улыбнулся. — Бабушка сказала, что я должен верить в себя.

— Правильно сказала, — добавила Гермиона. Она говорила тепло, почти мягко — так она разговаривала только с теми, кто ей действительно нравился. — Ты молодец, Невилл.

Он покраснел, но не опустил голову.

Карета тронулась. Колёса стучали по земле, её покачивало на ухабах. Вдалеке показались башни Хогвартса, освещённые тёплыми огнями.

— Странно возвращаться, — сказал я тихо.

— В школу? — спросила Гермиона.

— В мир, где всё сложнее, чем просто жить.

Она помолчала, потом ответила так же тихо:

— Да. Это странно.

Невилл ничего не сказал. Только смотрел в окно на приближающийся замок.

--

В Большом зале всё было как в прошлом году. Тысячи свечей парили под чёрным потолком, отражаясь в золотых тарелках крошечными оранжевыми бликами. Звёзды на потолке мерцали. Воздух был наполнен запахами жареного мяса, свежего хлеба, корицы и мандаринов. Я вдохнул глубже — пахло домом.

Мы заняли места за столом Гриффиндора. Рон уже был там — спорил с Симусом Финниганом о метлах. Невилл устроился рядом со мной — не с краю, как раньше, а посередине лавки. Гермиона расположилась с другой стороны, положив на колени книгу — на всякий случай, если станет скучно.

Профессор Макгонагалл привела первокурсников. Они шли колонной, бледные и испуганные, оглядываясь по сторонам. Джинни Уизли шла в середине — бледная, с высоко поднятой головой. Она не смотрела в нашу сторону.

Дамблдор поднялся из кресла. На нём была синяя мантия с серебряными звёздами. Он поднял руки, и зал замолчал.

— Поздравляю всех с началом нового учебного года, — сказал он. — Надеюсь, летние каникулы были приятными.

Он сделал паузу.

— Прежде чем мы перейдём к распределению, я хочу представить нового профессора. Гилдерой Локхарт займёт должность преподавателя защиты от тёмных искусств.

Человек в бирюзовой мантии поднялся — он словно выплыл из-за стола. Мантия переливалась, сверкала, а от него самого пахло дорогим одеколоном. Он широко улыбнулся и поклонился залу.

— Очень рад быть здесь! — сказал он звонко.

Несколько учениц захихикали. Гермиона едва заметно закатила глаза и тихо сказала:

— Опять какой-то хвастун.

Я не ответил.

— Благодарю, профессор, — сказал Дамблдор. — А теперь — распределение.

Макгонагалл вынесла табурет и старую шляпу. Шляпа запела. Я не вслушивался в слова.

Дамблдор развернул свиток и начал вызывать имена. Когда последний первокурсник получил свой факультет, Дамблдор поднял руки.

— А теперь — да начнётся пир!

Золотые тарелки наполнились едой.

Сразу после того, как появилась еда, я снова почувствовал взгляд. Я поднял глаза. Джинни сидела через несколько мест от меня. Она не ела, не разговаривала — просто смотрела. Когда наши взгляды встретились, она отвела глаза первой, покраснев.

— Она на тебя пялится, — тихо сказала Гермиона, накладывая себе картошку.

— Заметил, — ответил я.

— Весь ужин, — добавил Невилл, не поднимая головы от тарелки.

Рон ничего не замечал — он сражался с куриной ножкой.

Я старался не смотреть в её сторону.

--

После пира, когда мы выходили из Большого зала, я краем глаза увидел, как Джинни отделилась от группы первокурсников. Она сделала шаг в мою сторону, но Рон схватил её за рукав:

— Сюда, Джинни, не отставай.

Она опустила голову и пошла за братом. Но перед тем как скрыться в толпе, бросила на меня короткий взгляд через плечо.

Я ускорил шаг.

--

По пути в башню Гриффиндора лестницы двигались, меняя направление. Несколько первокурсников чуть не заблудились — их пришлось ловить. Невилл стоял впереди, спокойно собирая малышей.

Полная дама зевнула, поправила розовый бант.

— Пароль?

— Счастливого курса, — сказал Невилл.

Портрет открылся. В гостиной горел камин. Пламя плясало, отбрасывая на стены живые, подвижные тени. Пахло дровами и воском. Первокурсники глазели по сторонам.

Я пошёл в спальню. Кровать у окна — как в прошлом году. Рядом Рон, Симус, Невилл. Невилл аккуратно повесил мантию на крючок. В прошлом году он швырял её куда попало. Палочка лежала на тумбочке под рукой — не засунутая в сумку, не спрятанная в карман, а на виду, как у человека, который знает, что она ему пригодится.

Рон скинул мантию на пол, развалился на кровати и достал шоколадную лягушку.

— Хороший год будет, — сказал он, откусывая голову.

— С чего ты взял? — спросил Симус.

— Чувствую, — ответил Рон и зевнул.

Я лёг, повернулся к стене и закрыл глаза.

--

Когда все заснули, я лежал с открытыми глазами. Луна светила в окно, её холодный свет ложился на подушку серебряным прямоугольником. Где-то в замке хлопнула дверь — далеко, глухо. Я смотрел на стену, где трещинка извивалась, как застывшая молния.

В голове крутились мысли о Сириусе Блэке. Человеке, которого я никогда не видел. Который был другом моего отца и сидел в Азкабане за предательство. Нарцисса сказала, что он мог быть невиновен. Письмо Андромеды говорило о том же. Но правду никто не знал.

За окном луна освещала квиддичное поле. Трава пожухла к концу лета, поле выглядело пустынным. Тишина была плотной.

Я закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает меня.

--

Первый учебный день начался с Защиты от тёмных искусств. Мы шли по коридору, и Невилл шагал рядом со мной. В прошлом году он всегда держался чуть позади, будто извинялся за своё присутствие. Теперь он шёл в ногу — плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд направлен вперёд.

В коридоре пахло воском и старым камнем. Где-то внизу хлопнула дверь; чей-то смех прокатился эхом по лестницам, отразился от стен и затих.

Симус Финниган крутил в руках новую палочку.

— Слышали про Локхарта? — спросил он. — Говорят, он всех этих тварей победил. Вон, книжки написал.

— Книжки — это одно, — заметила Гермиона, поправляя сумку. — А как он на деле?

— Узнаем, — буркнул Рон. Он сегодня был особенно мрачным — не выспался, глаза слипались.

Мы вошли в класс. Стены были увешаны портретами самого Локхарта. Он улыбался с каждого — то с лукавым прищуром, то с широкой голливудской улыбкой. Сквозняк из открытого окна шевелил портреты, и они начинали жить своей жизнью — один поправлял галстук, другой приглаживал волосы.

На столах лежали стопки книг с золотым тиснением. Я взял одну, пролистал. Сплошные восхищения и «я справился блестяще».

— Он что, везде себя нарисовал? — спросил я тихо у Гермионы.

— Кажется, да, — ответила она с лёгким раздражением.

Дверь распахнулась. Локхарт влетел в класс в бирюзовой мантии, которая развевалась за его спиной.

— Доброе утро, дети! — он подмигнул нам сразу всем и плюхнулся за учительский стол. — Ваш любимый профессор прибыл! Я — Гилдерой Локхарт. Рыцарь, герой, победитель тёмных сил.

Он обвёл класс взглядом, будто примеряя улыбки на каждого, и задержался на мне чуть дольше.

— В этом году вы узнаете, как справляться с самой опасной нечистью. Но сначала — тест.

Он взмахнул палочкой. Стопки бумаг разлетелись по партам.

— Вы должны ответить на несколько вопросов. Каков мой любимый цвет? Какой подвиг я считаю величайшим? Какую награду я получил от министра магии?

Гермиона подняла руку.

— Профессор Локхарт, разве это не ваша автобиография?

— Моя любимая, — улыбнулся он. — Приступайте!

Я уставился в пустой лист. Вопросы были дурацкими. Я не знал ни любимого цвета Локхарта, ни его любимого подвига. Вместо ответов я написал в углу листа своё имя и отложил перо.

--

Локхарт собрал работы. Бегло пролистал стопку.

— Мисс Грейнджер, ваше знание моей биографии превосходно. Десять баллов Гриффиндору!

Гермиона покраснела и опустила глаза.

— А теперь, — Локхарт хлопнул в ладоши, — приступим к практике! Я принёс в класс кое-кого из тех, с кем можно легко справиться, если знать секрет. Не бойтесь.

Он подошёл к клетке, накрытой пурпурной тканью. Театрально дёрнул за верёвку. Ткань упала.

— Синие корнуэльские пикси! — объявил он.

И в тот же миг клетка распахнулась сама собой. Пикси вырвались на свободу с победным визгом — резким, пронзительным, похожим на звон разбитого стекла. Они разлетелись по классу, как стая взбесившихся стрекоз. Их крылья сверкали на солнце, создавая разноцветные блики на стенах.

Один схватил чернильницу и вылил её на голову Рона. Чёрная жидкость потекла по рыжим волосам, залила воротник. Рон взвыл и схватился за голову. Другой пикси вцепился в люстру и принялся раскачивать её. Третий вырвал страницу из книги Локхарта и принялся рвать её в воздухе.

В классе запахло страхом — острым, едким.

— Не паникуйте! — крикнул Локхарт, взмахнув палочкой. Но заклинание, которое он произнёс, пикси даже не заметили. Один из них подлетел к Локхарту, вырвал у него палочку и швырнул к потолку. Она воткнулась в люстру и застряла там. Профессор взвизгнул и нырнул под стол.

В классе начался хаос. Лаванда Браун завизжала. Дин Томас отбивался портфелем.

Я потянулся к палочке — но в этот момент увидел Невилла.

Он не бегал. Он стоял на месте, сжав палочку в правой руке, и спокойно смотрел по сторонам. Его губы шевелились.

Потом на него налетели сразу трое. Они вцепились в его мантию, повисли на ушах, принялись щипать за шею. Невилл дёрнулся — и на секунду в его глазах мелькнул тот самый старый страх. Но он не побежал. Стиснул зубы, поднял палочку.

— Petrificus Totalus! — голос чуть дрогнул на первом слоге.

Синяя искра ударила в ближайшего пикси. Тот дёрнулся, но не замер. Невилл выдохнул, прицелился снова:

— Petrificus Totalus!

На этот раз молния была ярче. Пикси застыл и с глухим стуком упал на пол. Невилл сбросил с себя остальных и шагнул вперёд. Ещё одно заклинание — и второй пикси замер на лету. Третий повис в воздухе, как маленькая статуэтка.

— Отлично, Невилл! — крикнула Гермиона. Она выскочила из-за парты, подбежала к клетке и распахнула дверцу. — Давай их сюда!

Вдвоём они начали собирать обездвиженных пикси с пола. Я наконец достал палочку и обездвижил одного, который летел прямо на Гермиону.

Но я смотрел на Невилла.

Драко стоял у стены, скрестив руки. Смотрел с удивлением, потом перевёл взгляд на Гермиону.

— Неплохо, Грейнджер, — сказал тихо.

— Ты не помогал, — ответила она.

— А зачем? Вы и сами справились.

Локхарт выбрался из-под стола — мантия помята, волосы растрёпаны.

— Блестяще! Именно так я и планировал!

Рон, вытирая лицо, буркнул:

— Герой под столом. Классика.

--

Я подошёл к Невиллу, когда все выходили из класса.

— Невилл, откуда ты так научился?

Он пожал плечами.

— Тренировался летом.

— Но ты… был другим. Совсем другим.

Невилл остановился. Посмотрел на меня.

— Бабушка сказала, что пора взрослеть. — Он помолчал. — Я не хочу больше бояться.

— И всё?

Невилл чуть улыбнулся:

— Пока всё, Гарри.

Он пошёл дальше, не оглядываясь.

--

За обедом Гермиона села рядом со мной. Книгу она даже не раскрыла.

— Ты видел Невилла? — спросила она негромко.

— Видел, — ответил я, накладывая картошку.

— Petrificus Totalus. С первого раза. Без запинки.

— Со второго, — поправил я. — Первый раз не сработал.

Гермиона нахмурилась, перебирая в памяти.

— А, да. Я и забыла. Но второй раз — идеально. И он не растерялся, когда не вышло. Просто выдохнул и повторил.

Она отломила кусок хлеба, покрутила в пальцах.

— Раньше он бы… растерялся. Начал бы паниковать.

— А сейчас просто взял и сделал, — закончил я.

— И ни секунды сомнения, — добавила она тише. — Ты видел, как он стоял? Плечи расправлены. Палочку держал твёрдо.

Я кивнул.

— Хорошо, что нашёлся хоть кто-то, кто умеет колдовать, — буркнул Рон, вытирая рот рукавом.

Драко сидел за слизеринским столом. Я заметил, как он несколько раз посмотрел в нашу сторону — туда, где сидела Гермиона. Она этого не замечала — она смотрела на Невилла.

А Невилл ел суп. Спокойно, размеренно. Без дрожи. Без оглядки по сторонам.

Что с ним случилось за это лето?

Глава 6. Осенние разговоры

Сентябрь только начался, но в Хогвартсе уже установилась привычная учебная рутина. За окнами замка осень ещё только вступала в свои права: листья на деревьях Запретного леса начали желтеть, по утрам трава серебрилась от росы, а воздух стал прозрачным и холодным. В Большом зале по вечерам зажигали дополнительные камины, и пахло дымом и корицей.

После обеда мы пошли на Зелья. Спустились в подземелье, где было холодно и сыро, пахло сушёными травами и чем-то кислым — этот запах уже въелся в камни за многие годы. Снейп стоял у доски, чёрные глаза прожигали каждого, кто входил. Сегодня он был в особенно мрачном настроении — даже слизеринцы не рисковали перешёптываться. Крэбб сидел тише воды ниже травы, а Гойл вообще спрятал лицо в капюшон мантии.

Мы заняли свои места. Я — рядом с Роном, Гермиона — рядом с Невиллом. Драко на другой стороне класса переглянулся с Крэббом и Гойлом, но ничего не сказал. Панси Паркинсон что-то шептала Миллисент Булстроуд, но при первом же взгляде Снейпа замолчала.

Снейп дождался, пока все рассядутся, и заговорил. Голос его был тихим, но в тишине подземелья звучал как приговор:

— Сегодня мы будем варить зелье от прыщей. Надеюсь, некоторые из вас способны отличить котёл от собственной головы.

Он обвёл взглядом класс и остановился на Невилле. На лице Снейпа заиграла привычная усмешка — он явно ждал, что Невилл снова всё перепутает, как в прошлом году. Я видел это выражение сотни раз: чуть приподнятая бровь, уголок губ, кривящийся в предвкушении.

— Лонгботтом, перечисли ингредиенты.

Весь класс замер. Симус Финниган перестал грызть перо. Дин Томас замер с открытым ртом — казалось, он забыл дышать. Даже Рон отложил шоколадную лягушку, которую достал тайком от Снейпа, и замер с конфетой в руке.

Невилл поднялся. Он делал это спокойно. Без обычной своей дрожи. Я заметил, как он поставил ноги ровно, расправил плечи и посмотрел прямо на Снейпа — не в пол, не в окно, не на свои ботинки. В прошлом году он бы запинался и краснел, крутил край мантии, сжимал палочку так, что та хрустела. Сейчас — нет. Стоял ровно, дышал спокойно. Даже пальцы не дрожали.

— Сушёная крапива, змеиные клыки, корень мандрагоры в порошке, — перечислил он чётко, словно читал лекцию. — Воду нужно добавлять не сразу, а после того, как смесь нагреется, но не закипит. Иначе зелье свернётся и станет ядовитым.

Гермиона вытаращила глаза — она явно не знала про воду, это было видно по её лицу. Снейп приоткрыл рот и тут же закрыл. Он не ожидал такого. Никто не ожидал.

— Откуда ты... — начал он, и в его голосе не было насмешки. Только удивление. Редкое, почти неуловимое.

— Из книги «Скрытые свойства растений», параграф о корне мандрагоры, страница восемьдесят семь, — закончил Невилл тихо, но чётко.

Тишина в классе стала абсолютной. Я слышал, как скрипнула парта, когда Драко подался вперёд. Гойл открыл рот и забыл его закрыть. Панси Паркинсон перестала шептаться и уставилась на Невилла, как на привидение.

— Два балла Гриффиндору, — процедил Снейп, словно эти слова вырывали у него с мясом, и резко отвернулся к доске. Его плащ взметнулся, как крыло летучей мыши.

Никто не зааплодировал. Это было слишком неожиданно. Драко удивлённо поднял бровь, Панси Паркинсон сжала губы и что-то прошептала Миллисент Булстроуд. А Гермиона... Гермиона коротко улыбнулась Невиллу, и в её улыбке было что-то вроде гордости.

Невилл сел и спокойно раскрыл тетрадь. Я заметил, что он больше не крутил палочку в руках нервно, как раньше. Она лежала на парте прямо, под рукой.

Снейп начал объяснять рецепт, но я почти не слушал. Я смотрел на Невилла.

Что с ним случилось?

--

После зелий мы вышли в коридор. За окнами замка уже темнело — дни становились короче, и солнце садилось раньше. Мы прошли мимо высокого окна, и я увидел, как последние лучи заката окрашивают верхушки Запретного леса в багровый цвет. Где-то вдалеке кричала сова.

Я свернул за угол первым и почти столкнулся с Джинни Уизли. Она стояла у стены, прижав к груди стопку учебников, и смотрела в пол. Её рыжие волосы были собраны в хвост, на мантии красовался значок Гриффиндора. Она выглядела так, будто ждала кого-то — или пряталась.

— Извини, — сказал я, отступая на шаг.

Она подняла голову. И покраснела. Густо, до корней волос. Краска залила щёки, шею, даже уши стали розовыми. Она сжимала книги так, что побелели костяшки пальцев.

— Ничего, — ответила она тихо, но не уходила.

— Слушай, — я сам не знал, зачем это говорю, — почему ты постоянно на меня смотришь?

Джинни замерла. Открыла рот, закрыла. Покраснела ещё сильнее.

— Я не… — начала она, но запнулась.

— Джинни, я заметил. Ты часто смотришь на меня. Я не против, просто… почему?

Она опустила глаза в пол.

В этот момент из-за угла вывернул Рон. Он застыл, глядя на нас. Скверная улыбка скривила его губы, он скрестил руки на груди и прислонился к стене.

— Джинни, отойди от него, — сказал он недовольно.

— Рон, не лезь, — ответил я.

— Она всё лето о тебе говорила, — буркнул Рон, отводя глаза. — Мать уже устала слушать. Она на тебя запала, понял?

Джинни закрыла лицо руками и выбежала. Её книги так и остались лежать на подоконнике — она выронила их, когда закрывала лицо, и убежала с пустыми руками.

Рон проводил её взглядом, потом посмотрел на меня.

— Чего? — спросил он.

— Мог бы и помягче, — сказал я.

Рон махнул рукой и пошёл в сторону башни.

Я остался стоять в коридоре. Взгляд упал на книги Джинни — они так и лежали на подоконнике. Я взял одну, перелистнул. Учебник по трансфигурации. На полях — мелкие рисунки: сердца, цветы. И чьё-то имя, зачёркнутое так старательно, что ручка порвала страницу. Но я всё равно разглядел — своё.

Я положил книгу обратно. Не стал ничего говорить.

--

Вечером в гостиной Гриффиндора горел камин. Красные кресла были расставлены привычным кругом, несколько первокурсников играли в карты у окна. За окном давно стемнело, и только луна освещала квиддичное поле.

Гермиона сидела рядом со мной и читала — ту же книгу, что и вчера, толстый фолиант из библиотеки Малфой-мэнора.

— Как ты думаешь, что с Невиллом? — спросил я.

Гермиона отложила книгу, но не закрыла — оставила раскрытой, прижав пальцем страницу, будто боялась потерять место.

— Я думаю, он много работал над собой всё лето, — ответила она серьёзно. — Такое не случается за один день.

— За одно лето?

— Если очень захотеть — можно многое изменить, — она наконец убрала палец и закрыла книгу. — Особенно когда понимаешь, что дальше так жить нельзя.

— Ты веришь в это?

— Я верю в Невилла, — ответила Гермиона. — Он всегда был храбрым, просто не показывал этого.

Я не ответил. Она снова взяла книгу.

Я повернулся к камину и долго смотрел на огонь. За окнами гостиной темнело. Сентябрьский вечер был прохладным и тихим — будто замок затаил дыхание перед чем-то важным.

--

Мы уже привыкли к расписанию. Сдали несколько домашних заданий по трансфигурации и даже успели поругаться с профессором Гилдероем Локхартом — он требовал, чтобы мы запоминали даты его подвигов, а не заклинания.

— Он идиот, — сказала Гермиона после очередного урока, когда мы выходили из класса. — Я читала его книги. Там сплошные преувеличения.

— Только сейчас поняла? — усмехнулся Драко, проходя мимо. — Локхарт ни разу не делал ничего из того, что описал. Его секрет — в обаянии и чужих заслугах.

Гермиона посмотрела на него с удивлением.

— Откуда ты знаешь?

— Мать знает, — ответил Драко и ушёл, не оборачиваясь.

Рон, который шёл рядом, скривился.

— Конечно, Малфои всё про всех знают. Особенно про то, как обманывать.

Гермиона ничего не ответила. Только пожала плечами.

Рон хмыкнул, сунул руки в карманы и пошёл дальше.

--

В конце октября я начал замечать странные вещи. У Гермионы пропала книга — та самая, по истории Хогвартса, которую она взяла у Малфоев. Она перерыла всю спальню, заглянула под каждую кровать в гостиной Гриффиндора, но нашла только засохшую конфету и чей-то носок.

— Куда она могла деться? — расстроенно сказала Гермиона. — Я её даже не дочитала. И она ведь не моя — я её у Малфоев взяла.

— Может, оставила в библиотеке? — предположил я.

— Я бы запомнила.

— Тогда в классе.

— Я везде посмотрела, — она вздохнула и провела рукой по лицу. — Придётся сказать Драко. Он подумает, что я книгами разбрасываюсь.

Я промолчал, но внутри засело беспокойство. Гермиона никогда не теряла вещи.

Потом у Гермионы пропала заколка. Она очень любила эту заколку — серебряную, с маленьким сапфиром. Подарок мамы на день рождения. Носила её почти каждый день. А в одно утро её не стало.

Гермиона обшарила весь рюкзак, вытряхнула все книги, перерыла спальню — но заколка исчезла.

— Это уже не смешно, — сказала она, и в голосе её впервые послышалась не досада, а тревога. — Книгу ещё можно потерять, но заколка просто так из рюкзака не выпадает.

— Может, ты её сняла и забыла где?

— Я не снимала, — отрезала она. — И вообще, я ничего не забываю, Гарри.

Я посмотрел на неё внимательнее. Она была раздражена — я видел это по тому, как она сжимала перо, как подрагивала её бровь, — но не напугана. По крайней мере, пока.

--

За два дня до Хэллоуина мы с Гермионой сидели в библиотеке. Она читала книгу по травологии, я пытался закончить эссе по зельям. В библиотеке было тихо — только шелест страниц, редкое покашливание мадам Пинс да тиканье старых часов на стене. Свет от настольных ламп падал жёлтыми кругами на столы, оставляя углы в полумраке.

Я услышал шаги. Поднял голову.

Джинни Уизли стояла у нашего стола. Она сжимала в руках перо и смотрела на нас — вернее, на Гермиону. Взгляд был колючим и недобрым. Я никогда не видел у неё такого лица.

— Можно сесть? — спросила она.

— Конечно, — ответила Гермиона, отодвигаясь.

Джинни села напротив меня. Она не достала книг, не открыла тетрадь. Просто смотрела. Сначала на меня, потом на Гермиону. Потом снова на меня.

— Вы всё время вместе, — сказала она наконец.

— Мы учимся, — ответила Гермиона. — Гарри помогает мне с травологией, я ему с зельями.

— У вас всегда есть про что поговорить, — Джинни скрестила руки на груди.

Я не понял, к чему она ведёт.

— Джинни, ты в порядке? — спросил я.

— В полном, — ответила она, но голос дрожал. — Просто интересно, как это — быть лучшей подругой Гарри Поттера.

Гермиона подняла бровь, но промолчала.

— Ты ему и книжки выбираешь, и везде вместе ходите, — продолжила Джинни. — Удобно, правда?

— Что ты несёшь? — резко спросил я.

— Ничего, — Джинни встала. — Забудь.

Она ушла, не оглядываясь. Её шаги гулко отдавались в тишине библиотеки.

Гермиона посмотрела на меня.

— Что это было?

— Не знаю, — ответил я.

--

На следующий день я увидел, как Джинни пыталась поговорить с Гермионой в коридоре. Она дёрнула её за рукав, когда мы шли к выходу из Большого зала. Вокруг сновали ученики, кто-то толкнул Джинни, но она не обратила внимания.

— Подожди, — сказала Джинни.

Гермиона остановилась.

— Что ты хочешь?

— Ты ему нравишься? — спросила Джинни прямо.

— Кому? — не поняла Гермиона.

— Гарри.

Гермиона удивлённо подняла бровь.

— Мы друзья. С чего ты взяла…

— Не ври, — перебила Джинни. — Я вижу, как вы вместе ходите.

— Мы просто друзья, — Гермиона говорила спокойно, но в голосе появились металлические нотки. — И вообще, это не твоё дело.

— Моё, — Джинни повысила голос. — Я… — она запнулась.

— Ты что? — спросила Гермиона.

В этот момент из-за угла вышел Рон. Он увидел сестру, скрестил руки на груди. На его лице было написано раздражение.

— Джинни, ты опять к Грейнджер пристаёшь?

— Ничего я не пристаю, — буркнула она.

— Всё ты пристаёшь, — сказал Рон. — Отстань от неё. Позоришься только.

— Заткнись, Рон, — сказала она тихо, но зло.

— А нечего людей дёргать, — ответил брат.

Джинни посмотрела на Гермиону. В её глазах стояли слёзы, но лицо было злым.

— Какая ты везучая, — сказала она. — Сидишь с ним на уроках. И у тебя есть всё.

Она развернулась и почти побежала прочь. Её рыжий хвост мелькнул в толпе и пропал.

Гермиона хотела пойти за ней, но я остановил её.

— Не сейчас, — сказал я.

— Ей плохо, — ответила Гермиона. — Она не злая, просто…

— Просто глупая, — закончил Рон. — Не обращай внимания.

Гермиона посмотрела на него с укоризной, но ничего не сказала.

--

Пришёл Хэллоуин.

В Большом зале было особенно торжественно. Тысячи тыкв парили под заколдованным потолком, освещая зал тёплым оранжевым светом. Живые летучие мыши порхали между свечами, а из углов доносились записанные заклинаниями жуткие звуки: скрип дверей, завывание ветра, далёкий хохот.

Мы заняли места за столом Гриффиндора. Гермиона читала книгу — уже другую, не ту, что пропала. Рон наворачивал жареную картошку. Джинни сидела на пару мест дальше. Я заметил, что она почти ничего не ест. Бледная, под глазами круги. Она не смотрела на нас — вообще ни на кого не смотрела. Просто сидела и крутила в руках край мантии.

— Что с ней? — спросил я у Рона.

— Сама не знает, — буркнул он, жуя.

Дамблдор поднялся из-за стола, и зал замолчал.

— Поздравляю всех с Хэллоуином, — сказал он, и голос его разнёсся по залу.

Он поднял бокал.

— А теперь — да начнётся пир!

Тарелки наполнились едой.

После ужина мы вернулись в гостиную. В камине горел огонь, пахло дровами и воском. Первокурсники уже разошлись по спальням, старшекурсники сидели по углам — кто с книгой, кто с домашним заданием.

Гермиона устроилась в кресле у огня и снова взялась за чтение. Рон расположился на диване и принялся доедать конфеты, оставшиеся с пира.

Я присел рядом с Гермионой.

— Как ты думаешь, что с Джинни? — спросил я тихо.

— Не знаю, — ответила она, откладывая книгу. — Она странно ведёт себя в последнее время. Но я не могу её ни о чём спросить — она сразу срывается.

— Рон сказал, она влюблена в меня.

Гермиона посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Это было очевидно, Гарри.

— И что мне делать?

— Ничего, — она пожала плечами. — Просто не обращай внимания. Само пройдёт.

Я кивнул. Мы помолчали. В камине треснуло полено.

--

Утром первого ноября я проснулся от криков. В гостиную вбежала Лаванда Браун. Её лицо было белым, глаза расширены от страха.

— Там! В коридоре! Кошка! На стене написано!

Мы выскочили наружу. Коридоры встретили холодом и запахом сырого камня. Где-то капала вода. Факелы горели тускло. На втором этаже, в луже воды, лежала окаменевшая кошка миссис Норрис. Она была жёсткая, как статуя, глаза стеклянные.

А над ней на стене было выведено:

«ТАЙНАЯ КОМНАТА СНОВА ОТКРЫТА. ТРЕПЕЩИТЕ, ВРАГИ НАСЛЕДНИКА».

Филч стоял на коленях, обхватив кошку, и рыдал. Его всхлипы разносились по коридору, отражаясь от каменных стен.

Дамблдор пришёл — тихо, быстро, словно уже знал. Он тихо сказал Филчу несколько слов, положил тяжёлую, тёплую руку ему на плечо и мягко увёл прочь, подальше от взглядов и шёпота.

Я смотрел то на окаменевшую кошку, то на надпись, то на лица учеников. Кто-то дрожал от страха, кто-то шептал, прикрывая рот ладонью, а кто-то просто застыл, не в силах отвести взгляд.

— Это только начало, — сказал я тихо.

Гермиона ничего не ответила. Только кивнула.

Глава 7. Голос из стены

После Хэллоуина Хогвартс изменился. Коридоры, которые раньше звенели смехом и криками, теперь казались притихшими. Воздух стал тяжелее — не от холода и сырости, а от страха, который висел над замком, как грозовая туча. Факелы горели тусклее обычного, пламя вздрагивало от сквозняков, отбрасывая на каменные стены длинные, искажённые тени. По утрам трава хрустела под ногами, ноябрьский холод пробирал под мантию и цеплялся за кожу — даже тёплая мантия не спасала. Я чувствовал, как страх сжимает грудь, но старался не подавать вида.

Первокурсники жались к старшим, ходили группами по три-четыре человека. Никто не смеялся в полный голос — только перешёптывались, оглядываясь через плечо. В Большом зале за завтраком запах жареного мяса и свежего хлеба смешивался с чем-то другим — с тревогой. Она висела в воздухе, оседала на камнях, застревала в горле.

— Говорят, Наследник вернулся, — услышал я за спиной. Голос был тихим, почти умоляющим.

— Моя мать сказала, что в прошлый раз погибла девушка, — ответил другой, и в нём слышался ужас.

Я крепче сжал вилку. Гермиона сидела бледная, даже веснушки стали заметнее на белой коже. Она не притронулась к еде — просто крутила в пальцах кусок хлеба, кроша его в мелкую труху. Рон накладывал яичницу, но даже он не шутил.

— Не обращай внимания, — сказал он, заметив мой взгляд. — Просто страшилки.

Но в его голосе не было уверенности. Он жевал быстро, почти не глядя в тарелку, и то и дело оглядывался на входную дверь.

Я ничего не ответил. Только смотрел на свою тарелку и слушал, как стучит сердце.

--

После завтрака я шёл по коридору третьего этажа. За окнами замка светало медленно, нехотя — ноябрьское утро было серым, и мелкий дождь барабанил по каменным подоконникам. В коридоре пахло сыростью, холод пробирал даже сквозь мантию.

Я заметил Филча. Он стоял у высокого окна, сгорбившись, и смотрел на пустой двор. Его руки, обычно занятые шваброй или ведром, сейчас безвольно висели вдоль тела. Рядом с ним не было миссис Норрис — кошка всё ещё лежала окаменевшая в больничном крыле. Без неё Филч казался меньше, старше, потеряннее. Его лицо, обычно злое или раздражённое, сейчас было просто усталым.

Я хотел пройти мимо, но он повернулся. Увидел меня. В его глазах мелькнуло что-то — злость? боль? отчаяние? Он ничего не сказал. Просто смотрел. А потом развернулся и медленно пошёл прочь, тяжело ступая по каменному полу.

Меня кольнуло что-то в груди — жалость, которую я не привык испытывать к Филчу. Но сейчас он напоминал человека, у которого отняли единственное, что он любил.

Я пошёл дальше.

--

Джинни Уизли я заметил ближе к вечеру.

Она стояла в конце пустого коридора на третьем этаже. Свет факелов падал на её лицо жёлтыми бликами, но не согревал — только подчёркивал тени. Опускающиеся плечи, напряжённая спина. Она прижимала к груди стопку учебников так крепко, будто боялась их уронить.

Я остановился в нескольких шагах. Она не двигалась. Не оборачивалась. Просто стояла и смотрела перед собой — туда, где коридор уходил в темноту. В этой неподвижности было что-то неестественное, пугающее — будто она забыла, зачем сюда пришла.

Я шагнул ближе.

— Джинни? — окликнул я тихо.

Она вздрогнула — но не сразу, а спустя секунду, будто звук моего голоса добирался до неё слишком долго. Повернула голову медленно, через силу, как кукла с заржавевшим механизмом.

Я не узнал её. Кожа бледная — ещё бледнее, чем на Хэллоуин. Не просто белая, а какая-то серая, будто из неё выкачали всю жизнь. Под глазами залегли тени — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Губы потрескавшиеся, сухие, с запёкшейся кровью в уголках. Волосы, обычно ярко-рыжие, как медь на солнце, висели тусклыми, безжизненными прядями.

У меня кольнуло под ложечкой.

— Ты в порядке? — спросил я.

— А? — переспросила она. Голос был севшим, хриплым, будто она неделю не пила воды. — Да. Всё хорошо.

— Ты плохо выглядишь. Может, тебе в больничное крыло?

— Я сказала... — она зажмурилась, потерла лоб свободной рукой. — Всё хорошо.

— Джинни...

— Я сказала — всё хорошо! — её голос сорвался на крик. Резкий, как треск ломающегося стекла. Он ударил по ушам и эхом разнёсся по пустому коридору, отражаясь от каменных стен.

Она отвернулась и почти побежала прочь. Учебники прижаты к груди, волосы разметались. Через секунду она уже скрылась за поворотом. Только стук каблуков ещё несколько мгновений отдавался в тишине, а потом стих.

Я замер на месте. В груди колотилось сердце. В ушах всё ещё звенело от её крика.

В коридоре снова стало тихо. Только факелы потрескивали. И где-то капала вода — мерно, бесконечно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного.

Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Но я не понимал — что.

--

На уроке истории магии профессор Биннс парил над кафедрой, как обычно. Сквозь его прозрачное тело была видна классная доска. Пахло пылью и старостью — как от давно не открытой книги. Его монотонный голос рассказывал о восстании гоблинов, но сегодня никто не слушал. Все ждали другого.

Кто-то из учеников поднял руку и спросил про Тайную комнату.

Биннс замер. Его пустые глаза медленно обвели класс.

— Легенда о Тайной комнате существует уже тысячу лет, — произнёс он своим бесцветным голосом.

В классе стало тихо. Перья замерли в руках.

— Салазар Слизерин поссорился с остальными основателями. Он считал, что в Хогвартс не должны принимать маглорождённых. Гриффиндор, Когтевран и Пуффендуй были против. Тогда Слизерин покинул школу. Перед уходом он создал Тайную комнату и спрятал внутри чудовище. Только истинный Наследник Слизерина может открыть комнату и выпустить чудовище.

— А что за чудовище? — спросил кто-то с задней парты. Голос был испуганным, почти детским.

Биннс повернул голову медленно, с тихим скрипом.

— Это неизвестно, — ответил он. — Никто, кто видел чудовище Тайной комнаты, не выжил.

По классу пронёсся испуганный шёпот. Я заметил, как несколько человек украдкой посмотрели в мою сторону. Я привык к таким взглядам. «Мальчик-Который-Выжил» всегда был на виду.

Я отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь.

--

После урока я заглянул в библиотеку.

Гермиона сидела в дальнем углу, заваленная стопками пожелтевших газет. Свет от настольной лампы падал жёлтым кругом на её лицо, высвечивая мелкие веснушки и глубокие тени под глазами. Она не подняла голову, когда я подошёл, — только пальцы, испачканные старой краской, на секунду замерли над очередной страницей.

— Что ты ищешь? — спросил я.

Она подняла взгляд. Быстрый, колючий. Но увидев меня, чуть расслабилась.

— Всё, что связано с Тайной комнатой, — ответила она глуховато. — Должно же быть что-то, чего мы не знаем.

Я сел напротив.

— И что нашла?

Она вздохнула — тяжело, всей грудью, и отложила очередную газету.

— Пока ничего, — сказала она. — Короткие заметки. «Произошёл несчастный случай. Студентка погибла. Студент исключён». Ни имён, ни подробностей.

— Может, это всё не имеет значения?

Она резко подняла на меня глаза.

— Имеет, Гарри. Просто мы ещё не нашли нужную заметку.

Она снова опустила глаза к газете. Я понял, что разговор закончен.

Я встал, кивнул и пошёл к выходу. У двери оглянулся. Она сидела всё в той же позе, согнувшись над пожелтевшими страницами, и жёлтый свет лампы делал её старше, чем она была.

--

После обеда я шёл по коридору. За окнами уже темнело — ноябрьские дни были короткими. В коридоре пахло воском и холодным камнем.

Я свернул за угол и почти столкнулся с Драко.

Он шёл один — без Крэбба и Гойла. Это было странно: обычно эти двое торчали за его спиной, как две большие тени. Драко выглядел нервным: брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, на лбу выступила испарина. Он то и дело оглядывался через плечо.

Увидев меня, он вздрогнул.

— Поттер, — сказал он тихо.

— Малфой, — ответил я.

Мы постояли молча. Вокруг никого не было — только холодные каменные стены, тусклые факелы и далёкое эхо чьих-то шагов.

— Ты слышал про Наследника? — спросил он. Голос его был приглушённым, почти шёпотом.

— Все слышали.

Он помялся. Посмотрел на стены, на пол, снова на меня.

— Снейп говорил мне кое-что, — сказал он наконец. — Он сказал, что Тайную комнату может открыть только настоящий Наследник Салазара Слизерина.

Я хотел спросить, по какому признаку его узнают, но вдруг...

Голос. Тихий, шипящий, он шёл из стены. Из трубы. Я не понимал слов, но чувствовал их холод, их злобу, их голод.

…убить… время пришло…

Я замер. Волосы на затылке встали дыбом.

— Ты слышишь? — спросил я. Голос мой прозвучал чужим.

— Что? — Драко нахмурился. — Я ничего не слышу.

— Голос. Из стены. Из трубы.

Драко прислушался. Пожал плечами.

— Нет. Тебе показалось.

— Не показалось.

И я повторил то, что услышал. Я не знал, зачем это делал. Я просто открыл рот, и слова вышли сами — горловые, шипящие, чужие.

Шипение разнеслось по коридору.

Драко отшатнулся. Его лицо побледнело мгновенно. Мы застыли, глядя друг на друга, и тишина между нами стала тяжелее любого крика.

— Ты... ты говоришь на змеином языке, — выдохнул он. Голос его сорвался, стал тонким, почти детским.

Я сам не понял, что сделал. В горле пересохло. Мне стало противно от собственного голоса — чужого, скользкого, будто не я это сказал.

— Говорят, что только Наследник Слизерина может говорить со змеями, — Драко смотрел на меня расширенными глазами. — Ты змееуст, Поттер.

— Я не Наследник, — сказал я спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Драко перевёл дыхание. Провёл рукой по лицу — я заметил, как дрожат его пальцы.

— Поттер... слушай, — заговорил он быстро, слова наскакивали друг на друга, будто он боялся, что его перебьют. — Никому не говори, что ты змееуст.

— Почему?

— Потому что все подумают, что это ты открыл Тайную комнату. Змееустство — редкий дар. А Наследника Слизерина всегда считали змееустом.

Он замолчал. Мы оба знали, что будет, если кто-то узнает.

— Я никому не скажу, — ответил я.

Драко кивнул. Кивнул несколько раз, быстро, нервно.

— Мне надо идти, — сказал он. — Я напишу матери.

Он развернулся и почти побежал прочь.

Я остался один. Смотрел на стену, откуда шёл голос. На трубу. На факелы.

В груди колотилось сердце. Пальцы дрожали.

--

Два дня Драко избегал меня. В Большом зале он садился спиной к нашему столу, в коридорах сворачивал при виде меня. Крэбб и Гойл снова были с ним, но выглядели растерянными — переглядывались, пожимали плечами, но ничего не спрашивали.

А потом, на третий день, он подошёл сам.

Я шёл из библиотеки, когда он шагнул из-за угла. Один. Без своей свиты. В пустом коридоре его шаги звучали громко и одиноко.

— Поттер, — сказал он тихо. Не смотрел мне в глаза. Смотрел куда-то в стену, в пол, в пустоту.

Я остановился.

— Я написал матери, — он говорил быстро, слова наскакивали друг на друга, будто он боялся, что его перебьют. — Спросил про Тайную комнату.

— И что она сказала?

Драко наконец поднял взгляд. В его глазах было что-то новое — не страх, не злость. Что-то тяжёлое, что он нёс в себе несколько дней и сейчас выкладывал передо мной, как ношу.

— Она не знает, кто открыл комнату. Но она сказала... — он запнулся, сжал губы так, что они побелели. — Будь осторожен. Ты. Лично ты.

— Почему? — спросил я. Голос прозвучал хрипло.

— Не знаю, — он пожал плечами и резко отвернулся. — Но она редко даёт советы просто так.

Он ушёл. Быстро, почти бегом. Его шаги затихали в конце коридора, пока не растворились совсем.

Я остался один.

Тишина навалилась — тяжёлая, густая. Даже факелы, казалось, горели тише.

Слова Драко крутились в голове, застревали, не отпускали. «Будь осторожен. Ты. Лично ты».

Почему?

В груди колотилось сердце. Пальцы дрожали. Я сунул руки в карманы, сжал их в кулаки, но дрожь не проходила.

Теперь я знал две вещи.

Голос из стены слышу только я.

И я могу говорить на языке змей.

Я стоял в пустом холодном коридоре, под мигающими факелами, и смотрел на стену, откуда вчера пришёл голос. И вдруг понял, что даже собственное тело кажется мне чужим.

Я не знал, что страшнее — голос, которого никто не слышит, или то, что этот голос говорил на языке, который я не должен был знать.

Глава 8. Тишина перед.

Шла вторая неделя ноября. Хогвартс встретил её хмурым небом и холодом, от которого не спасала даже тёплая мантия.

На улице стояла осень. А в замке повисла такая тишина, что слышно было, как где-то в трубах капает вода — редкие, тяжёлые капли, будто отсчитывающие секунды.

Я просыпался в холодном поту, вслушиваясь в темноту. Рядом мирно сопел Рон. От этого привычного, почти будничного звука становилось только страшнее: будто нормальная жизнь шла где-то совсем рядом, а меня от неё отделяла невидимая стена. Во рту пересыхало, язык казался чужим. Что, если я говорил во сне? Что, если из меня вырвались эти шипящие звуки — и кто-то слышал?

Я садился на кровати, обхватывал колени ледяными пальцами и смотрел в темноту. В голове крутилось одно и то же: я слышу голос из стены. Я могу говорить на змеином. И я боялся самого себя. Не Наследника. Себя.

В Большом зале за завтраком было тихо. По замку ползли слухи: Наследник Слизерина вернулся. Кто-то шептал, что в прошлый раз погибла девушка. Первокурсник с рыжими волосами за соседним столом ковырял ложкой в тарелке, почти не притрагиваясь к еде. Он был бледен, но не дрожал — будто страх уже успел превратиться в усталость.

Кто-то уронил вилку. В тишине Большого зала этот звук прозвучал неожиданно громко. Несколько человек вздрогнули. Потом быстро успокоились — но уже не разговаривали.

Рон сидел, уставившись в одну точку. Ложка замерла на полпути ко рту. Он смотрел на неё, не моргая, будто забыл, зачем она нужна. Потом медленно поставил обратно и отодвинул тарелку.

— Слушай… — начал я.

— Хотел сказать «не обращай внимания»? — перебил он, не глядя на меня. — После того, что рассказал Биннс… про девушку… я уже не знаю. — Он наконец поднял глаза. — Кошка окаменела. И никто не знает, почему. Кто следующий? Ещё одна кошка? А если человек?

Он откинулся на спинку лавки и скрестил руки на груди. В Большом зале было тяжело дышать.

Я сидел между Роном и Гермионой, слушал эту тишину и думал: я знаю, что голос был. Я его слышал. Но сказать не могу.

Гермиона сидела неподвижно, положив руки на колени. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем — она не сделала ни глотка. Лицо было задумчивым, но не испуганным. Она просто смотрела куда-то перед собой, просчитывая варианты, ища выход.

Я перевёл взгляд на профессорский стол. Макгонагалл выглядела уставшей: она не прикасалась к еде, только поднесла чашку к губам и тут же поставила обратно. Снейп ел механически, будто не чувствуя вкуса. Локхарт жевал с аппетитом, жестикулировал, пытался шутить — никто не улыбнулся. А Дамблдор, казалось, вообще не замечал происходящего: он смотрел куда-то вдаль и покусывал кончик пера.

На доске объявлений всё ещё висело расписание квиддичных матчей. На него никто не смотрел.

За слизеринским столом Драко сидел прямо, но напряжённо — как натянутая струна. Он не поднимал глаз, но спина оставалась ровной. Он боялся, но не показывал этого. Крэбб и Гойл ели как обычно — может, чуть медленнее, но без особых переживаний. Они то и дело переглядывались, скорее недоумённо, чем испуганно. Остальные слизеринцы перешёптывались вполголоса, но в их голосах не было страха. Скорее любопытство. Или просто желание поговорить о чём-то новом.

А в дальнем конце стола Гриффиндора я заметил Джинни. Она сидела неподвижно, перед ней стояла полная тарелка. Пальцы теребили край мантии так сильно, что нитка вот-вот должна была лопнуть. Бледная, с синими тенями под глазами, она будто не замечала никого вокруг.

Я хотел подойти к ней после завтрака, но в толпе потерял её из виду.

После завтрака я поймал взгляд Драко. Короткий, быстрый. В нём не было ни насмешки, ни злости — только усталость и страх. Он отвернулся первым. И едва заметно кивнул. Мы не сказали друг другу ни слова. Но я понял: он тоже боится. И он тоже не знает, кто это делает.

После того завтрака дни потянулись серые и одинаковые. В Большом зале по-прежнему было тихо, в коридорах эхо разносило редкие шаги, а в воздухе висело то самое напряжение, которое не проходило даже во сне. Страх притупился, но тишина осталась. Люди перестали вздрагивать от каждого шороха, но говорить громко всё равно не решались. И это стало привычным фоном.

А потом однажды после обеда, когда я шёл из библиотеки, Гермиона выследила меня в коридоре.

Она вышла из-за угла так внезапно, что я не успел свернуть. Остановилась, уперев руки в бока. Взгляд у неё был такой, что нотация казалась неизбежной.

— Почему ты меня избегаешь? — спросила она. В руках она держала стопку книг — такие тяжёлые, что пальцы побелели. — Я не могу понять, Гарри. Ты что-то скрываешь.

— Ничего, — сказал я, отводя взгляд. Я смотрел куда угодно — на каменный пол, на трещины в стене, на факелы, которые горели слишком ярко, — только не на неё.

— Не ври мне, — голос её стал жёстче, почти как у Макгонагалл. Она шагнула ближе, и я почувствовал запах старых книг и чернил, въевшихся в её мантию. — Ты сам не свой, Гарри. И я хочу знать почему.

Я молчал. В горле пересохло. Я не мог сказать ей правду — про голос из стен, про змеиный язык, про то, что я боюсь самого себя.

— Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто-то ещё пострадает, — сказала она, перехватывая книги поудобнее. Одна из них, самая толстая, с золотым тиснением, съехала вниз, и Гермиона прижала её подбородком, чтобы не упала. — Мы должны что-то делать.

— Что мы можем сделать? — спросил я, наконец поднимая глаза. — Пусть учителя разбираются.

— Учителя ничего не делают! — Её голос дрогнул, но не сломался. — Кошка окаменела. А они просто сидят и ждут. Даже объяснений никаких.

Она говорила быстро, убеждённо, почти не дыша. Я чувствовал, как внутри поднимается раздражение — не на неё, а на всю эту ситуацию, на то, что я не могу рассказать ей всё.

— И что ты предлагаешь? — спросил я. Голос прозвучал глуше, чем я хотел.

— Я наткнулась на рецепт Оборотного зелья, — она понизила голос, оглянулась по сторонам. В коридоре никого не было, но она всё равно говорила шёпотом, будто стены могли подслушать. — Если мы превратимся в кого-то из слизеринцев и проникнем в их гостиную… мы сможем узнать, что они знают. Может, выясним, кто Наследник.

Я покачал головой. Идея казалась безумной.

— Зачем? — спросил я. — Может, не надо лезть туда, куда не просят?

— Потому что Наследник Слизерина — скорее всего, кто-то из них, — твёрдо сказала Гермиона. Она сделала ещё шаг вперёд, и книги в её руках угрожающе качнулись. — Или они хотя бы знают что-то. Мы ничего не теряем, если проверим. А если промолчим, может случиться беда. Как тогда, когда погибла та девушка.

— А если это не ученик? — спросил я. — Если это Локхарт? Или кто-то из учителей?

— Локхарт — идиот, — отрезала она. — И он не слизеринец. Ты вообще читал его биографию? — Она дёрнула плечом, поправляя съехавшую книгу. — Снейп — слизеринец, но ему есть что терять. Он бы не стал рисковать карьерой.

— А Драко? — спросил я.

— Драко — один из возможных, — ответила она. — Поэтому я и предлагаю пойти в их гостиную. Узнать, что они говорят между собой.

Я молчал. В голове крутились её слова. В них была своя логика. Но было и что-то ещё — страх, который я не мог объяснить. Она ждала ответа, и я понимал, что отступать некуда.

— Ты слышал, что они говорят? — сказала она тихо. — Слизеринцы. Что я следующая. Меня назвали…

— Как назвали? — спросил я, поднимая голову.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — боль, злость, стыд. Смесь, которую я узнавал. Я видел её раньше — в зеркале своей комнаты, в приюте, когда кто-то называл меня «сиротой» и смеялся.

— Грязнокровка, — сказала она. — Это значит «с грязной кровью». Так они называют маглорождённых. Тех, у кого оба родителя не волшебники.

Я слышал это слово раньше и догадывался, что оно означает что-то плохое. Теперь узнал, что именно.

— Это оскорбление, — добавила она. — Самое обидное для таких, как я. Кто-то смеялся.

Она отвернулась, сжала губы так, что они побелели. Я никогда не видел её такой. Она всегда была сильной — знала всё, отвечала на любой вопрос, не боялась спорить с профессорами. А сейчас она просто стояла и сжимала книги, будто они были единственным, что держало её на ногах.

— Я не собираюсь сидеть и ждать, пока дойдёт очередь до меня, Гарри, — сказала она, всё ещё не глядя на меня. Голос её был тихим, но твёрдым.

Я поднял голову. Она смотрела на меня выжидающе, требовательно, со страхом, который прятала за злостью.

— Хорошо, — сказал я. — Давай попробуем.

Она кивнула, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся, когда она бралась за невозможное. Она выдохнула — не облегчённо, а скорее решительно, будто подбросила монетку и уже знала, что выпадет.

По её лицу я понял: она уже просчитывает этапы варки, уже перебирает ингредиенты в голове.

А я почувствовал, как внутри всё сжалось в холодный ком. Я не хотел этого делать. Я хотел, чтобы всё просто закончилось само. Чтобы кто-то другой всё решил. Чтобы не надо было ничего делать.

Но идти на такое ради неё… может, это и есть дружба. Я не знаю. В приюте у меня не было друзей. Я не умел отличать дружбу от страха, преданность от привычки.

Я чувствовал себя загнанным в угол. И всё же рядом была она. Этого оказалось достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем одиноким.

Глава 9. Первый из камня

Декабрь пришёл в Хогвартс неожиданно — за одну ночь всё покрылось инеем, а окна затянуло морозными узорами. В Большом зале уже стояли двенадцать рождественских ёлок, от которых пахло хвоей и чем-то сладким — запах, который теперь казался почти неуместным.

Страх понемногу утих. После Хэллоуина прошло больше месяца, и ничего больше не случалось. Люди привыкают ко всему — даже к тому, что в подземельях прячется неизвестный монстр. Говорить громко по-прежнему не решались. Слухи ползли по замку, как туман по озеру утром: Наследник нападает только на кошек; следующая жертва — человек; цель уже выбрана. Но никто уже не вздрагивал от каждого шороха. Просто иногда поглядывали по сторонам — и шли дальше.

Гермиона почти не вылезала из библиотеки. Она сидела в дальнем углу, заваленная фолиантами, которые, казалось, вот-вот погребут её под собой. Пальцы у неё были в чернилах, под глазами залегли синие тени. Она водила пальцем по строчкам, что-то шептала, делала пометки на полях.

Я заходил туда после уроков — не чтобы читать, а чтобы убедиться, что она ещё жива.

— Ты хоть спишь? — спросил я, опускаясь на стул напротив.

Она подняла голову так, будто вопрос был непростительно глупым.

— Высплюсь, когда всё закончится, — отрезала и снова уткнулась в книгу.

Я постоял ещё немного, но она больше не поднимала головы.

Рядом с ней сидел Невилл. Не читал — просто держал раскрытую книгу перед собой. Глаза его бегали по сторонам. Он не сжимал палочку, не смотрел на дверь с вызовом. Просто сидел ровно, дышал спокойно — и следил за входом. Без паники. Без страха. Просто присматривал.

Я присел рядом.

— Присматриваешь? — тихо, чтобы Гермиона не услышала.

Он перевёл на меня взгляд. Не отвёл глаза. Не покраснел.

— Кто-то же должен, — спокойно сказал он и снова повернулся к двери.

Это было так не похоже на прошлогоднего Невилла, который сжимался в комок от любого резкого звука. Я кивнул сам себе и вышел.

А Джинни я почти не видел.

Она перестала появляться в Большом зале. Иногда я замечал её в коридорах — бледную, с горячечным блеском в глазах, сжимающую сумку побелевшими пальцами. Она вздрагивала от каждого шороха — даже сейчас, когда все уже успокоились. Один раз я окликнул её, но она не услышала — или сделала вид. Прошла мимо, уставившись в пол, быстрая, как тень.

Однажды вечером я увидел Рона в гостиной. Он сидел в кресле у камина, мрачно помешивал угли кочергой, не глядя по сторонам. Я остановился рядом, помедлил.

— Как Джинни? — спросил я.

Рон отложил кочергу и посмотрел в огонь.

— Не знаю. Она сама не своя в последнее время. Не ест, не спит. Я пытался поговорить — отмахивается.

Я подождал ещё секунду. Он ничего не добавил. Я отвернулся и ушёл.

С тех пор как окаменела кошка, Рон стал другим. Почти не шутил, редко улыбался. По ночам я слышал, как он ворочается в постели, не находя места. Мы почти не разговаривали.

Утром четырнадцатого декабря я проснулся от крика.

Не вопля — скорее всхлипа, который разорвал тишину спальни и повис в воздухе, как мокрый лист на стекле. Я сел на кровати. Рядом зашевелился Рон.

— Что там? — спросонья приподнялся он на локте.

Я не ответил. Натянул мантию поверх пижамы и выбежал в гостиную.

Там уже толпились люди. Первокурсницы плакали, прижавшись друг к другу. Старшекурсники хмуро переговаривались, сбившись в группы. Кто-то сидел на подлокотнике кресла, закрыв лицо руками. В воздухе стоял запах страха — острый, едкий, как дым от сырых дров. Камин горел, но его тепло не доставало ни до кого.

— Колина нашли, — голос дрожал. — На втором этаже. Окаменевший. С фотоаппаратом в руках.

Мир качнулся.

Колин Криви. Маленький, восторженный, с фотоаппаратом на шее — он вечно таскался за мной, щёлкал на каждом шагу, просил сфотографироваться. Я отмахивался, а он улыбался и щёлкал снова. Он был безобидным. Всего на год младше меня.

В голове снова завертелось то, что я пытался забыть: голос из стены, который слышу только я. И язык, на котором могу говорить. Что, если это как-то связано с тем, что случилось с Колином? Что, если я — следующий? Или хуже — причина?

Я стоял посреди гостиной и не мог пошевелиться. Кто-то задел плечом, кто-то пробежал мимо — я не реагировал.

— Жив, — тихо сказал кто-то из старшекурсников. Голос был тяжёлым. — В больничном крыле. И неизвестно, когда очнётся.

Гермиона стояла у окна, прижав ладони к ледяному стеклу. Она не плакала. Но плечи её мелко дрожали, как в ознобе. Она смотрела на заснеженный двор, но я понимал: она ничего там не видит.

Невилл подошёл и встал рядом. Не касался. Не говорил. Просто стоял, глядя туда же. Его лицо было бледным, но глаза смотрели спокойно. Он не прятал взгляд.

Новость разлетелась по замку за несколько часов. На завтрак уже никто не смотрел в тарелки. Студенты сидели бледные, ковыряли еду и перешёптывались. На доске объявлений появилось короткое распоряжение: квиддичные матчи на этот сезон отменяются. Ни подписи. Ни объяснений. Никто не спорил.

На следующее утро Большой зал выглядел пустым. Две скамьи за столом Гриффиндора стояли без учеников — родители забрали детей домой. Кто-то навсегда, кто-то до тех пор, пока не поймают Наследника.

— Мой отец говорит, что школа может закрыться, — долетел до меня обрывок разговора.

— Говорят, в прошлый раз так и было. Закрыли после смерти той девушки.

Я отодвинул тарелку и положил руки на колени. Есть расхотелось.

В больничное крыло меня не пустили.

Мадам Помфри вышла в коридор, когда я попытался приоткрыть дверь. В свете факелов она казалась выше и строже, чем обычно. Белый халат блестел при каждом движении.

— К Криви нельзя, — сказала она, не спрашивая, кто я и зачем пришёл. — Только семья.

— Я друг, — голос прозвучал глухо.

— Его брат уже здесь, — ответила она. — И это всё, что ему сейчас нужно.

За её спиной мелькнул край кровати, белая простыня, тонкая рука с капельницей магической сыворотки. Колин лежал неподвижно — не такой, каким я его запомнил. Слишком бледный. Слишком тихий.

Мадам Помфри мягко, но твёрдо закрыла дверь перед моим носом. Я остался стоять в пустом коридоре. Пахло зельями — горько и тошнотворно. Где-то вдалеке капала вода. И больше ни звука.

За этой дверью лежал мальчик, который всего несколько недель назад радостно щёлкал затвором и кричал: «Гарри, улыбнись!»

Я не улыбался.

В тот вечер мы встретились с Гермионой в пустом классе на третьем этаже.

Она пришла первой — разложила на парте пергаменты, расставила чернильницы, словно готовилась к осаде. Говорила тихо, отрывисто, деловито. Но пальцы её мелко дрожали, когда она переворачивала страницы.

— Нам нужно достать волосы слизеринца, — сказала она, пододвигая ко мне список ингредиентов. — И варить зелье в месте, где нас никто не найдёт.

— Есть идеи? — спросил я, пробегая глазами строчки. Половину названий я видел впервые.

Она подняла голову. В её глазах вспыхнуло то самое упрямство — отчаянное, граничащее с безумием.

— Туалет Плаксы Миртл, — сказала она. — Туда никто не ходит.

Я моргнул.

— В женском туалете?

Она закатила глаза — быстро, по-деловому, без обычной снисходительности.

— Там уже много лет никто не появляется, Гарри. Вода течёт, трубы гудят, и единственная, кто там живёт, — это Плакса Миртл. Она никого не пускает, а если кто зайдёт — выбежит через минуту. Идеальное место. Туда никто не сунется.

— Но это же… женский туалет, — повторил я.

— А ты собираешься там жить или варить зелье? — она скрестила руки на груди. — Туалет заброшенный, Гарри. Идеальное место.

Я вздохнул. Плакса Миртл. Вечные слёзы. Затопленный пол. Почти месяц в компании капающей воды.

— Ладно, — сказал я, потирая переносицу. — Добудь волосы. А я подумаю, как раздобыть остальное.

Она кивнула и закрыла учебник — быстро, будто боялась, что я передумаю.

— Спокойной ночи, — бросила через плечо и выскользнула за дверь.

Я остался один с тиканьем часов на стене.

Позже, когда уже стемнело, я стоял у окна в гостиной и смотрел на заснеженный двор. Луна светила ярко, и снег искрился, как соль. На замёрзшем озере обычно по вечерам кто-нибудь катался на коньках. Сегодня там было пусто. Только снег и тишина.

Тишина. Будто сам замок затаил дыхание. Будто всё вокруг знало то, чего не знал я: Колин лежит в больничном крыле и, может быть, никогда не очнётся.

— Гарри?

Я обернулся.

Джинни стояла в дверях гостиной, бледная, с распущенными волосами, падающими на плечи неровными прядями. На ней была старая хогвартская мантия, слишком большая даже для неё — наверное, чья-то старая, доставшаяся по наследству. Рукава свисали ниже кистей.

Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Глаза провалились, губы потрескались. Пальцы мяли край мантии — тонкие, побелевшие.

— Джинни? Ты чего не в постели?

— Не спится, — она пожала плечами, но движение вышло сломанным. — Думаю всякое…

— О чём?

Она сделала шаг в комнату, потом остановилась. Посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, от которого становилось не по себе. Будто знала что-то, чего я не знал.

— О том, что всё это не зря, — сказала медленно, растягивая слова. — Что за всё приходится платить.

— Не понимаю, — я сделал шаг к ней.

— И не надо, — она шагнула назад, к выходу. Пальцы сильнее сжали край мантии. — Просто запомни, Гарри. Что бы ни случилось — это не зря.

Я хотел остановить её, спросить, что значит это «не зря» и за что платить, но она уже ушла — бесшумно, как призрак. Только скрипнула половица в коридоре — и стихло.

Остался только запах — сладковатый, тяжёлый, душный. Духи, наверное. Или что-то другое.

Я смотрел на пустой дверной проём, и внутри разрастался холодный ком.

Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное, большее, чем просто бессонница и учёба. Но я не понимал — что. И боялся это узнавать.

Колин стал первым.

Но я чувствовал: не последним.

Глава 10. Три недели тишины

Рождество в Хогвартсе всегда было временем чудес. В прошлом году замок утопал в гирляндах, а снег за окнами искрился так ярко, что хотелось щуриться. В этом году ёлки стояли на своих местах, свечи тоже парили под потолком, но всё выглядело иначе — как декорации в заброшенном театре. Красиво, но пусто.

Больше половины учеников разъехались по домам. Родители забирали детей не только на каникулы, но и насовсем — до тех пор, пока не поймают Наследника. За столом Гриффиндора остались только те, кому некуда было ехать, или те, кто отказывался бежать.

Гермиона не поехала. Сказала, что у неё слишком много дел. Я посмотрел на её руки: пальцы были в чернилах, под ногтями засохшая зелёная пыльца. Я не спрашивал каких — и так знал.

Невилл остался. Он прочитал письмо от бабушки за завтраком, сунул его в карман и доел кашу с таким видом, будто ничего не случилось. Я заметил, как он сжал зубы на секунду, потом разжал. Но пальцы у него слегка дрожали. Я не спрашивал, что там было. Не моё дело.

Джинни уехала с семьёй. Я видел, как она шла через гостиную — бледная, сжавшаяся, с огромными глазами. Фред и Джордж шли по бокам, будто охраняли. Она не поднимала головы, только смотрела в пол. Она не обернулась. В первые дни её отсутствия я ловил себя на мысли, что оглядываюсь в Большом зале в поисках рыжей макушки. Потом привык. Но пустота осталась. Иногда я ловил себя на мысли, что её отсутствие — это хорошо. Что так она в безопасности. И сам себя за это ненавидел.

Рон уехал. Уизли забрали всех, кроме Перси — тот остался, потому что отрабатывал наказание с Флитвиком. Перед отъездом Рон бросил на меня короткий взгляд, потёр переносицу, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул и вышел за портрет.

— Она сама не своя в последнее время, — сказал тогда Джордж, проходя мимо меня. Голос у него был тихий, без обычной усмешки.

Фред молча кивнул. Они оба выглядели уставшими — под глазами залегли тени, плечи опущены.

--

Гостиная Гриффиндора опустела. В ней стало тихо, как в библиотеке после полуночи. Тишина давила на уши, я слышал, как бьётся моё сердце. Только иногда первокурсники выбегали посмотреть на снег за окнами, но быстро возвращались — будто боялись, что тьма за стеклом может заглянуть внутрь.

Я сидел у камина, смотрел на огонь и слушал, как за стенами завывает ветер. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены. Рядом на диване устроился Невилл — он чистил палочку, хотя та и так блестела.

— Ты тоже остаёшься? — спросил я, чтобы нарушить тишину. Голос прозвучал хрипло — я давно не разговаривал.

— Ага, — кивнул он, не поднимая головы. — Бабушка сказала, что в Хогвартсе я буду в большей безопасности, чем дома.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал. Странное заявление. Но кто я такой, чтобы спорить с бабушкой Невилла?

— Дома сейчас не до меня, — добавил он тихо. Он провёл пальцем по гравировке на палочке — медленно, задумчиво. Я не стал спрашивать, что это значит. Невилл изменился за это полугодие — он больше не прятался, не крутил край мантии, не отводил взгляд. Но иногда, когда он думал, что никто не смотрит, его лицо становилось грустным. Очень грустным.

— А ты? — спросил он, наконец поднимая голову. Взгляд у него был спокойный, но внимательный. — У тебя есть куда ехать?

— Нет, — сказал я, глядя в огонь. — И не было никогда.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и снова принялся тереть палочку.

--

На следующее утро мы с Гермионой встретились в пустом классе на третьем этаже. Она уже сидела за партой, разложив книги. Палец нервно стучал по обложке. Она принесла с собой засаленный учебник зельеварения — такой старый, что я удивился, как страницы ещё не рассыпались.

— Это Оборотное зелье, — сказала она, открывая книгу на заложенной странице. Её голос был тихим, но я заметил, как она кусает губу. — Готовить почти месяц. Ошибка на любом этапе — и всё придётся начинать сначала.

— И что нам нужно? — спросил я, глядя на длинный список ингредиентов. У меня перехватило дыхание — половину названий я видел впервые.

Она перечислила. Быстро, чётко, как на экзамене. Половину я не запомнил. Остальное — высушить, растолочь, заварить, выпарить, добавить в правильной последовательности.

— Есть проблема, — сказала она, хмурясь. Между бровей пролегла глубокая складка.

— Какая?

— Вот это, — она ткнула пальцем в строчку. — Высушенная кожа бумсланга. И вот это — измельчённый корень мандрагоры в порошок. Достать можно только у профессоров. Стебль — в теплицах, Снейп — в хранилище зелий.

В этот момент дверь скрипнула. Я вздрогнул. Рука дёрнулась к карману, где лежала палочка. Гермиона резко захлопнула книгу. Звук получился громким — в тишине он прозвучал как выстрел. На пороге стоял Невилл — бледный, с большими глазами, но не испуганными, а скорее удивлёнными.

— Я не хотел подслушивать, — сказал он, переступая с ноги на ногу. — Я искал тебя, Гермиона. Ты не пришла в библиотеку, я забеспокоился.

Мы молчали. Тишина затянулась. Я слышал, как капает вода где-то в трубах.

Он посмотрел на меня, потом на неё. И спросил спокойно, без страха:

— Вы варите Оборотное зелье? Зачем?

— Невилл... — начала Гермиона виновато, отводя глаза.

— Я помогу, — перебил он. — Если нужно что-то достать — я могу. Корень мандрагоры я возьму в теплице. Стебль не хватится до Рождества — на каникулах её не будет в школе.

— А кожа бумсланга? — спросила Гермиона, и в её голосе мелькнула надежда.

— Кожу бумсланга достанем вместе, — сказал я медленно, потому что идея пришла внезапно и казалась такой очевидной, что я удивился, как не подумал раньше. — У меня есть мантия.

Они оба посмотрели на меня. Гермиона — с округлившимися глазами, Невилл — изучающе.

— Мантия-невидимка, — пояснил я, понижая голос до шёпота. — Вдвоём под ней поместимся. Ты показываешь дорогу, я хватаю — и выходим.

— Это безумие, — сказала Гермиона, но в её глазах зажёгся тот самый огонь, который появлялся, когда она бралась за невозможное.

— Нас не поймают, — сказал я. Я сам не был до конца уверен, но голос прозвучал твёрдо.

Невилл молчал. Потом спросил:

— Ты знаешь, где оно находится?

— Нет, — признался я. Внутри кольнуло.

— Я знаю, — сказал он. — Снейп водил меня туда один раз. Хотел припугнуть. Или проверить. Не помню. Но я запомнил дорогу.

Мы с Гермионой переглянулись. Она чуть заметно кивнула.

— Значит, идём сегодня ночью.

Невилл кивнул. Его лицо оставалось спокойным.

--

Мы встретились в гостиной в полночь. В комнате было темно, только угли камина дышали багровым светом. Невилл стоял ровно, засунув руки в карманы. Никакой дрожи. Только взгляд напряжённый — он осматривал коридор перед выходом.

— Готов? — спросил я.

Он кивнул. Губы сжаты.

Я накинул мантию на себя, и Невилл шагнул ко мне. Вдвоём под мантией было тесно — плечо в плечо. Я чувствовал его дыхание у своего виска. Он взял меня за рукав и повёл.

Хранилище Снейпа оказалось в подземелье, за дверью с медной змеёй на ручке. В коридоре было холодно и сыро. Невилл показал пальцем, я тихонько толкнул дверь — не заперто. Снейп либо был самоуверен, либо не верил, что хоть один студент посмеет сунуться в его запасы.

Внутри пахло высушенными травами, кислотой и чем-то сладковато-тошнотворным. У меня запершило в горле. Я медленно пошёл вдоль полок, стараясь не дышать громко, а Невилл стоял у входа и смотрел в оба конца коридора.

Кожа бумсланга лежала в третьей банке слева — шершавая, коричневая, похожая на старый пергамент. Я взял её, положил в карман и уже хотел выходить, когда заметил маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. На этикетке было написано: «Запрещено к использованию студентами». Я взял и его. Сам не знал зачем. Но оставлять там было нельзя.

— Ты что там делаешь? — прошептал Невилл. Его голос был едва слышен. Он стоял у двери, не двигаясь, и смотрел в коридор — оттуда мог кто-то появиться в любую секунду. Его плечи были напряжены, пальцы впились в край мантии, но он не дрожал.

— Выхожу, — так же тихо ответил я. Я сунул пузырёк в карман рядом с кожей бумсланга, нащупал холодное стекло и одёрнул мантию, чтобы ничего не брякнуло.

Мы выбрались в коридор. Я шёл первым, держа мантию накинутой на нас обоих. Невилл прижимался к моей спине, я чувствовал его дыхание у себя на затылке — частое, но ровное. В подземелье было холодно, сыро, от стен тянуло плесенью и старым камнем.

Мы прошли мимо класса зельеварения. Мимо кабинета Снейпа. Мимо пустых классов, где в темноте угадывались очертания парт и стульев. Ни души. Только наши шаги — тихие, крадущиеся — отдавались эхом от каменных стен.

Коридоры были пусты — ни Снейпа, ни Филча. Даже призраков не было. Только чьё-то далёкое эхо — может, крысы, может, сквозняк. Я не стал оборачиваться.

Когда мы вернулись в гостиную и я сдёрнул мантию, Невилл выдохнул глубоко, со свистом, будто не дышал всё это время, и сел прямо на пол, прислонившись спиной к камину. Глаза его были закрыты, грудь тяжело вздымалась. Он уронил голову на колени и просидел так несколько секунд — молча, неподвижно.

— Мы сделали это, — сказал он. Когда он поднял голову, на лице у него была не улыбка — а что-то вроде облегчения, смешанного с усталостью. Голос чуть дрожал, но не от страха — от напряжения. Словно он держал в руках что-то очень тяжёлое и только сейчас позволил себе опустить это на землю.

— Ты сделал, — поправил я, опускаясь рядом. Я сел на пол, вытянув ноги, и прислонился спиной к стене. Мантия лежала на коленях, тёплая, почти живая. — Без тебя я бы не нашёл дорогу.

Я посмотрел на него. На его бледное лицо, на капельки пота на висках, на то, как он медленно выдыхает — вдох, выдох, вдох, выдох, успокаивая сердце.

Он закрыл глаза и несколько секунд просто сидел, приходя в себя. Потом уголки его губ дрогнули, и он спокойно, без слабости, улыбнулся. Тихо, одними губами — но я увидел.

— Ты чего улыбаешься? — спросил я, хотя сам почувствовал, как внутри отпускает холодный ком.

— Не знаю, — ответил он, не открывая глаз. — Наверное, потому что мы всё-таки это сделали.

Я хотел сказать, что это ещё не всё. Что зелье ещё нужно сварить. Что волосы ещё нужно достать. Но не сказал. Пусть хотя бы эту минуту он будет спокоен.

Мы сидели на полу у погасшего камина, и тишина уже не давила — она просто была. И этого было достаточно.

--

На следующий день мы принесли добычу Гермионе. Мы нашли её в том же пустом классе на третьем этаже — она сидела за партой, согнувшись над пергаментом, и, казалось, не двигалась с самого утра. На столе перед ней лежали раскрытые книги, исписанные листы, несколько пёрышек валялись на полу — она сломала их от нервов и даже не заметила — и переписывала рецепт начисто. Пальцы её были в чернилах, под ногтями — засохшая зелень, на щеке — чёрная полоса. Рукавом она вытерла лоб и размазала ещё больше.

Невилл подошёл к столу первым. Осторожно, будто нёс боевое заклинание, которое могло сработать в любую секунду, положил на стол свёрток, перевязанный бечёвкой, и отступил на шаг.

— Корень мандрагоры, — сказал он, кивнув на свёрток. — Взял в теплице вчера, когда Стебль ушла на обед. Я подождал, пока она скроется за дверью, и срезал самый большой. Она не хватится до Рождества. Он говорил спокойно, будто рассказывал, как чистить палочку. Но я заметил, как его пальцы чуть дрожат — от напряжения, не от страха.

— Кожа бумсланга, — сказал я, выкладывая банку на стол. Стекло звякнуло о деревянную столешницу — громко, резко. Гермиона вздрогнула, но ничего не сказала.

Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она даже отложила перо. Чернила на кончике пера капнули на пергамент, расплылись тёмным пятном. Она не заметила.

— Вы действительно пошли, — прошептала она. — Я думала, вы передумаете.

— Нас не поймали, — сказал я.

— И ничего не случилось? — она привстала со стула, опершись руками о парту, подалась вперёд. — Как вы вообще…

— Снейп не запер дверь, — сказал Невилл, пожимая плечами. — Видимо, не ждал гостей.

Гермиона покачала головой. Она смотрела на банку с кожей бумсланга, на свёрток с корнем, на наши бледные лица — и, кажется, понимала, что мы не шутим. Только сжала мою руку — быстро, один раз. Её пальцы были холодными и чуть влажными. Я почерпнул её пальцы в ответ — молча, без слов.

Она отпустила мою руку и откинулась на спинку стула. Выдохнула — глубоко, будто только сейчас поняла, что всё обошлось.

— Значит, — сказала она, поправляя сбившиеся волосы, — у нас есть всё. Кроме волос.

— Это потом, — сказал я. — Сначала зелье.

Она кивнула. Быстро, решительно — как всегда. Взяла перо и снова склонилась над бумагой.

Невилл сел на свободный стул у стены, вытянул ноги и закрыл глаза. Он не спал — я видел, как его веки подрагивают. Просто отдыхал. Я остался стоять у окна, смотреть, как за стеклом медленно кружится снег.

В классе было тихо. Только скрип пера Гермионы, только редкие вздохи Невилла, только моё дыхание, которое я старался сделать незаметным. Мы всё ещё не знали, достанем ли волосы вовремя. Мы всё ещё не знали, поможет ли зелье. Но сидеть здесь, в тишине, слушать, как скрипит перо и дышит Невилл, было правильно. Будто мы наконец делали то, что должны, — вместе.

--

Туалет Плаксы Миртл оказался именно таким, как я себе представлял, — только хуже. Внутри было темно и сыро. Плиты на полу покрывал слой воды, который хлюпал под ногами. Со стен капало. В воздухе пахло сыростью, старым камнем и чем-то ещё — то ли болотом, то ли сточной канавой. Света было мало: единственное окно под потолком пропускало бледные декабрьские лучи, но их хватало только на два шага от стены.

Плакса Миртл парила над унитазом и плакала. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на нас мутными глазами и всхлипнула громче обычного.

— Тихо, — сказала Гермиона. — Мы здесь работать будем. Долго. Не мешай.

— Никто со мной не разговаривает, — проныла Миртл. — Все меня игнорируют. Я тут одна, совсем одна…

— Мы не будем тебя игнорировать, — сказал я, сам не зная зачем. — Просто дай нам спокойно поработать.

Миртл шмыгнула носом, подозрительно нас оглядела, потом всхлипнула ещё раз и исчезла в трубе. Вода плеснула.

— Зачем ты это сказал? — прошептала Гермиона.

— Не знаю, — честно ответил я. — Жалко стало.

Она покачала головой и начала раскладывать котёл. Металл звякнул о каменный пол.

Мы работали каждый день. Я приходил после уроков — сначала в библиотеку к Гермионе, где она проверяла конспекты и сверяла пропорции, потом к Миртл, где она колдовала над огнём, помешивала, добавляла ингредиенты в строго определённое время. Пар поднимался к потолку, запотевал на трубах. Гермиона чертыхалась себе под нос, если что-то шло не так.

Невилл приносил нам еду из Большого зала, чтобы мы не ходили лишний раз по коридорам. Он научился открывать дверь в туалет бесшумно — сначала стучал два раза, потом ждал, потом заходил. Я слышал его дыхание за дверью перед каждым стуком.

— Ты не боишься, что кто-нибудь увидит? — спросил я как-то раз.

— Боюсь, — признался он. — Но всё равно приношу.

--

Рождество прошло почти незаметно.

Подарков было мало. От Хагрида — флейта, вырезанная из тёмного дерева, с дырочками, которые пахли дымом. От Гермионы — коробка с перьями для письма: разные, для разных чернил, с блестящими наконечниками. От Невилла — свёрток, перевязанный простой бечёвкой. Я развернул его, думая, что увижу очередную книгу или сладости, — но внутри оказались тёплые носки, серые, мягкие, с грубой вязкой. Невилл смущался, прятал глаза, и я понял: их связала его бабушка.

— Пригодятся в подземельях, — сказал он, краснея до самых ушей, и сунул свёрток мне в руки, чуть не выронив от волнения.

Я смотрел на носки, на неровные петли, на то, как кое-где нитки торчат в разные стороны. Они были некрасивыми. Немного кривыми. Но я держал их в руках и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое.

Я открыл рот, чтобы сказать, что я ничего не дарил ему в ответ. Что у меня даже нет для него подарка. Что я вообще не умею дарить подарки — в приюте этому не учили. Но он не дал мне открыть рот.

— Ты уже подарил, — сказал он просто.

— Что? — я замер.

— Доверие, — ответил он тихо и отвернулся, чтобы я не видел его лица.

Я смотрел на его затылок и не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле. В приюте мне никто никогда не говорил таких слов. Я даже не думал, что такие слова вообще существуют.

Невилл молчал. Я молчал. Между нами висела тишина — но не та, тяжёлая и пустая, которая давила последние недели. Другая. Тёплая.

Я сжал носки в кулаке, потом аккуратно сложил их и убрал в карман мантии.

— Спасибо, — сказал я наконец. Слова вышли хриплыми, почти неслышными.

Невилл не обернулся. Но я знал, что он услышал.

--

В Большом зале накрыли праздничный стол. Скатерти были белыми, тарелки золотыми, в воздухе пахло жареной индейкой, корицей и мандаринами. Но всё это было ненастоящим — как декорации, за которыми пустота.

Мы сели за стол Гриффиндора: Гермиона — слева от меня, Невилл — справа. Рядом с Невиллом пристроились несколько первокурсников, но они ели молча, не поднимая глаз.

Еда казалась безвкусной. Я положил себе немного картошки, поднёс вилку ко рту — и не почувствовал ничего. Или это во мне было холодно, а еда ни при чём.

Мы ели молча. Гермиона вертела кусок хлеба в пальцах, но не откусывала. Невилл ковырял вилкой овощи, собирая их в кучку, потом снова разгребал. Каждый думал о своём.

Я смотрел на профессорский стол. Дамблдор сидел на своём месте и улыбался так же, как всегда, — добродушно, чуть загадочно, будто знал какой-то секрет. Но в его глазах я заметил ту же усталость. Он знал то, чего не знали мы. И это знание тяготило его.

Я отвернулся. Смотреть на него было тяжело.

--

За неделю до конца каникул зелье стало менять цвет. Гермиона запиралась в туалете на несколько часов каждый день. Я ждал снаружи, охраняя вход. Стена за спиной была холодной, я прислонился к ней лбом и слушал, как булькает котёл.

— Ещё немного, — сказала она однажды вечером, выходя с мокрыми рукавами и красными глазами. — Ещё немного — и оно будет готово.

— А волосы? — спросил я, подавая ей сухую тряпку.

— Достанем, когда все вернутся. Сейчас главное — доварить.

Я молча кивнул.

--

В гостиной, когда уже стемнело, я стоял у окна и смотрел на заснеженный двор. Кто-то из первокурсников слепил снеговика и нацепил ему на голову старый котелок. Смотрелось грустно — одинокий снеговик в темноте.

Я боялся заснуть. А вдруг я говорю во сне? А вдруг из меня вырываются эти шипящие звуки, и кто-то слышит?

Ночью мне приснился Колин. Он стоял в коридоре и щёлкал фотоаппаратом, но вместо вспышки из объектива текла вода. Холодная. Чёрная. Я проснулся с колотящимся сердцем и понял, что так и не ушёл в спальню. Уснул в кресле у камина. Огонь давно погас.

— Гарри?

Я обернулся. Невилл сидел в кресле, поджав ноги, и смотрел на меня поверх спинки. Его лицо в свете умирающих углей казалось уставшим.

— Ты думаешь, у нас получится? — тихо спросил он.

— Не знаю, — ответил я.

— У нас получится, — твёрдо сказал он. — Я верю.

— Почему?

Он помолчал. Я слышал, как за окном завывает ветер, как где-то в трубе гудит сквозняк. Невилл перевёл взгляд на камин. Угли вздохнули в последний раз — и погасли. В гостиной стало темно. Только луна светила в окно, отбрасывая на пол бледный прямоугольник.

— Потому что мы не одни, — сказал он наконец.

Я хотел сказать, что это не так. Что в конце всегда остаёшься один. Но слова застряли в горле.

— Спасибо, — выдавил я наконец.

— За что?

— За веру.

Он улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ. На секунду его лицо стало тем, каким я запомнил его в прошлом году, — испуганным, растерянным. Но только на секунду. Потом он снова стал собой. Закрыл глаза.

Я отвернулся к окну. За стеклом медленно поднималось декабрьское утро — серое, холодное, пустое. Где-то в замке хлопнула дверь. Где-то заплакал первокурсник. А мы сидели в темноте, и тишина давила на плечи.

Только холодный лунный свет освещал наши лица

Глава 11. Чёрная тетрадь

После Рождества Хогвартс ожил — но не тем шумом и смехом, что были в сентябре, а лихорадочным, нервным шёпотом. Ученики вернулись, но пустые места за столами так и не заполнились. Родители по-прежнему боялись за своих детей.

В Большом зале было холодно. Окна покрылись инеем, свечи под потолком дрожали от сквозняка, и их свет падал на столы бледными, неровными пятнами. Пахло утренним кофе, жареным беконом — и страхом. Он висел в воздухе, оседал на камнях, застревал в горле.

За столом Гриффиндора сидели уже знакомые лица — те, кто не уехал, и те, кому некуда было возвращаться.

— Говорят, Наследник только разминался, — услышал я чей-то приглушённый голос у себя за спиной. Слова падали на камни и рассыпались.

— Теперь его ничто не остановит, — ответил другой, ещё тише.

Я сжал вилку так, что пальцы заболели. Потом заставил себя разжать.

Гермиона сидела напротив и хмурилась — так она делала, когда слышала что-то глупое, но не хотела вмешиваться. Она наматывала на палец прядь волос — туго, почти до боли, — и делала вид, что не слышит. Но я заметил, как её нога под столом отбивает быстрый, нервный ритм. Она не притронулась к еде.

Рон ковырял кашу, не поднимая головы. Ложка скребла по дну тарелки с металлическим звуком — раз за разом, будто он хотел провертеть в ней дыру. Невилл сидел тихо, положив палочку на колени. Пальцы его поглаживали дерево, но глаза смотрели на дверь — туда, откуда могли прийти новости.

А Джинни… Джинни выглядела плохо. Синяки под глазами стали глубже, кожа — бледнее. Волосы, когда-то яркие, как пламя, висели тусклыми прядями. Она сидела в конце стола, отгородившись от всех невидимой стеной, обхватив чашку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Чашка давно была пуста, но она продолжала держать её, будто это было единственное, что держало её на месте.

Она не разговаривала ни с кем — даже с братьями. Фред и Джордж несколько раз пытались её расшевелить: подходили, говорили что-то, клали руки на плечи, дёргали за рукав, — но она только отмахивалась, вяло, без силы, не поднимая головы.

Я смотрел на неё, и внутри закипало что-то тяжёлое — не злость, нет. Беспомощность.

Я заметил, как её пальцы гладили край мантии — там, в кармане, лежало что-то маленькое и чёрное, похожее на тетрадь или книжку.

Я отодвинул тарелку — есть расхотелось совсем. Несколько минут я сидел, сжав под столом кулаки, потом поднялся.

Я встал из-за стола и подошёл к ней. Стулья скрипели, кто-то бросил взгляд мне вслед, но я не оборачивался. Она не подняла головы, пока я не остановился рядом. Тень от меня упала на её тарелку, и только тогда она медленно подняла лицо.

— Джинни, — окликнул я, наклонившись. Голос прозвучал тише, чем я хотел. Я старался, чтобы он не дрожал.

Она подняла голову. Медленно, будто шея болела. Взгляд был пустым. На секунду мне показалось, что она не узнаёт меня.

— А? — переспросила она. Голос севший, безжизненный. Она сглотнула, будто во рту пересохло. — Да. Всё хорошо.

— Ты уверена? — Я вглядывался в её лицо, пытался поймать её взгляд, но он ускользал, как вода сквозь пальцы. Искал привычную вспышку — ту, что заставляла её краснеть и отводить глаза. Но не нашёл. Там ничего не было.

— Уверена, — сказала она, даже не глядя на меня. Её пальцы сжали карман так, что побелели костяшки. Она дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но передумала. Развернулась и быстро ушла, не оглядываясь. Мантия метнулась за ней, как плащ.

Дверь за ней стукнула — негромко, но я вздрогнул.

По залу прокатился приглушённый шёпот. Кто-то повернулся ко мне, кто-то отвернулся. Я не обращал внимания.

Я стоял и смотрел на закрытую дверь. В тишине, которая наступила после стука, я слышал только, как потрескивают свечи и шуршит мантия Гермионы — она подошла ко мне сзади, замерла рядом, ничего не сказала.

В груди кольнуло беспокойство. Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Но я не понимал — что.

Я вернулся к столу. Гермиона подняла на меня вопросительный взгляд, но я только покачал головой. Она не стала спрашивать. Положила руку на стол — рядом с моей — и убрала, когда я сел. Её пальцы были холодными.

В тот же вечер Локхарт объявил о создании Дуэльного клуба. Мы сидели за ужином, когда он вскочил с места за профессорским столом и взмахнул палочкой — свечи на секунду погасли, потом вспыхнули с новой силой. Зал затих.

— Никто не должен чувствовать себя беззащитным! — разглагольствовал он, сверкая бирюзовой мантией. Он размахивал руками, улыбался во все зубы, сверкал каждой пуговицей. — Я, ваш любимый профессор, научу вас всем тонкостям магической дуэли!

Студенты зашептались. Кто-то засмеялся — коротко, нервно. Кто-то прошипел: «Он даже змею не победил». Я вслушивался в голоса, но лица не различал — свечи слепили глаза.

Гермиона сидела рядом. Я почувствовал, как она толкает меня локтем в бок.

— Пойдём, — сказала она. Она говорила шёпотом, но в её голосе звучала та самая уверенность, которую я научился не перебивать. — Это может пригодиться.

— Локхарт ничему не научит, — ответил я, отодвигаясь от её локтя. Я скрестил руки на груди и откинулся на спинку лавки.

— Но не он один будет учить, — она наклонилась к самому моему уху, почти касаясь волосами моего плеча. — Я слышала, что Снейп будет ассистировать.

Я задумался. В голове щёлкнуло — как замок, который наконец открыли. Снейп — злой, но толковый. И к тому же, если мы будем видеться в клубе, он не заподозрит ничего лишнего. Пальцы мои перестали сжимать вилку, плечи опустились — я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Идём.

Я кивнул ей, и она кивнула в ответ — быстро, без слов.

Дуэльный клуб собрался в Большом зале после ужина. Столы убрали, освободив место посреди огромной комнаты. В ноздри ударил запах воска и нагретого камня. Я чувствовал, как он смешивается с запахом сырой шерсти и старого дерева — душно, тяжело. Стульев не было — ученики стояли плотными рядами: кто-то взволнованный, кто-то испуганный. Где-то слева кто-то громко сглотнул. Справа девочка из Когтеврана тихо ойкнула, когда её толкнули. Я заметил, как первокурсница в первом ряду теребит край мантии. Пальцы у неё дрожали, но она не плакала. Пока.

Локхарт вышел на середину в своей любимой бирюзовой мантии. Он что-то говорил, жестикулировал, улыбался — но я уже не слушал. Голос его звенел, отскакивал от стен, но слова не имели значения — пустая скорлупа.

Я смотрел на Снейпа, который стоял у колонны, скрестив руки на груди. Полы его чёрной мантии свисали почти до пола, неподвижные, как крылья спящей птицы. Чёрные глаза профессора оглядывали зал со скукой и презрением. Он не смотрел на Локхарта. Он смотрел на нас. На каждого — по отдельности, сквозь толпу, сквозь шум.

— Итак, — Локхарт захлопал в ладоши, и звук получился звонким, почти театральным, — начнём с показательной дуэли между мной и профессором Снейпом!

По залу прошёлся приглушённый гул: кто-то засмеялся, кто-то одобрительно зашумел. Я заметил, как слизеринцы переглянулись, ухмыляясь.

Снейп не спеша отлепился от колонны. Он двигался плавно, будто плыл, а не шёл. Сапоги не стучали по камню — только шуршали. Подошёл к середине площадки, поднял палочку. Сделал это лениво, с видом человека, который уже знает исход и скучает заранее. Его лицо не выражало ничего. Ни интереса. Ни страха. Ни надежды.

Я затаил дыхание. Пальцы сами сжались в кулак.

— Раз, два, три! — скомандовал Локхарт.

Снейп сделал одно движение — быстрое, резкое, как удар хлыста:

— Экспеллиармус!

Красная вспышка ударила Локхарта в грудь. Звук был глухим, как удар мяса о камень. Он отлетел к стене, ударился о камень и сполз на пол. Мантия его перекосилась, один рукав задрался, открывая рубашку с пятнами пота. Причёска рассыпалась, волосы упали на глаза, он сдул их, не поднимаясь.

Кто-то в задних рядах хихикнул. Кто-то даже не скрывал смех — звонкий, мальчишеский, почти истеричный. Гермиона прикрыла рот рукой, но я видел, как дрожат её плечи — она сдерживала смех. Её глаза блестели в свете свечей: смех, слёзы, облегчение, что это не она.

— Отработано, — холодно сказал Снейп. Он опустил палочку и отступил на шаг назад, даже не посмотрев туда, где лежал Локхарт. Только стряхнул невидимую пыль с рукава.

Локхарт поднялся. Сначала встал на четвереньки, потом на колени, потом, шатаясь, выпрямился. Отряхнул мантию, поправил волосы, попытался улыбнуться.

— Отлично! Просто отлично! Именно так и надо — неожиданно! — Он хотел рассмеяться, но вышло хрипло. Улыбка у него была кривая, как у человека, который только что проглотил что-то очень горькое.

Зал замер. Тишина стояла такая, что я слышал, как тикают часы где-то далеко — или мне показалось. А потом кто-то в первом ряду зааплодировал — робко, одиноко, — и остальные подхватили.

Я не аплодировал. Смотрел на Снейпа. Он уже отошёл к колонне, снова скрестил руки и замер, будто ничего не произошло.

— Ну и зрелище, — прошептал Невилл мне в ухо. — Он его просто уничтожил.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

Потом учеников разбили на пары. Снейп ходил между рядами и тыкал пальцем: «Вы с вами», «Вы с вами». Тон у него был такой, будто он раздавал задания на каторгу. Никто не спорил.

Мне достался какой-то слизеринец, чьё имя я забыл. Он был ниже меня, с жирными волосами и испуганными глазами — зыркал по сторонам, будто ждал, что на него нападут.

Гермиона дуэлировала с Лавандой Браун. Лаванда хихикала и переступала с ноги на ногу. Гермиона вздыхала, закатывала глаза — но всё равно поправляла ей позу.

Невилл стоял в паре с Теодором Ноттом. Нотт выглядел спокойным, почти скучающим. Невилл — сосредоточенным. Палочку держал твёрдо, смотрел на противника в упор. Я почти не узнавал его.

Снейп и Локхарт ходили между рядами, что-то комментировали, поправляли. Локхарт заглядывал через плечо, сыпал советами, хлопал учеников по спинам — его никто не слушал. Снейп молча тыкал палочкой, поправляя стойку. Одно резкое движение — и руки поднимались правильно. Без слов. Без объяснений.

И вдруг…

Я не понял, что произошло. Где-то слева кто-то неудачно взмахнул палочкой — может, Локхарт, может, кто-то из старшекурсников. Раздался звук, похожий на лопнувший воздушный шарик. В воздухе вспыхнула зелёная искра, и на середину зала шлёпнулась змея.

Она упала с глухим стуком — живая, извивающаяся. Я сначала не поверил своим глазам. Кто-то за моей спиной выдохнул: «Мерлин…» Змея извивалась на каменном полу, подняла голову. Маленькая, неядовитая — я потом узнал, что это был уж. Но в тот момент никто этого не понял.

В зале запахло паникой — остро, как нашатырь. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул. Крик разнёсся по залу, ударился о стены и вернулся эхом.

Люди шарахались в стороны, но деваться было некуда — ряды стояли плотно. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то наступил на ногу. Я не чувствовал боли.

Змея зашипела и поползла прямо в сторону Джастина Финч‑Флетчли. Он стоял у колонны, бледный, вжавшись в камень спиной. Глаза его были расширены, рот приоткрыт — он пытался что-то сказать, но не мог.

— Стой! — закричал кто-то из задних рядов. — Не двигайся!

Джастин замер. Я видел, как его пальцы вцепились в край мантии — побелели суставы. Змея подняла голову и раскачивалась из стороны в сторону. Язычок её метался между челюстей, быстрый, чёрный.

Я смотрел на неё, и внутри меня что-то щёлкнуло — как замок, который открывается без ключа. Я хотел заорать, оттолкнуть Джастина, сделать хоть что-то. Но тело не слушалось. Вместо этого…

А потом я открыл рот.

Я знал, что я змееуст. Знал с того дня в коридоре, когда Драко услышал. Но я никогда не говорил на змеином нарочно. А сейчас слова вырвались сами. Я даже не понял, что говорю, пока не услышал свой голос — чужой, скользкий, нечеловеческий. Он лился из горла, как вода из прорванной трубы, и я не мог его остановить.

Я хотел сказать: «Уйди, не тронь его». Но из горла полезло шипение — чужое, скользкое, змеиное. Звук был низким, гортанным, он шёл откуда-то из глубины, оттуда, где я даже не знал, что есть голос. Я слышал свой голос — он был не моим. Совсем не моим.

Змея замерла. Её тело перестало извиваться. Голова опустилась низко‑низко, почти к самому полу, будто она слушала и понимала. Или боялась.

В зале воцарилась такая тишина, что я слышал, как потрескивают свечи. Как кто-то сглатывает в первом ряду. Как скрипят половицы под ногами Снейпа, который даже не пошевелился. Даже Локхарт перестал дышать — я видел, как его грудь замерла на полувдохе.

А потом все заговорили разом. Тишина разбилась, как стекло. Зал взорвался шумом — голоса накладывались друг на друга, кричали, шептали, смеялись. Голоса сливались в один гулкий шум, из которого вырывались отдельные слова:

— Он говорит на змеином языке!

— Поттер — змееуст!

— Он Наследник!

Я медленно повернулся. Сжимал палочку так, что пальцы онемели. Взгляды сотен глаз впивались в меня — испуганные, злые, любопытные, — и каждый был как укол иглой.

Снейп смотрел на меня, но его лицо ничего не выражало. Только глаза сузились — на долю секунды, но я заметил. Локхарт глупо хлопал глазами. Он открыл рот, закрыл и снова открыл — как рыба, вытащенная из воды.

Гермиона побелела. Она сжимала палочку так, что побелели костяшки. Рон уставился на меня, как на привидение. Челюсть у него отвисла, глаза были круглыми, как два галлеона.

— Я… я не знал, — выдавил я. Голос прозвучал глухо, даже для меня самого — будто я говорил из-под воды.

— Ты не знал, что ты змееуст? — переспросил чей-то голос из толпы. В этом голосе был смех. Или страх. Я не разобрал. Мне было всё равно.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что я сам узнал об этом случайно? Что боялся? Что до сих пор боюсь?

Джастин смотрел на меня с ужасом. Его лицо стало белым, как бумага. Губы дрожали — он пытался что-то сказать, но не мог. Потом развернулся и выбежал из зала. Дверь за ним хлопнула так, что задрожали стены, — и в этой дрожи я почувствовал, как дрожу сам.

Гермиона всё ещё стояла на месте, прижав руки ко рту. Глаза у неё были расширены. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Джастин, потом перевела взгляд на меня. В её глазах не было страха — только растерянность. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог прочитать. Может быть, жалость. Может быть, вопрос. Может быть, ответ.

Я стоял посреди зала, и тишина давила на плечи. Свечи шипели. Кто-то кашлянул. А я не мог пошевелиться.

--

Я не спал почти всю ночь. В гостиной было темно: камин прогорел, только красные угли дышали жаром, отбрасывая багровые тени на стены. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и передо мной снова появлялось лицо Джастина.

Я ходил кругами — от окна к камину, от камина к двери, — прислушиваясь к каждому шороху. Тени прыгали, и мне казалось, что они следят за мной. Ноги гудели, голова была тяжёлой, будто налитой свинцом.

Рон сидел в кресле, укутавшись в одеяло, и смотрел на меня. Он не ложился спать — ждал. Глаза у него покраснели, волосы торчали в разные стороны. Несколько раз он открывал рот, чтобы что-то сказать, но я не слушал. Я отмахивался от него, как Джинни отмахивалась от братьев, — механически, не глядя. Рука двигалась сама, даже не касаясь его, — просто отгоняла, как назойливую муху.

— Гарри… — начал он наконец. Голос у него был хриплым: он не спал так же долго, как я.

— Не сейчас, — ответил я, не оборачиваясь. Слова вышли резче, чем я хотел. Но у меня не было сил извиняться.

Он замолчал. Я слышал, как он вздохнул — тяжело, всей грудью. Больше он не говорил ни слова.

Я думал о лице Джастина. О том, как он смотрел на меня. О том, как выбежал из зала, будто я был чудовищем, а не змея. Змея, которую я усмирил. Змея, которая слушалась меня. Эта мысль билась в виске, как заноза.

Не помню, когда уснул. Наверное, под утро. Сел в кресло, прикрыл глаза — и провалился. Мне снились камни. Серые, холодные, живые. Они дышали. Они смотрели.

Разбудил меня Рон. Он тряс меня за плечо и говорил что-то быстро, испуганно. Я не сразу понял слова.

— Джастина нашли, — услышал я сквозь шум в ушах. — Окаменевшего.

Утром его нашли окаменевшим.

Он лежал в коридоре на втором этаже — рядом с ним застыл в воздухе Почти Безголовый Ник. Место уже оцепили: учеников держали на расстоянии, но все равно толпились, заглядывали через плечи, шептались. Я пробирался сквозь толпу, и люди расступались передо мной, как перед заразным.

Призрак был не окаменевший, но какой-то мутный, едва заметный. Сквозь него просвечивала стена. Он парил в воздухе бледным пятном, не двигаясь, не шевелясь — как дым, который забыл рассеяться.

— Никогда такого не было, — сказала Плакса Миртл, которая выплыла из своего туалета глазеть. Она парила в воздухе, поджав губы, и смотрела на Ника с каким-то странным любопытством — будто ей было интересно, каково это: быть привидением и не иметь возможности даже испугаться. — Чтобы привидение… того…

— Он не окаменел, — объяснил профессор Флитвик, нервно теребя свою бороду. Он стоял на цыпочках, пытаясь разглядеть Ника поближе. Несколько волосков выпали из его бороды и повисли в воздухе — он не заметил. — Видимо, чудовище не может окаменить призрака. Но Ник был рядом, и его… зацепило.

Я смотрел на Джастина. Он лежал на боку, глаза открыты, руки раскинуты — застыл в том же положении, в каком упал. На губах засохла слюна. На щеке — пыль. Он был живым? Нет. Мёртвым? Тоже нет. Он был камнем. Серым, холодным, неподвижным.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, возвращала в реальность — в этот серый, холодный, страшный мир.

— Гарри Поттер… — услышал я чей-то шёпот за спиной. Голос был высоким, испуганным — девочка, наверное, первокурсница.

— Он последним его видел, — сказал другой голос ещё тише, почти невидимо.

— Он змееуст. Он Наследник.

Я не обернулся. Стоял и смотрел на Джастина. Чувствовал, как взгляды жгут спину. Дышать было трудно: воздух стал густым, как кисель. Я не мог пошевелиться. Не мог уйти. Не мог остаться.

Потом кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул. Это была профессор Макгонагалл — высокая, строгая, без капли жалости в глазах.

— Мистер Поттер, — сказала она ровно. — Директор ждёт вас в своём кабинете.

Меня вызывали к Дамблдору.

Кабинет директора я видел впервые. Лестница всё крутилась и крутилась, ступени скрипели под ногами, будто жаловались на мою тяжесть. Я поднимался медленно — не потому, что уставал, а потому, что не хотел знать, что меня ждёт наверху.

Дверь оказалась тяжёлой, с медной ручкой в виде грифона. Я толкнул её — и вошёл.

Вдоль стен тянулись портреты бывших директоров — они перешёптывались, глядя на меня с любопытством. Их голоса были тихими, шипящими, как старый граммофон. Я не разбирал слов, но чувствовал: говорят обо мне. Один из них, с длинной седой бородой, приложил палец к губам, когда я прошёл мимо. Другой, женщина с острым подбородком, наклонилась к соседу и что-то прошептала, не сводя с меня глаз.

На столе серебрились какие-то приборы, назначения которых я не понимал. Маленькие, хрупкие, они дышали паром и светом. Они дёргались, плевались паром, издавали тихие звонкие звуки. Один из них испустил тонкий, жалобный писк, когда я прошёл мимо.

На жёрдочке сидела огромная алая птица — феникс, кажется. Я слышал о них. Она смотрела на меня блестящими чёрными глазами — спокойно, без страха, без любопытства. Просто смотрела. И я почему-то почувствовал себя спокойнее. Будто она знала всё наперёд и говорила мне: «Не бойся».

Распределяющая шляпа стояла на полке за стеклом. Сложенная, неподвижная, она напоминала сморщенный фрукт. Я узнал её по прошлогоднему распределению.

Дамблдор сидел в кресле за столом. Он не поднялся, когда я вошёл. Только поднял глаза поверх очков — и я замер на пороге. Его пальцы были сложены домиком, хрустальная ваза с лимонными дольками блестела на столе. Запах лимона смешивался с запахом старых книг и дров, которые потрескивали в камине.

— Гарри, — сказал он тихо, — что случилось вчера на дуэльном клубе?

Голос его был спокойным, как вода в закрытом пруду. Ни капли осуждения. Ни тени любопытства. Я не знал, радоваться этому или бояться ещё больше.

— Я… — я запнулся. Слова застревали в горле — колючие, горячие. Я сглотнул, но они не проходили. — Я не знаю. Я просто хотел, чтобы змея не тронула Джастина. И слова вышли сами.

Я смотрел на свои руки. Они не дрожали. Я заставил их не дрожать.

— Ты знал, что ты змееуст? — спросил он прямо. Без обвинения. Без страха. Просто вопрос.

Я молчал. Долго. Смотрел на свои ботинки, на полированный пол под ногами, на трещину между плитами — тонкую, как паутина. В голове было пусто и шумно одновременно. Потом я поднял глаза и сказал:

— Да. Знал.

Встретил его взгляд — тёплый, чуть усталый, без капли удивления. Я ждал, что он спросит: «Почему скрывал?» Ждал этого вопроса, сжимался внутри, готовясь защищаться или оправдываться. Готовил сотню слов — но они рассыпались, как песок.

Он не спросил.

Я моргнул. Не понял сначала. Потом до меня дошло: он не будет спрашивать. Вообще. Просто примет как факт. И пойдёт дальше.

Я был благодарен за это. Так сильно, что слова застряли в горле уже по другой причине.

Дамблдор кивнул. Спокойно, без осуждения.

— Это редкий дар, Гарри. Он не делает человека злым.

Он взял со стола лимонную дольку, положил её в рот. Жевал медленно, задумчиво, глядя куда-то в сторону — на феникса, на шляпу, на пустоту.

— Все считают иначе, — сказал я. Голос прозвучал глуше, чем я хотел. Внутри поднималось что-то горькое, тяжёлое. Я чувствовал, как внутри поднимается горечь.

— Все часто ошибаются, — ответил он. И улыбнулся. Не широко, не весело — просто чуть заметно, одними глазами, будто мы делили с ним какой-то секрет, который никто больше не знал.

— Ты можешь идти, Гарри.

Я постоял ещё секунду. Хотел спросить: «И что мне теперь делать?» Или «Вы мне верите?» Или просто «Почему всё так?»

Но не спросил. Ничего.

Развернулся и пошёл к двери, чувствуя на себе его взгляд — лёгкий, невесомый, но я знал, что он смотрит.

За дверью кабинета я вдохнул холодный воздух полной грудью — так, что заболело в груди, — прижался спиной к стене и постоял так минуту, собираясь с силами. Потом спустился в гостиную.

Гермиона ждала меня. Она сидела в кресле у камина, ноги поджаты под себя, на коленях — закрытая книга. Она не читала: я видел, как её пальцы гладят корешок, а глаза смотрят на дверь. В них не было ни страха, ни скуки — только ожидание.

Когда я вошёл, она встала. Медленно, будто боялась спугнуть.

— Гарри… — начала она. Голос у неё был тихим, но не робким. Она подошла ближе, замерла в шаге.

— Теперь ты знаешь, — сказал я. Я не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на тени, на свои руки — на них ещё была пыль из коридора, где лежал Джастин. — Что я скрывал.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я чувствовал его на себе — тяжёлый, изучающий, но не злой. Мне показалось, что она сейчас развернётся и уйдёт. Скажет, что я дурак. Или просто промолчит и выйдет. Может быть, даже хлопнет дверью. Но она не ушла.

— Я догадывалась, — тихо сказала она. Говорила спокойно, будто рассказывала, как решать уравнение. — Ты слишком нервно молчал каждый раз, когда заходила речь о Тайной комнате. Будто боялся, что слова вырвутся сами.

Она подошла ближе, положила ладонь мне на плечо. Ладонь была холодной, но я не отодвинулся.

Я опустил глаза. Смотрел на её руку. Тонкие пальцы, следы чернил под ногтями, царапина на костяшке — наверное, зацепилась обо что-то в библиотеке.

— Ты злишься? — Голос дрогнул. Я ненавидел себя за эту дрожь.

— Нет, — ответила она. — Но мог бы сказать раньше. В её голосе не было злости. Только усталость. Только какая-то странная, простая правда.

— Боялся, — сказал я. Я всё ещё не смотрел на неё. Смотрел на её пальцы, на чернила, на царапину.

— Чего? — Она убрала руку с плеча, но не отошла. Просто стояла рядом, ждала.

— Что ты посмотришь на меня, как все.

Я наконец поднял глаза. Встретил её взгляд. В нём не было страха. Не было жалости. Только бесконечная, усталая серьёзность.

Она взяла меня за руку. Сжала пальцы — твёрдо, как когда-то в поезде, когда мы ехали в Хогвартс. Тогда я ещё не знал, что такое дружба. Теперь, кажется, начинал понимать.

— Я не все, — сказала она просто, без пафоса. Будто говорила, что дважды два — четыре.

И я поверил.

Я лёг в кресло, но не спал. Глаза закрывались, но стоило им сомкнуться — передо мной снова возникали лица: Джастина, Снейпа, Рона с отвисшей челюстью.

Я смотрел на тени от камина. Они извивались, как та змея в Большом зале, — медленно, лениво, будто никуда не спешили. Я хотел, чтобы и я никуда не спешил. Хотел, чтобы завтра не наступало. Завтра все будут смотреть на меня. Я знал это. Знал каждым вздохом, каждой дрожью в пальцах. И никто не поверит, что я не хотел этого. Что я вообще ничего не хотел. Что я просто открыл рот, и из него полезло чужое, шипящее, злое.

Рядом сопел во сне Невилл: он свернулся на диване, укрывшись мантией, и даже не пошевелился, когда я вернулся. Его палочка лежала на полу рядом с диваном — он выронил её во сне.

Я смотрел на неё какое-то время. Потом перевёл взгляд на свои руки — пустые, без палочки, без защиты. Те самые руки, из которых вырвалось шипение.

Я не знал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Я сидел в кресле, и тишина давила на плечи, и мысли кружились, как мёртвые листья.

А наверху, в спальне девочек, о которой я ничего не знал и не хотел знать, Джинни Уизли сидела на кровати и сжимала в руках чёрную тетрадь. Её пальцы — тонкие, бледные — лежали на обложке, как на крышке гроба. Она не читала. Она слушала.

— Всё идёт по плану, — прошептал голос из дневника. Тихий, шипящий, как тот, что я слышал в стенах. Как тот, что теперь жил во мне и ждал своего часа.

Она не ответила.

Она уже не могла отвечать.

А я ничего не знал. Сидел в гостиной у погасшего камина и смотрел на свои руки.

Где-то в замке часы пробили час ночи. Я услышал бой — глухой, далёкий, будто из другого мира. Закрыл глаза. И провалился в темноту. Без снов. Только тьма. Холодная, тяжёлая, как камень.

Глава 12. Изгой

После того как Джастина нашли окаменевшим, школа разделилась на три части. Одни смотрели на меня с ненавистью. Другие — со страхом. Третьи делали вид, что меня не существует.

Я шёл по коридорам, и воздух становился тяжёлым — не от сырости, а от взглядов. Они липли к спине, как паутина, и я чувствовал их кожей. Первокурсники прижимались к стенам: лица бледные, глаза расширенные. Они замирали, когда я проходил мимо, задерживали дыхание и не выдыхали, пока я не скрывался за поворотом. Старшекурсники отводили взгляды, но я ощущал их напряжение: кто-то специально смотрел в пол, кто-то — в потолок, лишь бы не встретиться со мной глазами. Даже слизеринцы, которые раньше только посмеивались, теперь глядели серьёзно и подозрительно.

— Змееуст, — прошипел чей-то голос у меня за спиной.

Я не обернулся, но запомнил этот голос — низкий, злой, будто у старшекурсника. Он был тихим, но я расслышал каждую букву, каждую ноту презрения.

— Наследник, — отозвался другой, ещё тише, но с тем же ядом.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Я пошёл дальше, не оборачиваясь. Не имел права показывать, что мне больно.

В Большом зале было шумно, как всегда, но этот шум стал чужим. Стук вилок, звон стаканов, обрывки разговоров — всё это плыло мимо, не касаясь меня. Пахло жареным мясом и свежим хлебом, но еда передо мной стояла нетронутой. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме тошноты: желудок сжался в тугой комок, и кусок не лез в горло.

За соседним столом кто-то засмеялся — резко, нервно. Я не поднял головы. Сжал вилку так, что пальцы заболели, потом заставил себя разжать. Есть всё равно не хотелось. Отодвинул тарелку; она стукнула о край стола — громко, но никто не обернулся.

Гермиона села слева, Невилл — справа. Они придвинулись ближе, почти вплотную, будто пытались закрыть меня спинами от любопытных взглядов, которые жгли со всех сторон. Я чувствовал их тепло — два живых щита. Слышал, как ровно и спокойно дышит Гермиона. Как Невилл сжимает палочку под столом. Почти слышал, как бьются их сердца.

— Не обращай внимания, — тихо сказал Невилл. Он не смотрел на меня, а следил за слизеринским столом — за теми, кто шипел у нас за спиной. Его плечи были напряжены, но голос звучал ровно, без тени привычной робости. Только твёрдость.

— Я знаю, — ответил я, уставившись в тарелку. Боялся, что если подниму глаза, то увижу в их взглядах то же, что и в коридорах: отвращение, страх, жалость.

— Врёшь, — сказала Гермиона. Она смотрела на меня поверх своей книги, и в её глазах горел знакомый упрямый огонь — тот, который я научился уважать.

— Но мы с тобой. Запомни, — добавила она без тени сомнения.

Я посмотрел на неё: на сжатые губы, на лёгкую тень под глазами — она не спала эту ночь. На то, как она держит книгу: не читает, просто держит, чтобы занять руки. Пальцы гладили корешок, но глаза смотрели прямо на меня.

И от этого стало легче. Не намного. Не навсегда. Но хотя бы на минуту.

Я кивнул. Больше ничего не сказал. Вилка лежала на столе. Тарелка стояла нетронутой. А я смотрел на Гермиону и чувствовал, как внутри понемногу отпускает.

На зельях Снейп даже не взглянул в мою сторону. Он ходил между столами, и его чёрная мантия шелестела по каменному полу, как крылья огромной летучей мыши. Полы её развевались, будто он нёсся на крыльях, хотя шагал медленно. Он вызывал других, проверял котлы, делал замечания, но его взгляд скользил мимо меня, как по пустому месту. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Ни насмешки, ни удара — ничего. Будто меня не существовало. Будто я был призраком.

Это было хуже обычных издёвок. Когда он орал или снимал баллы, я хотя бы знал, где нахожусь. Знал, что он меня замечает. Знал, что я существую. А сейчас тишина давила сильнее, чем любое проклятие.

Я сжимал перо так, что оно хрустело, но не писал. Смотрел в котёл, но видел не пузырящуюся жидкость, а своё отражение на дне — чужое, бледное, потерянное.

В подземелье было холодно и сыро. Холод поднимался от пола, забирался под мантию, цеплялся за кожу, будто хотел пробраться внутрь и застыть там.

Гермиона сидела, стиснув зубы, и записывала каждое слово Снейпа, но я видел, как дрожат её пальцы. Чернила ложились кривыми строчками; она перечёркивала, писала заново. На щеке у неё была чёрная полоса — она вытерла лоб рукой и даже не заметила.

Невилл переводил взгляд с меня на Снейпа и обратно, как заведённый. Глаза его сузились, губы сжались. Он не боялся. Он злился.

— Ты в порядке? — спросил он, когда мы выходили из класса. Голос был тихим, но в нём слышалась тревога. Он положил руку мне на плечо — на секунду, потом убрал, будто боялся, что я отшатнусь. Ладонь у него была тёплой.

— Нет, — честно ответил я. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Я смотрел в пол, на свои ботинки, стёртые почти до дыр.

— Я тоже, — вздохнул он и посмотрел на меня со спокойной уверенностью, которой я не понимал, но которой хотел научиться.

— Но мы справимся, — добавил он. Не улыбнулся. Не похлопал по плечу. Просто стоял рядом и смотрел в ту же сторону, что и я.

Я хотел спросить, откуда он знает. Хотел сказать, что ничего не получится, что нас поймают. Но слова застряли в горле — колючие, горькие, бесполезные. В итоге просто кивнул.

Мы пошли по коридору молча. Только шаги отдавались эхом. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то заплакал первокурсник.

В библиотеке было тихо. Очень тихо. Только шелест страниц, редкое покашливание мадам Пинс за её столом да моё дыхание, которое я старался сделать незаметным.

Гермиона нашла что-то в старых газетах. Они лежали перед ней стопками — пожелтевшие, с истончившимися краями, такие старые, что, казалось, рассыплются от одного прикосновения. От них пахло пылью и временем. Я кашлянул: воздух был сухим, горьковатым. Мадам Пинс подняла голову и строго посмотрела на меня. Я сделал вид, что не заметил.

Я видел, как Гермиона в десятый раз перечитывает одну и ту же заметку, водит пальцем по строчкам, шевелит губами. Пальцы у неё были в серой пыли — она вытирала их о мантию, но пыль всё равно оставалась. На щеке по-прежнему чернела полоса. Она провела рукой по лбу и размазала её ещё больше, но даже не заметила. Когда я спросил, она только отмахнулась, не поднимая головы.

— Ещё не готова, Гарри. Дай мне время, — её голос звучал глухо, будто она говорила сквозь воду.

— Время на что? — Я сел напротив, сложил руки на столе, пытаясь поймать её взгляд. Она не поднимала глаз. Я наклонился ближе, но она чуть отодвинулась — не отстраняясь, а просто уходя глубже в свои записи.

Она подняла голову медленно, будто ей было тяжело оторваться от газет. Под глазами залегли тени, каких я раньше не видел. Кожа была бледной, почти прозрачной; на висках проступали синие жилки. В её взгляде мешались страх, надежда и отчаяние — смесь, от которой у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня, но будто сквозь: видела что-то другое, то, чего я не мог разглядеть.

— Дай мне просто время, — повторила она и снова уткнулась в газету. Пальцы забегали по строчкам быстро, нервно, будто она боялась, что ответ исчезнет, если она остановится.

Я постоял ещё минуту. Она не подняла головы. Не сказала ни слова. Только перевернула страницу — резко, с хрустом. Я не стал спорить. Тихо притворил за собой дверь и вышел.

В коридоре было холодно и пусто. Факелы горели тускло. Я прислонился спиной к стене и выдохнул — так, что изо рта вырвалось облачко пара.

Я оставил её одну. Среди пыли, старых газет и ответов, которых она не могла найти.

Однажды вечером я шёл из библиотеки один. Лямки сумки тянули плечи, но я не помнил, зачем брал учебники. Ноги двигались сами, а мысли были пустыми, как этот коридор. Гермиона осталась: сказала, что хочет ещё полазить по архивам. Она говорила быстро, не глядя на меня, и я не стал спорить. Невилл ушёл в башню раньше — готовиться к травологии. Я слышал его шаги на лестнице: они затихали где-то наверху.

За высокими окнами замка была сплошная чернота — ни луны, ни звёзд, только тьма, густая и холодная. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Тени плясали, будто живые, и мне казалось, что они следят за мной. Пламя вздрагивало, словно от сквозняка, но сквозняка не было. В коридоре пахло сыростью и ноябрьским холодом, который пробирал под мантию. Я запахнулся плотнее, но холод не уходил — он был внутри, под кожей.

Я свернул за угол и замер.

Сначала я подумал, что мне показалось. В замке всегда много звуков: скрип, эхо, чьи-то шаги. Но этот звук был другим. Из стены тянулся голос — тихий, шипящий, злой. Он шёл не сверху и не снизу, а из камня, из трубы, из темноты. Скользил по камню, как змея по песку, и внутри меня всё сжалось в холодный ком. Я перестал дышать. Даже сердце, кажется, замерло на секунду.

«…голоден… время пришло… ещё один…»

Слова были незнакомыми, но я понимал их. Понимал, хотя не знал этого языка. У меня похолодело в животе.

Я прижался к стене, спиной к холодному камню. Руки дрожали; я сунул их в карманы, сжал в кулаки, но дрожь не проходила. Дыхание перехватило. Сердце колотилось где-то в горле, глухими, тяжёлыми ударами. Я чувствовал, как кровь стучит в висках — бум-бум-бум, как набат.

— Ты слышишь? — прошептал я, будто голос мог меня услышать. Слова прозвучали глухо, как в пустоту. Никто не ответил. Только тени дёрнулись на стенах, будто их кто-то потревожил.

Ответа не последовало. Только где-то далеко капала вода — мерно, бесконечно. Кап. Кап. Кап. Будто кто-то отсчитывал время до моего конца.

Я не хотел идти. Ноги были ватными, в груди колотился страх. Хотел развернуться и побежать обратно — в башню, к огню, к людям. Но тело не слушалось. Ноги двинулись сами — медленно, тяжело, как во сне, когда бежишь от опасности и не можешь сдвинуться с места. Меня будто тянули за ниточки. В животе похолодело, но ноги уже несли меня вперёд, за голосом, который звал из темноты.

Он вёл меня по коридорам, через лестницы, мимо спящих портретов. Портреты не просыпались — только один, с длинной седой бородой, приоткрыл глаз, посмотрел на меня и снова закрыл, будто ничего не случилось. Я слышал, как кто-то из них всхрапнул, когда я пробегал мимо. Тени метались по стенам, факелы гасли и вспыхивали снова. Ступени под ногами были мокрыми и скользкими; я почти падал, но не останавливался.

А потом голос стих. Так же внезапно, как и появился, будто его выключили.

Я стоял, тяжело дыша, посреди пустого коридора. Лёгкие горели, в груди колотилось сердце. Не понимал, где нахожусь, пока не увидел дверь.

Передо мной был вход в туалет Плаксы Миртл. Я узнал это место: облупленная краска на двери, капающая вода, запах сырости. Голос привёл меня сюда. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным. Я поморщился: запах ударил в нос, вызвал тошноту. Толкнул дверь.

Она скрипнула жалобно, будто жаловалась. Внутри было темно, вода на полу блестела в свете факелов из коридора. Мои шаги хлюпали по мокрому кафелю. Никого. Только Миртл парила над унитазом и плакала. Она раскачивалась в воздухе, обхватив колени руками, и её всхлипы разносились по помещению, отражаясь от кафельных стен.

— Ты кого-то видела? — спросил я, прислонившись к дверному косяку. Голос прозвучал хрипло, я сам себя не узнал. Чувствовал, как дрожат колени, и надеялся, что она не заметит.

— Нет, — всхлипнула она. Подняла голову, посмотрела на меня мутными глазами. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. В этом взгляде было что-то пугающее.

— А если и видела — не скажу, — добавила она. Голос дрожал, но в нём звучало странное удовольствие: будто ей нравилось, что кто-то пришёл и спрашивает, а она отказывает. Она улыбнулась криво, горько, и этот оскал заставил меня отшатнуться.

Я не стал спрашивать почему. Бесполезно. Миртл никогда не говорит правду. Или говорит, но так, что не поймёшь.

Развернулся и ушёл. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я почти бежал, но не слышал своего дыхания — только стук сердца, отбивавший где-то в горле. Сердце всё ещё колотилось, но голос молчал. Тишина давила на уши, и от этого было ещё страшнее.

Джинни я встретил на следующий день в коридоре третьего этажа. Там было пусто и холодно — даже факелы горели тусклее обычного, будто экономили свет.

Она стояла у стены, бледная, как привидение. Вжалась в камень спиной, будто пыталась стать его частью — незаметной, невидимой. Волосы, когда-то ярко-рыжие, висели тусклыми прядями: не блестели, а висели мёртво, как трава в засуху. Лицо осунулось, под глазами чернели круги — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Кожа была серой, почти прозрачной, и я видел, как под ней пульсирует жилка на виске.

В руках она держала чёрную тетрадь. Сжимала её обеими руками, прижимая к груди, как единственное спасение. Или как единственную угрозу. Когда она увидела меня, всё её тело напряглось: плечи поднялись, спина выгнулась, будто она готовилась к удару. Пальцы судорожно сжали обложку, и она быстро сунула тетрадь в карман. Но я заметил. Не мог не заметить: движение было резким, испуганным, почти животным.

— Джинни? — окликнул я, делая шаг к ней. Мой голос прозвучал тише, чем я хотел. Боялся спугнуть.

Она подняла голову медленно, с трудом, будто шея не слушалась. Глаза были красными — будто она плакала всю ночь. Или не спала вовсе. Белки покраснели, веки опухли, но слёз не было: только сухая, выжженная пустота. В них не осталось ни огня, ни страха, ни даже любопытства. Только пустота, такая глубокая, что я невольно отшатнулся.

— А? — переспросила она. Голос был безжизненным, севшим. Она сглотнула, будто во рту пересохло.

— Да. Всё хорошо, — добавила, словно заученную мантру, которую повторяла сотни раз.

— Ты плакала? — Я наклонился, пытаясь поймать её взгляд, но он ускользал: скользил по стенам, по полу, по потолку — только не на меня. Вглядывался в её лицо, пытаясь прочитать хоть что-то, но она была как закрытая книга: обложка есть, а внутри — пустота.

— Нет, — она отступила на шаг, прижавшись спиной к стене. Плечи задрожали мелко, часто, будто от холода. Хотя в коридоре было тепло.

— Ветром надуло, — сказала она.

В коридоре не было окон. Я хотел сказать ей об этом, но не сказал. Она и сама знала.

— Джинни… — Я протянул руку медленно, боясь спугнуть. Мои пальцы почти коснулись её плеча. Но она отшатнулась. Глаза на секунду расширились — в них мелькнул настоящий, дикий страх. А потом снова погас.

— Мне пора, — перебила она и почти побежала прочь. Мантия хлопала по ногам, волосы развевались, и я видел, как дрожит её спина. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, потом стихли. Сначала я слышал их, потом — только эхо. Потом — только тишину.

Я остался стоять. Рука всё ещё была протянута в пустоту. Я медленно опустил её. В груди нарастало нехорошее предчувствие, тяжёлое, как камень. Оно давило на рёбра, мешало дышать. Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Что-то смертельное. Но я не понимал — что.

Смотрел на пустой конец коридора, где она скрылась. Потом перевёл взгляд на свои руки. Пустые руки. Без ответов.

--

А потом пришёл крик.

Он разорвал тишину гостиной, как ножом по стеклу — резко, больно, неожиданно.

Я сидел у камина, положив ноги на кресло и уставившись в огонь. Пламя было единственным живым существом в этой тишине: оно дышало, вздыхало, шептало. На коленях лежал раскрытый учебник по трансфигурации, но я не читал. Смотрел на пляшущие языки, на искры, что взмывали в трубу и гасли. Они вспыхивали и умирали — как надежда, как вера, как всё. С каждым осыпавшимся угольком внутри меня что-то сжималось.

Рядом Невилл готовился к зелью, аккуратно раскладывая сушёные травы. Корни — отдельно, листья — отдельно. Пальцы двигались медленно и точно, будто размеренность могла удержать мир от распада. Пахло горько и сладко одновременно; этот запах смешивался с дымом и оседал на языке терпкой горечью. Невилл работал молча, сосредоточенно, но я чувствовал, что он тоже прислушивается — к каждому шороху, к каждому треску огня.

Рон уже поднялся в спальню. Я слышал его шаги на лестнице: ступеньки скрипели под его тяжестью, он шёл медленно, не спеша. Потом скрип стих. Потом хлопнула дверь.

В гостиную вбежала Лаванда Браун — так стремительно, что портрет Полной Дамы даже не успел возмутиться. Она была белой, как стена, бледнее той змеи в Большом зале, бледнее меня самого. Глаза расширены от ужаса: зрачки заняли всю радужку, чёрные и огромные, как у человека, который видел смерть. Дышала она тяжело, часто, будто бежала всю дорогу. Грудь ходила ходуном, а воздуха всё равно не хватало. Волосы растрепались, мантия на плече порвалась.

— Там! В библиотеке! Гермиона! — Голос сорвался на крик — высокий, пронзительный, как у раненой птицы. Она закрыла лицо руками и закачалась на месте — взад‑вперёд, взад‑вперёд, будто её било током.

Мы с Невиллом переглянулись. В его глазах я увидел тот же страх, что сжимал мне грудь, — он не прятал его, не отводил взгляд, смотрел прямо. Невилл бросил травы на стол: они рассыпались, смешавшись в одну бесформенную кучу. Он даже не посмотрел на них.

— Что с ней? — спросил я, вскакивая. Учебник упал на пол: страницы сложились гармошкой, корешок хрустнул. Я даже не заметил. Всё внутри кричало: беги.

Лаванда только покачала головой. Она не могла говорить — только мотала головой, как кукла с оборванной ниточкой. У неё перехватило дыхание; она схватилась за горло, пытаясь вдохнуть. Её глаза были такими же, как у Джастина: расширенными, пустыми, полными ужаса.

Я бежал. Сердце колотилось так, что я слышал его даже сквозь стук собственных шагов. Невилл был за мной. Я не оглядывался, но слышал его дыхание — оно держалось рядом, ровно и тяжело. Коридоры мелькали перед глазами, ступени обжигали ноги, но боли я не чувствовал — только страх, который гнал вперёд. Факелы пролетали мимо огненными полосами. Свечи в канделябрах вздрагивали от нашего бега, тени метались по стенам, путались под ногами. Где-то на лестнице я споткнулся, чуть не упал, но удержался, схватившись за ледяные, скользкие перила. Невилл не отставал: его шаги отбивали ритм моим, и мы бежали как один человек — два сердца, один страх, одна цель.

Коридор перед библиотекой был пуст. Это было странно и непривычно: обычно здесь даже ночью кто-то бродил. Сейчас же не было никого. Даже мадам Пинс не сидела на своём обычном месте за столом. Только пыль висела в воздухе, и тишина давила на уши. И ещё запах — острый, горький, как дым. Запах страха.

Гермиона лежала на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Голова её была запрокинута, рот приоткрыт. Её не уронили — её просто оставили, как забытую куклу. Рядом валялась раскрытая на середине книга: «Фантастические твари и места их обитания». Страницы шевелились от сквозняка, будто кто-то только что их перелистывал.

Она была каменной, холодной, неподвижной. Глаза открыты, но смотрели в никуда — в потолок, в пустоту, в то, чего я не видел. Ресницы не дрожали, зрачки не двигались. Как статуя — красивая, страшная, мёртвая. Руки застыли: одна вытянута, в другой зажато маленькое круглое зеркальце. Она сжимала его так сильно, что побелели костяшки. Будто это было единственное, что держало её здесь. Я не понял зачем, но запомнил.

Я упал на колени рядом с ней. Удар о камень отозвался болью, но я её не почувствовал. Сначала была только пустота. Потом пришла боль. Сначала слёзы. Потом ничего.

— Гермиона… — позвал я. Голос прозвучал чужим, хриплым, будто не мой. Я сглотнул, пересохшее горло резануло, и повторил громче, отчаяннее: — Гермиона!

Как будто если крикнуть достаточно громко, она услышит. Как будто она должна услышать.

Но она не ответила. Не могла.

В её руке был зажат клочок пергамента. Пальцы окаменели, серые, негнущиеся. Я еле разжал их, боясь сломать. Один палец хрустнул — или мне показалось. Я отдёрнул руку, потом снова взялся. Зеркальце выпало и покатилось по полу, звякнув о камень. Звук был тонким, жалобным, как крик новорождённого котёнка. Я смотрел, как оно катится, но не пошёл за ним. Пергамент оказался тёплым от её пальцев — или мне хотелось так думать. Я зажал его в кулаке и уже не мог разжать.

Я не мог смотреть на неё. Глаза сами отворачивались — к стене, к полу, к книге. Всё, лишь бы не видеть её лицо. Но и отвести взгляд не мог. Смотрел и ненавидел себя: за то, что не смог защитить, за то, что опоздал.

На пергаменте было написано одно слово:

«ВАСИЛИСК».

Буквы прыгали перед глазами. Я моргал, тряс головой, но они не переставали плясать. Слово расплывалось, собиралось заново, снова расплывалось. Я смотрел и не понимал: название? Имя? Заклинание? В голове было пусто и шумно одновременно, будто кто-то включил радио на полную громкость, а потом выдернул шнур. А потом внутри всё оборвалось, словно кто-то перерезал нитку, на которой держалась последняя надежда.

Это не просто слово. Это ответ. Я чувствовал это каждой клеткой. Но не знал — на какой вопрос.

— Что это значит? — спросил Невилл. Его голос дрожал, хотя он старался говорить шёпотом. Он стоял рядом, смотрел на пергамент через моё плечо. Я чувствовал на щеке его тёплое, неровное дыхание. Пальцы Невилла сжимали палочку так сильно, что костяшки побелели — так же, как у Гермионы с зеркальцем.

— Не знаю, — сказал я. — Но узнаю.

Я поднял глаза на Невилла. В его взгляде не было страха. Не было жалости. Только холодная, спокойная решимость. Он кивнул.

Мадам Пинс сидела в углу коридора, зажав рот рукой. Она не двигалась — только глаза метались от меня к Гермионе, от Гермионы к Невиллу. Она не плакала, но глаза были мокрыми: слёзы застыли на ресницах, дрожали, но не падали, блестели в свете факелов. Тонкие, бледные губы сжались в две ниточки. В её взгляде стояла жалость — такая сильная, что почти казалась искренней. Даже если это была ложь, мне было всё равно.

— Мисс Грейнджер сейчас перенесут в больничное крыло, — сказала она тихо, но твёрдо, как человек, привыкший, что его слушаются. — Вам лучше уйти.

Она посмотрела на меня, потом на Невилла, потом снова на меня. В этом взгляде было что-то ещё, кроме жалости, — что-то, чего я не мог прочитать.

Я кивнул. Не ей — себе. Потому что надо было уходить. Потому что стоять здесь и смотреть было невыносимо. Поднялся на негнущихся ногах. Колени болели — я разодрал их о камень, но боль была где-то далеко, за толщей шока. Сунул клочок пергамента в карман. Пальцы не слушались: я помял бумагу, смял её ещё сильнее, и только потом засунул.

Мы с Невиллом вернулись в гостиную. Тишина встретила нас, плотная, почти осязаемая. Камин трещал, но звук казался приглушённым, будто мы оглохли.

Когда мы вошли, Рон уже спустился из спальни. Он сидел у камина не в кресле, а на полу, прислонившись спиной к каминной полке. Увидев наши лица, он вскочил. Кресло качнулось — он задел его плечом, но не заметил.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе. Голос был напряжённым: он уже знал, что случилось что-то плохое. Видел это по нашим лицам. — Где Гермиона?

Я не ответил. Не мог. Слова застряли в горле — колючие, сухие, бесполезные. Прошёл к креслу и сел, уставившись в огонь. Пламя плясало, но не грело. В кармане я сжимал клочок пергамента: комкал его, расправлял, снова комкал. Бумага хрустела, но я почти не слышал.

— Гарри! — Рон подошёл ближе, коснулся моего плеча. Рука у него дрожала. — Что с ней?

Невилл стоял у камина, положив руку на полку, и смотрел на угли — не на меня, не на Рона, только на огонь, который медленно умирал.

— Она окаменела, — сказал я тихо. — Как Колин.

Слова выходили сами — без боли, без слёз, без голоса. Потому что боль была слишком большой, чтобы её чувствовать.

Рон отшатнулся, будто его ударили. Побледнел так, что даже веснушки исчезли, слились с серой кожей. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Пальцы вцепились в дерево, побелели на костяшках.

— Как? Когда? Кто? — Вопросы сыпались один за другим, путаясь и налетая друг на друга, как перепуганные птицы.

— Не знаю, — ответил я. — Но узнаю.

Сказал это тихо, почти шёпотом, но самому себе показалось, что кричу.

Огонь трещал, отбрасывая на стены длинные тени. За окнами выл ветер, ветки царапали стёкла. Где-то в замке хлопнула дверь.

«Василиск».

Что это? Чудовище? Человек? Заклинание? И как это связано с Тайной комнатой?

Ответов не было. Только вопросы — и они множились, как тени на стенах.

Я сжал в кармане клочок пергамента. Бумага хрустнула — сухо, беспомощно, как косточка, которую раздавили сапогом.

Глава 13. Чужой среди своих

Февраль в Хогвартсе был холодным. Не тем холодом, что кусает щёки, — а тем, что забирается под кожу и остаётся там, въедается в мышцы, в память, в самую глубину, откуда не вытравить его даже у камина.

Небо над замком висело низкое, серое, будто налитое свинцом. Снег не таял, а слеживался в грязные сугробы под окнами. По ночам ветер выл в трубах так, что просыпались даже портреты, и тогда в коридорах становилось шумно — старики в рамах начинали ворчать и требовать тишины.

В гостиной Гриффиндора было темно и холодно. Камин прогорел ещё вчера, и от него тянуло только пеплом — горьким, мёртвым, как всё, что случилось. Я сидел в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрел на серые угли, не в силах отвести взгляд. Вокруг было темно — только луна светила в высокое окно, отбрасывая на пол бледный, дрожащий прямоугольник. Лунный свет ложился на каменные плиты холодными пятнами, а тени от кресел тянулись по стенам, как длинные пальцы.

Я не спал третью ночь.

Глаза слипались. Стоило закрыть их — и передо мной снова вставало лицо Гермионы. Каменное. Холодное. С открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Я тряс головой, прогоняя видение, но оно возвращалось — её бледное лицо, застывшие пальцы, зеркальце, которое покатилось по полу и звякнуло о камень.

В руке я сжимал клочок пергамента — тот самый, который вытащил из её окаменевших пальцев. Развернул, расправил на колене, поднёс к свету луны. «ВАСИЛИСК». Чернила плясали перед глазами, сливаясь в одно бессмысленное пятно. Я подносил его к самому носу, вглядывался в каждую чёрточку, но слово не становилось понятнее. Оно висело в голове тяжёлым камнем, мешая думать о чём-то ещё.

Гермиона написала это перед тем, как… Я не мог закончить мысль. Слова застревали в горле — колючие, горькие, бесполезные. Я проглатывал их, но они не проходили — стояли комом, не давая дышать.

Её пальцы были ещё тёплыми. Я чувствовал это тепло до сих пор — или мне только казалось. Всё смешалось: правда и кошмар, воспоминания и сны. Я помнил, как разжимал их, как зеркальце выпало и покатилось по каменному полу. Я смотрел, как оно катится, и не пошёл за ним. Побоялся. Или просто оцепенел. Теперь я уже ничего не был уверен. Всё путалось — время, лица, звуки. Я не мог отличить, что было на самом деле, а что приснилось в короткие минуты забытья между ударами сердца.

Я провёл рукой по лицу — ладонь была холодной и влажной. Потёр переносицу. Глаза щипало, голова гудела, как после долгого крика, когда голос садится и остаётся только тишина. Я не помнил, когда ел в последний раз. Желудок сжимался от голода, но я не чувствовал — только пустоту. Не помнил, когда вставал. Ноги затекли, спина заныла, но я не двигался. Только этот клочок бумаги. Только слово, которое я не понимал. Только тишина и холод.

Часы на стене пробили четыре утра. Звук был глухим, далёким, будто из другого мира — из мира, где Гермиона ещё жива и о чём-то спорит с Роном. Я не заметил, как пролетела ночь. Даже не вздрогнул, когда часы забили, — просто сидел и смотрел на угли, которые давно перестали гореть.

Невилл спал на диване, укрывшись мантией. Он не ворочался, не вздыхал во сне — лежал тихо, как камень. Палочка лежала на полу — он выронил её во сне. Я смотрел на неё какое-то время — тонкую, деревянную, бесполезную без хозяина. Потом перевёл взгляд на свои руки. Пустые руки. Без палочки. Без ответов.

Рон ушёл в спальню. Я слышал, как скрипели ступеньки — раз, два, три, четыре, пять, — медленно, тяжело, будто он тащил за собой что-то невидимое. Потом хлопнула дверь. Звук хлопка рассёк тишину. Потом не было ни звука. Только ветер за окном. Только моё дыхание — слишком громкое в этой пустоте.

Я смотрел на тени от лунного света, которые ползли по стенам, как живые, и думал о том, что будет завтра. О том, что мы будем делать. О том, что Гермиона не проснётся, если мы ничего не сделаем.

Глаза закрывались сами. Я не боролся — устал бороться. Устал думать. Устал бояться.

Закрыл глаза и провалился в темноту. Не в сон — в провал, в пустоту, в чёрную яму без дна. Без снов. Только холодная, тяжёлая тьма, которая давила на грудь, не давая дышать. Я не знал, сколько это продолжалось — минуту или час. Я просто плыл в этой тьме, и она держала меня, не отпуская.

А где-то наверху, за толщей камня и снега, ветер всё выл и выл, заметая следы, будто никого здесь и не было.

--

— Гарри? — голос Невилла был хриплым. Наверное, он только что проснулся.

Я поднял голову. Шея затекла — я слишком долго сидел в одной позе, сжавшись в кресле, будто готовился к удару. Невилл сидел на диване, накинув мантию на плечи. Он не выглядел отдохнувшим — лицо бледное, под глазами залегли тени, волосы спутаны.

— Ты не спал? — спросил он.

— Не мог.

Я сжал пергамент в кулаке, потом заставил себя разжать. Не сейчас. Не при нём.

Он встал, подошёл к камину. Двигался медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Присел на корточки, взял кочергу. Металл глухо звякнул о камни. Красные искры взлетели вверх, на секунду осветили его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Искры погасли, и снова стало темно.

— Она бы не хотела, чтобы ты так себя изводил, — сказал он тихо. Он не смотрел на меня — смотрел на угли, ворошил их, будто искал там ответы.

— Я знаю.

Я провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Голова гудела, мысли путались, но одна цеплялась за другие, не давая покоя.

— Оборотное зелье готово. Гермиона успела доварить. Оно в туалете Миртл.

Невилл замер. Кочерга застыла в воздухе. Он сел на пол у камина, положив палочку на колени. Пальцы его поглаживали дерево — нервно, но сдержанно.

— Значит, остались только волосы, — сказал он.

— Да.

— У неё были? — Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах — никакой надежды, только холодный, трезвый расчёт.

— Она говорила, что достанем, когда все вернутся. Не знаю, успела ли.

Я пожал плечами, но плечи были тяжёлыми, будто на них лежала каменная плита.

— Если нет, придётся добывать самим. — Он сказал это спокойно, без колебаний, будто уже всё решил.

Я посмотрел на него. Он не отводил взгляда.

— Ты не боишься? — спросил я.

— Боюсь, — сказал он. Не сразу. Подумал. — Но Гермиона бы не хотела, чтобы мы просто сидели.

Он положил кочергу на место, и металл снова звякнул — на этот раз тише, будто прощаясь.

Мы проговорили почти час. За окном начало светать — не розовым, не золотым, а серым, безнадёжным, как и всё вокруг. Свечи в гостиной догорали, оплывая воском, и воздух пах гарью.

— Крэбб и Гойл, — сказал я тихо, чтобы не разбудить тех, кто уже спал. — Они всегда вместе. В гостиной их никто не хватится. Они даже друг на друга не смотрят — просто сидят и жуют.

— А если настоящие появятся? — В голосе Невилла не было страха — только вопрос. Он хотел знать, есть ли у нас запасной план.

— Не появятся. Мы подгадаем время.

— Где будем добывать волосы? — спросил он.

— Они часто бывают на отработках. Филч их постоянно загружает. Я сам видел, как они таскали вёдра с водой, когда шёл из библиотеки. Потные, злые, но безмолвные, как тени.

— Под мантией? — Невилл наклонил голову, уточняя.

— Да.

— А если заметят? — Он сжал палочку — не угрожающе, а скорее для уверенности, будто она могла защитить от ошибок.

— Не заметят. Если действовать быстро.

Я сам не был до конца уверен, но голос прозвучал твёрдо.

Он медленно кивнул. Взял кочергу, снова пошевелил угли. Искры взлетели — последние, перед тем как камин погаснет совсем. В его глазах не было страха. Только спокойная, холодная решимость. Совсем не тот Невилл, которого я встретил в поезде полтора года назад.

— Тогда будем ждать, — сказал он. Отложил кочергу, вытер руки о мантию. — Следить. Искать удобный момент.

Он не спросил, когда. Он знал — раньше чем через несколько дней ничего не выйдет. Нужно было выследить, подкараулить, не ошибиться.

Я кивнул. Другого выхода не было.

В гостиной снова стало тихо. Только огонь потрескивал. Только ветер за окном. Только наши сердца — два потерянных мальчика в пустой комнате, которые делали вид, что всё под контролем.

--

Мы пошли в больничное крыло, когда уже рассвело.

Коридоры были пустыми и холодными. Факелы горели тускло, пламя вздрагивало от сквозняков, тени прыгали по стенам, как живые существа, которые следили за нами из темноты. Невилл шёл чуть впереди, оглядываясь на поворотах. Я слышал, как его ботинки поскрипывают на каменных плитах — каждый шаг отдавался эхом, будто кто-то шёл следом. Но мы были одни.

Мадам Помфри стояла у своего стола, перебирая склянки. Увидев нас, она поджала губы — не зло, скорее устало. Не спросила, который час. Только кивнула на дальнюю койку, не проронив ни слова.

Мы прошли мимо пустых кроватей. Белые простыни, белые стены, тишина. Звон в ушах казался громче шагов. Я чувствовал, как колотится сердце — глухо, тяжело, будто оно пыталось вырваться из груди и убежать.

А потом я увидел Драко.

Он сидел на табурете у койки Гермионы. Сгорбившись. Локти на коленях, голова опущена так низко, что я почти не видел его лица. Пальцы сцеплены в замок — костяшки побелели. Он не шевелился. Я подумал — может, он уснул. Но плечи его были напряжены, и я понял: не спит. Просто не может поднять голову.

Он не слышал, как мы вошли. Или сделал вид. Я замер у входа, не зная, что делать. Невилл остановился рядом — я чувствовал его дыхание у себя за спиной.

— Поттер, — Драко поднял голову, и я увидел его лицо. Тени под глазами — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Волосы спутаны. Обычно он следил за собой — идеальный пробор, ни одного лишнего волоска. Сейчас ему было всё равно. Губы сжаты, на скулах играют желваки. Он злился. Не на меня — на себя. — Ты всегда здесь торчишь?

— Пришёл проведать.

Я старался говорить ровно, но голос прозвучал глуше, чем я хотел. Сел на край кровати — с другой стороны. Драко не отодвинулся, не встал. Просто смотрел на Гермиону, на её неподвижное лицо, на открытые глаза, которые не видели никого из нас.

— Помфри говорит, ничего не изменится, пока не созреют мандрагоры, — сказал он глухо. Он говорил медленно, будто каждое слово стоило ему сил. — Это может занять ещё несколько недель.

Я сжал край простыни. Пальцы вцепились в белую ткань так, что побелели костяшки. Несколько недель. Она будет лежать здесь каменная, неподвижная, безмолвная — а мы будем сидеть и ждать.

— Она не заслужила, — сказал он. Голос его дрогнул — чуть-чуть, на одном слоге, но я услышал. — Умная. Ничего плохого не сделала.

Он хотел добавить что-то ещё, но промолчал. Только дёрнул плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— Я уйду, — Драко встал, поправил мантию — машинально, не глядя, просто чтобы занять руки. Пальцы дрожали. Он быстро сунул их в карманы, чтобы я не заметил. Но я заметил. — Вы здесь.

Он шагнул к выходу. Но у двери замер. Спина его напряглась — я видел, как под мантией закаменели плечи.

— Поттер.

— Что? — Голос прозвучал хрипло. Я сглотнул.

— Если найдёшь того, кто это сделал… — он замолчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто, будто только что бежал. Голос сел на последнем слове. — Я могу помочь.

И вышел. Дверь закрылась тихо — не хлопнула, а скорее вздохнула, будто ей тоже было тяжело.

Невилл перевёл взгляд с двери на меня.

— Он переживает, — сказал он. В его голосе не было удивления. Только констатация факта.

— Знаю, — ответил я. Я смотрел на дверь, за которой скрылся Драко, и чувствовал, как внутри отпускает что-то — не страх, не злость. Что-то другое. Может, понимание.

--

Я долго сидел, глядя на Гермиону. Невилл не торопил. Он стоял у двери и ждал, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

Я смотрел на её лицо — бледное, неподвижное, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок. В белый, пустой, бесконечный потолок. Ресницы не дрожали. Зрачки не двигались. Она была как статуя — красивая, страшная, чужая.

Перевёл взгляд на её руку — тонкие пальцы, чуть согнутые, как у куклы, которую бросили и забыли. Под ногтями — чёрная полоса. Чернила. Она писала что-то перед тем, как… Я не стал додумывать.

Я взял Гермиону за руку. Холодную. Твёрдую. Чужую. Не ту, которую я помнил живой. Другую. Каменную.

— Я найду того, кто это сделал. Обещаю.

Голос прозвучал чужим, даже для меня самого.

Она не ответила. Не шевельнулась. Только глаза смотрели в никуда, и я поймал себя на мысли, что завидую ей. Она ничего не видела. Не слышала. Не чувствовала. А я — всё.

Я подождал минуту. Считал про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Ничего не изменилось.

Осторожно разжал пальцы — её рука осталась лежать на простыне, такая же холодная, каменная, чужая. Я поправил край мантии, прикрыл её запястье. Зачем? Она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего. Но мне казалось правильным.

— Идём, — сказал я, даже не глядя на Невилла. Я знал, что он рядом. Знал, что не уйдёт без меня. Знал, что ждёт.

Я встал. Колени затекли — я не заметил, как долго сидел. Сделал шаг, потом другой. Не оглядывался. Не мог. Если бы я посмотрел на неё ещё раз — я бы не ушёл.

Невилл шагнул вперёд, открыл дверь. Я вышел. Дверь закрылась — так же тихо, как и в прошлый раз.

--

В коридоре Драко уже не было.

— Ты видел его лицо? — спросил Невилл, когда мы завернули за угол. В его голосе не было любопытства — только усталая констатация.

— Видел.

— Он боялся, что мы его застанем.

— Знаю.

Я провёл рукой по лицу, хотелось спать. Глаза слипались. Чувствовал тяжесть в ногах, будто прошёл сотни миль.

— Ты как? — спросил Невилл. Он смотрел на меня, но не давил.

— Дойду.

Он кивнул и пошёл вперёд, не оглядываясь. Я двинулся следом.

--

Весь день прошёл как в тумане. Я смотрел на часы, но стрелки не двигались — или мне казалось. На зельях Снейп не смотрел в мою сторону. Я перепутал ингредиенты, котёл зашипел, но он даже не обернулся. Гермионина парта была пуста — я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Это было хуже, чем любой взгляд.

Невилл всё время был рядом. Шёл чуть впереди, будто прикрывая меня от чужих глаз. Не говорил лишнего. Иногда клал руку на плечо — на секунду, потом убирал. Я не знал, благодарить его или просить оставить меня в покое. Но не говорил ничего.

--

Вечером мы снова сидели в гостиной. Камин трещал, угли осыпались, за окнами было темно.

Рон ушёл в спальню раньше обычного. Он был бледным, молчаливым, почти не смотрел на нас. Гермиона не была его подругой, но он не остался равнодушным. Видеть её каменной было страшно даже ему.

Невилл сидел на диване, перебирая травы, но я видел — он не сосредоточен. Пальцы двигались медленно, будто сами по себе.

— Значит, так, — сказал я. — Следим за Крэббом и Гойлом. Ждём удобного момента. Добываем волосы.

— А если не получится? — спросил Невилл. Он не испугался — просто спросил.

— Получится.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было сомнений — только спокойная уверенность, которой я завидовал.

— Получится, — повторил он. И снова взялся за травы.

--

Он лёг спать через час. Я остался один.

Сидел в кресле, сжимал в кармане смятый клочок пергамента. «ВАСИЛИСК». Буквы не стали понятнее.

Сколько дней прошло? Я не помнил. Время потеряло смысл. Было только утро, день, ночь — и снова утро. И каждый раз, когда я просыпался, я надеялся, что это был кошмар.

Но это не было кошмаром. Это была реальность. И в этой реальности Гермиона лежала каменная в больничном крыле, а я сидел здесь и ничего не мог сделать.

Я смотрел на огонь и думал.

О Гермионе. О Драко, который сидел у её койки и не мог ни смотреть на неё, ни уйти. О слове, которое она написала в последнюю секунду и не успела объяснить.

О завтрашнем дне. О том, что мы будем делать.

Следить. Ждать. Надеяться.

Часы пробили полночь.

Другого выхода не было.

Глава 14. Охота за волосами

Мы потратили несколько дней, выслеживая Крэбба и Гойла. Они будто чувствовали нашу охоту и специально не выходили из гостиной одни — всё время торчали в Большом зале, в гостиной или в компании других слизеринцев. Мы ждали у выхода из подземелий, дежурили у лестниц, но каждый раз возвращались ни с чем. Невилл не жаловался. Только иногда вздыхал, долго смотрел на свою палочку и говорил: «Завтра повезёт».

Я почти не спал. Стоило закрыть глаза — передо мной вставало лицо Гермионы. Я лежал в темноте, сжимал край одеяла и считал удары сердца, надеясь, что утро наступит быстрее.

Мы заходили в больничное крыло каждый день. Мадам Помфри уже перестала на нас смотреть. Только кивала и отходила к своему столу. Я садился на край кровати, брал Гермиону за руку и просто сидел молча. Её пальцы были холодными и твёрдыми — не такими, как раньше. Невилл стоял у двери, прислонившись к косяку, и ждал. Он не говорил ни слова, но я чувствовал его взгляд у себя на спине — тихий, но упрямый, будто он не даст мне сломаться.

На четвёртый день нам улыбнулась удача.

— Крэбб и Гойл на отработке, — сказал Невилл, подойдя ко мне после обеда. В голосе его слышалось напряжение. Он говорил тихо, почти шёпотом, и то и дело оглядывался по сторонам. — До полуночи. Чистят кубки в Зале славы. Филч придёт проверить их через час.

Я отложил вилку. Она звякнула о край тарелки, и я вздрогнул от этого звука — слишком громкого в тяжёлой тишине Большого зала. Кто-то за соседним столом поднял голову и быстро отвернулся.

— Это наш шанс, — сказал я. Сердце колотилось где-то в горле.

--

Вечером в гостиной Гриффиндора было пусто. Я ходил от окна к камину, поглядывая на часы. Тени от огня прыгали по стенам, и мне казалось, что они следят за мной. Невилл сидел на диване, положив палочку на колени. Молчал. Не мешал. Только изредка потирал переносицу, словно пытался стереть усталость, которая въелась в кожу.

Когда стрелки показали без десяти девять, я достал мантию.

— Готов?

Невилл поднялся. Поправил мантию — машинально, не глядя.

Мы накинули её на двоих — тесно, плечо к плечу. Я чувствовал, как он дышит: ровно, будто специально выравнивал ритм, чтобы не выдать, как ему страшно. Внутри всё сжалось, но отступать было поздно.

— Идём.

--

Зал славы находился на первом этаже. Внутри горели редкие факелы, их свет едва достигал углов, оставляя за собой глубокие тени.

Крэбб и Гойл сидели на корточках посреди зала. Перед ними стояли вёдра с водой. Кубки, которые они уже отчистили, лежали отдельной кучкой — их было всего три.

— Три часа, — ныл Гойл. Он вытер лоб грязной тряпкой и посмотрел на дверь. — А мы всего три штуки сделали.

— Заткнись и три, — буркнул Крэбб. Он даже не поднял головы.

— У меня руки отваливаются.

— У меня тоже.

Они замолчали. Слышно было только, как тряпки шаркают по серебру.

Филча в зале не было. В коридоре эхом отдавались его шаги — медленные, тяжёлые, будто он нарочно давал им почувствовать свой надзор.

— Он вернётся через час, — прошептал Невилл. — Мы успеем.

Мы подошли ближе. Я старался дышать тихо, почти не дышал. Протянул руку под мантией, зажал пальцы и резко дёрнул. Сердце пропустило удар. Я замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как капли пота стекают по спине.

Крэбб дёрнулся и почесал голову.

— Что? — спросил Гойл.

— Не знаю. Чешется.

Крэбб потёр затылок ещё раз, хмуро оглянулся, будто пытался понять, откуда пришло ощущение. Я перестал дышать. Невилл замер рядом, я чувствовал, как напряглось его тело. Крэбб пожал плечами и снова взялся за кубок.

Невилл выдохнул. Я почувствовал, как его дыхание коснулось моего затылка — тёплое, прерывистое. Он не теряя времени, выдернул волосок у Гойла.

— Ой, — сказал Гойл и почесал затылок.

— Что «ой»?

— Тоже зачесалось.

Крэбб ничего не ответил — только сплюнул в ведро и снова принялся тереть кубок. Гойл пожал плечами и вернулся к работе.

Мы выскользнули в коридор. Я прижался спиной к холодной стене, перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось, но теперь в груди разрасталось облегчение — странное, тягучее.

Невилл присел на корточки, упёрся руками в колени и несколько раз глубоко вздохнул. Потом поднял голову и посмотрел на меня. Глаза его блестели — то ли от напряжения, то ли от влажности в коридоре.

— У них ещё два часа, — сказал он. Голос его чуть дрожал, но в нём звучала уверенность. — Мы успеем.

Я кивнул. Мы пошли к туалету Плаксы Миртл.

--

Туалет встретил нас сыростью и тишиной, которую тут же нарушило недовольное фырканье.

Миртл парила над унитазом.

— Опять вы, — проныла она. — Никакого покоя. — Она скрестила руки на груди и обиженно поджала губы.

— Мы ненадолго, — ответил я, доставая из-под раковины котёл с зельем.

Я открыл крышку. Зелье было готово — прозрачное, чуть блестящее, словно в нём пряталась собственная жизнь.

Мы разлили зелье по стаканам.

Я бросил волосок Крэбба в свой стакан. Невилл — свой. Жидкость зашипела, и по комнате поплыл резкий травяной запах.

Мы переглянулись. Я кивнул. Невилл кивнул в ответ. И мы выпили.

Сначала ничего не произошло. А потом внутри всё перевернулось.

Желудок скрутило, я согнулся пополам, боясь, что меня вырвет. К горлу подступила горечь. Жар поднялся из груди и растёкся по рукам, по ногам, добежал до кончиков пальцев.

Кожа на лице защипала. Я провёл рукой по щеке — она стала мягкой и тягучей, как горячая смола. Пальцы начали опухать, костяшки вылезать наружу. Я рухнул на четвереньки, хватая ртом воздух. Грудная клетка расширилась, мантия трещала по швам. Волосы поползли на лоб — чужие, жёсткие, тяжёлые. Ботинки сдавили ноги так, что захотелось выть.

Рядом застонал Невилл. Я не мог повернуть голову — каждое движение отдавалось болью, будто кости ломались и срастались заново.

А потом всё стихло.

Я поднялся на дрожащих ногах. Голова кружилась, перед глазами плыли зелёные пятна. Посмотрел на свои руки — толстые, грубые, с короткими пальцами. Потрогал лицо — чужое, широкое, с тяжёлой челюстью.

Невилл стоял напротив — круглое лицо, маленькие глазки, редкие волосы. Вылитый Гойл.

— Ты урод, — прохрипел он чужим, низким голосом.

— Ты тоже, — ответил я и сам не узнал себя.

Миртл захихикала из своего угла.

--

Гостиная Слизерина находилась в самом конце подземелья. Каменная стена, за которой она пряталась, ничем не отличалась от соседних.

У входа стояли два старшекурсника. Увидев нас, они только кивнули — будто узнавали. Один из них зевнул и отвернулся, словно мы были не интереснее пылинки.

Мы встали у стены, изображая ожидание. Я старался не смотреть на старшекурсников — только на дверь. Сердце колотилось где-то в горле.

Через минуту из-за угла вышли ещё двое. Один из них, высокий, с чёрными волосами, сказал пароль, не глядя на стену:

— Чистокровный.

Стена дрогнула и отъехала в сторону. Мы шагнули внутрь следом.

В гостиной Слизерина было холодно. Зелёный свет лился из окон, выходящих в озеро, и казалось, что сам воздух здесь был другого цвета: мутно-зелёного, как вода на глубине. За толстым стеклом колыхалась тёмная вода. Я поёжился — не от холода, от ощущения, что на нас смотрят из глубины.

Слизеринцы сидели по углам — кто с книгами, кто с домашними заданиями, кто просто перешёптывался. На нас никто не смотрел. Мы сели на свободный диван у стены. Я откинулся на спинку, скрестил руки на груди и сделал вид, что слушаю двух девчонок, споривших о какой-то ерунде. Невилл уставился в камин. А сам я ловил каждое слово, каждый шёпот.

— …отец говорит, Хогвартс закроют, если ещё кто-то окаменеет.

— Не закроют…

— …слышал, чудовище — василиск.

Я замер. Перестал дышать. Василиск. Гермиона написала это слово перед тем, как окаменеть.

— Точно? — переспросил кто-то. Голос был тихим, почти испуганным. Говорящий наклонился ближе, оглянулся на дверь и только потом продолжил:

— Точно. Я читал. Огромная змея. Убивает взглядом. Если посмотреть ей в глаза — смерть. Если через отражение — окаменение.

— Поэтому все окаменели?

— Наверное.

Голос стал ещё тише. Я едва слышал.

— А как его убить?

— Не знаю. Тайную комнату уже открывали пятьдесят лет назад. Тогда погибла девушка. Её нашли в туалете. Это была Плакса Миртл.

Миртл. Та самая, что парила над унитазом и ныла о своём одиночестве. Та, которая видела всё.

— Нам пора, — прошептал Невилл.

Я кивнул. Мы встали и направились к выходу.

--

В коридоре зелье перестало действовать. Кости заломило снова, кожа потекла, будто пытаясь вернуться на место. Я упал на колени, прислонившись лбом к холодному камню. Невилл сел рядом, тяжело дыша. Тошнота подкатила к горлу, но я сдержался. Минута — другая, и боль отступила, оставив после себя только слабость.

— Ты как? — спросил Невилл. Голос его постепенно возвращался к нормальному звучанию.

— Жить буду.

Я поднялся. Голова кружилась, перед глазами всё ещё плыли зелёные пятна. Я прислонился к стене, подождал, пока перестанет тошнить.

Я машинально потрогал карман — пергамент со словом «ВАСИЛИСК» был на месте.

— Теперь мы знаем, куда идти.

Невилл посмотрел на меня.

— Вход — в туалете Миртл.

Он кивнул.

--

В гостиной Гриффиндора было тихо. Камин почти прогорел, красные угли дышали последним жаром.

Рон сидел в кресле с книгой. Увидев нас, он отложил её. Его взгляд скользнул по нашим мантиям — грязным, помятым, с пятнами от сырости, — по бледным лицам. Я видел, как он хмурится, как задерживает взгляд на Невилле дольше обычного. Он понял. Но расспрашивать не стал.

— Гуляли? — спросил он.

— Что-то вроде того, — ответил я.

Он покачал головой и снова уткнулся в книгу.

Невилл рухнул на диван, не снимая мантии. Я подошёл к окну.

За стеклом кружился снег. Он падал медленно, будто не хотел касаться земли, и укрывал замок белой пеленой.

— Мы знаем, где вход, — сказал я. — В туалете Миртл.

Невилл поднял голову:

— Когда идём?

Я сжал край подоконника. Пальцы побелели от напряжения.

— Не сейчас. Нужно выбрать время.

Он кивнул.

— Тогда будем ждать.

Где-то там, в больничном крыле, лежала Гермиона. А я стоял у окна и смотрел на белую пелену, укрывшую замок.

Будем ждать. Но теперь это было не пустое ожидание. Теперь мы знали, куда идти. И от этого тишина в гостиной казалась ещё тяжелее — будто на неё легло новое, острое знание.

Глава 15. Плакса

Мы уже знали расписание Филча наизусть — оставалось только дождаться нужного вечера. Он двигался по замку как часовой механизм: в восемь вечера всегда был на третьем этаже, в десять — в подземельях, в полночь — обходил библиотеку. Мы фиксировали каждый его шаг, каждый скрип половиц, и к концу недели могли предсказать, где он окажется в любую минуту.

Гермиона по-прежнему лежала в больничном крыле. Мы заходили к ней каждый день. Я садился на край кровати, брал её за руку и молчал. Невилл стоял у двери, прислонившись к косяку. Мадам Помфри уже перестала нас выгонять — только кивала и отходила к своему столу, будто привыкла к этому молчаливому ритуалу.

Я почти не спал. По ночам сидел у камина в пустой гостиной, смотрел на огонь и перебирал в голове всё, что мы узнали. Василиск. Тайная комната. Миртл. Всё сходилось к одному месту — к туалету, где она погибла. Слова Миртл о шипении из трубы, о жёлтых глазах сплетались в один узел, который я никак не мог развязать.

Иногда я закрывал глаза и представлял: темнота, холод, змея, которая убивает взглядом. И тот, кто ей управляет. Кто он? Студент? Учитель? Ответ ускользал, но я чувствовал — он уже близко.

Невилл иногда выходил из спальни, садился рядом и молчал. Он не спрашивал, о чём я думаю. Не говорил «иди спать». Просто сидел и смотрел на огонь вместе со мной. Его молчание было тяжелее любых слов, но оно же и успокаивало — своей простой, нерушимой надёжностью.

Однажды вечером я произнёс, будто вытолкнул из себя звук, потому что не разговаривал несколько часов:

— Завтра пойдём.

Невилл кивнул.

— Филч будет на третьем этаже после отбоя. Я слышал, он говорил с Флитвиком о каких-то полтергейстах. Значит, до полуночи он там.

— Это наш шанс.

— Да.

Огонь трещал, угли осыпались. Где-то в замке пробили часы. Звук был далёким, приглушённым, будто из другого мира, где время всё ещё имело значение.

--

Мы разошлись по спальням. Я лёг, но не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как стучит сердце. В коридорах было тихо — только ветер гулял за окнами, да где-то далеко скрипнула дверь.

Когда часы пробили одиннадцать, я спустился в гостиную. Невилл уже ждал — сидел на диване, сжимая палочку в руке. Он поднялся, когда я вошёл. Взгляд его был спокоен.

Перед тем как идти, я зашёл в больничное крыло. Невилл остался в коридоре — он знал, что мне нужно побыть одному.

Гермиона лежала всё так же неподвижно. Я сел на край кровати, взял её за руку — холодную, твёрдую, чужую.

— Мы нашли вход, — тихо сказал я. — В туалете Миртл. Завтра мы туда пойдём.

Она не ответила. Не шевельнулась.

— Я не знаю, что там. Может, василиск. Может, тот, кто им управляет. Но я должен это сделать. Ради тебя.

Я посмотрел на её лицо: всё такое же бледное, застывшее, с открытыми глазами, устремлёнными в белый, пустой потолок. Я бы отдал всё, чтобы она сейчас открыла глаза и сказала, что я дурак.

— Ты говорила, что я не в приюте. Что я не один. Ты была права.

Я встал.

— Я вернусь. И ты очнёшься. Обещаю.

Невилл ждал у двери. Он ничего не спросил. Только кивнул.

Мы вышли.

--

Мы дождались вечера. Рон ушёл в спальню раньше обычного. В последние дни он почти не разговаривал с нами, и я не спрашивал почему. Невилл взял палочку и накинул мантию.

— Ты готов? — спросил он.

— Нет, — ответил я честно. — Но другого выхода нет.

Я посмотрел на него. В его глазах не было страха — только спокойная уверенность, которой я завидовал. Он был совсем не тем Невиллом, который прятался от Малфоя в коридорах. Совсем не тем, кто в первом году боялся собственной палочки.

Мы накрылись мантией вдвоём и вышли.

Коридоры встретили нас тишиной. Факелы горели тускло, пламя вздрагивало от сквозняков, тени прыгали по стенам. Тишина давила на уши, и мне казалось, что даже стук моего сердца разносится по коридору гулким эхом.

На втором этаже мы прижались к стене. Из-за угла показался Филч: он шёл медленно, волоча ноги, и бормотал что-то про грязь и нерадивых учеников.

Филч прошёл мимо. Не заметил.

Мы выдохнули. Я почувствовал, как дрожат колени.

— Близко, — прошептал Невилл.

— Идём.

--

Туалет Плаксы Миртл встретил нас сыростью и тишиной. Вода падала с потолка редкими, тяжёлыми каплями, и каждая капля отдавалась эхом, будто кто-то бил по камню.

Я толкнул дверь — она скрипнула, и звук разнёсся по помещению, отражаясь от кафельных стен.

Миртл парила над унитазом. Увидев нас, она поджала губы и отвернулась.

— Опять вы, — проныла она. — Ни минуты покоя. Только я осталась одна, никого нет, даже поговорить не с кем, а вы всё ходите и ходите. Я тут плачу, плачу, а вы…

— Миртл, — начал я.

— Что «Миртл»? — перебила она, не поворачиваясь. — Я тут плачу, плачу, а вы со своими вопросами. Никто меня не любит, никто не понимает…

— Мы хотим спросить о том, как ты умерла, — спокойно сказал Невилл.

Миртл замерла. Медленно, очень медленно, будто боясь, повернулась к нам. Её лицо, обычно мутное и безразличное, вдруг стало напряжённым. Глаза расширились. В них мелькнул страх — настоящий, живой, не призрачный.

— Зачем вам это? — спросила она тихо.

— Это важно, — ответил я. — Кто-то снова открыл Тайную комнату. Люди окаменевают. Мы должны остановить того, кто это делает.

Миртл смотрела на меня несколько секунд. Потом всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я не хочу вспоминать, — прошептала она. — Не хочу.

— Миртл, пожалуйста, — сказал я. — Кто-то может умереть. Так же, как и ты.

Она опустила руки. По её щекам текли слёзы — прозрачные, призрачные, они падали на пол и исчезали, не оставляя следа.

— Я была в кабинке, — начала она. Голос был тихим, почти неслышным. — Оливия Хорнби, эта противная девчонка, опять дразнила меня. Я спряталась, чтобы она не нашла. Сидела и плакала. А потом…

Она замолчала. Сжала кулаки. Я видел, как дрожат её плечи.

— А потом я услышала шипение. Странное, нечеловеческое. Оно шло откуда-то из трубы, из стены. Я вышла, чтобы посмотреть… и увидела глаза.

— Какие глаза? — спросил Невилл.

— Жёлтые, — прошептала Миртл. — Большие. Огромные. Они смотрели на меня из трубы. А потом… ничего. Я очнулась уже здесь. И поняла, что умерла.

— Ты видела что-нибудь ещё? — спросил я. — Кого-нибудь?

— Нет. Только глаза. И слышала шипение, — она всхлипнула. — Я не знаю, что это было. Не знаю, кто меня убил. Я просто… умерла.

Она снова закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Прозрачные слёзы текли сквозь пальцы, падали на кафель и исчезали, не оставляя следа.

Я не знал, что сказать. Невилл молчал. Тишина в туалете стала почти невыносимой.

— Спасибо, Миртл, — сказал я наконец.

Она не ответила. Только плакала.

--

Мы обошли туалет. Миртл ничего не хотела показывать, но когда я спросил, откуда шло шипение, она махнула рукой в сторону раковин, даже не поднимая головы.

— Оттуда. Из той трубы.

Я подошёл ближе. Раковин было несколько — старых, потрескавшихся, с облупившейся эмалью. Одна из них выделялась: на боку был вырезан крошечный значок. Я наклонился, присмотрелся. Змея. Маленькая, изящная, с приоткрытой пастью, будто она шипела.

Невилл подошёл с другой стороны. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное.

— Это знак, — сказал он.

— Я вижу.

— Может, это вход?

— Может.

Я посмотрел на кран. Он был медным, потускневшим от времени, с каплями воды на рычаге. Обычный кран. Ничего особенного. Но змея на боку говорила о другом — о том, что этот кран не просто кран, а ключ к чему-то тёмному и древнему.

— У вас ничего не получится, — сказала Миртл из своего угла, вытирая слёзы.

Я взялся за кран и дёрнул. Он не поддался. Попробовал повернуть — ноль. Вода не текла.

— Может, нужно сказать что-то? — предположил Невилл.

Я замер. Вспомнил, как в Большом зале змея замерла после моего шипения. Вспомнил, как Драко смотрел на меня расширенными глазами. Вспомнил, как я боялся этого голоса — чужого, скользкого, змеиного. Боялся, что он вырвется сам, когда не надо.

Невилл смотрел на меня. В его глазах не было страха. Не было удивления. Он уже знал. Он уже слышал этот голос в Большом зале.

— Ты можешь, — сказал он спокойно.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — ответил он. — Но не этого.

Я кивнул. Закрыл глаза на секунду. Сделал глубокий вдох — воздух был сырым, холодным, пахло плесенью. Я чувствовал, как дрожат пальцы, как сердце колотится в груди. Боялся, что ничего не выйдет. Боялся, что выйдет.

Открыл рот — и из горла вырвалось шипение.

Слова пришли сами, будто кто-то прошептал их мне на ухо. Я не знал этого языка, но мой голос знал. Он лился из глубины, оттуда, откуда я не мог его достать, — но он был там, всегда был.

Кран засветился. Яркий белый свет залил туалет. Миртл взвизгнула и спряталась за унитаз.

Раковина дрогнула. Медленно, со скрежетом, она начала опускаться вниз, открывая чёрное отверстие в полу. Звук был противный — металлический, визгливый, он резал уши, отражался от стен и возвращался эхом.

Невилл подошёл ближе, заглянул внутрь.

— Труба, — сказал он. — Уходит вниз.

Я заглянул через его плечо. Темнота. Ничего не видно. Снизу тянуло холодом и сыростью. Где-то в глубине гулял ветер, и его завывание отдавалось эхом от каменных стен. Пахло землёй и чем-то гнилым, древним, как вековая пыль.

— Это вход, — сказал я.

— Да.

Мы помолчали.

— Лезем сейчас? — спросил Невилл.

Я посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только спокойная уверенность. Спокойная, холодная решимость человека, который уже всё для себя решил.

— Нет, — сказал я. — Не готовы. Нужно подготовиться. И подумать, что там может быть.

Невилл кивнул.

— Тогда завтра.

Я снова зашипел — раковина медленно поднялась на место. Кран погас. Свет померк, и туалет снова погрузился в полумрак.

Миртл высунула голову из-за унитаза.

— Уходите уже, — проныла она. — И не возвращайтесь.

Мы не ответили.

--

В гостиной было тихо, только за окнами выл ветер.

Невилл сел на диван и снял мантию.

— Ты знаешь, что там внизу? — спросил он.

— Василиск, — ответил я. — И тот, кто им управляет.

— Ты знаешь, кто это? Есть предположения?

— Нет. Но мы это узнаем.

Невилл помолчал.

— Ты боишься?

— Да, — сказал я честно. — А ты?

— Тоже, — он посмотрел на меня. — Но завтра мы всё равно пойдём.

Я кивнул.

Он ушёл в спальню. Я слышал его шаги на лестнице — медленные, тяжёлые. Потом скрипнула дверь. Потом тишина.

А я остался сидеть у камина, глядя на тени, которые прыгали по стенам. Гермиона лежала в больничном крыле — неподвижная, безмолвная.

Завтра. Завтра мы войдём в Тайную комнату. Завтра всё решится.

Я провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Глаза щипало, голова гудела. Сон не шёл. Но внутри впервые за долгое время поселилась тишина — не та, пустая и давящая, а другая. Словно я наконец перестал ждать и начал действовать. И в этой тишине страх отступил. Немного. Но достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Глава 16. Пропавшая

Утро в Хогвартсе начиналось как обычно — и от этой привычной обыденности становилось только страшнее. Большой зал привычно гудел голосами, над столами плыли огоньки свечей, но в этом шуме не было радости. Он казался натянутым, будто звук, который вот-вот сорвётся.

Я сидел между Невиллом и пустым местом Гермионы. Раньше я привык не смотреть туда, чтобы не чувствовать эту пустоту. Сегодня привычка не сработала: я всё равно смотрел. На пустую тарелку, на аккуратно сложенную салфетку. И скучал по Гермионе — по её терпеливым поправкам, когда я неправильно произносил заклинания, по тому, как она закатывала глаза, если я говорил глупости. Её не было уже две недели, и эта пустота стала частью меня — холодной, тяжёлой, привычной.

Замок словно затаил дыхание. Даже портреты перестали перешёптываться, будто и они прислушивались к тишине, которая теперь жила в коридорах. За столом Гриффиндора было шумно, но не весело: смех обрывался, не успев начаться, голоса звучали напряжённо. Ученики говорили тихо, оглядывались по сторонам, вздрагивали от каждого стука. Кто-то перестал ходить в библиотеку, кто-то — в подземелья. Страх поселился в стенах Хогвартса, и он не собирался уходить.

И вдруг я заметил, что за столом Уизли не хватает одного человека. Джинни не было.

Фред и Джордж переглянулись. Джордж что-то тихо сказал Перси, тот пожал плечами и ответил: «Может, проспала». Но сам он выглядел встревоженным: его взгляд метался по залу, будто он надеялся выхватить её среди учеников других факультетов. Пальцы Перси нервно теребили край мантии — я заметил это, хотя сидел далеко.

Рядом со мной Рон водил ложкой по тарелке, не поднимая головы. Круги, снова и снова, без цели, без смысла. Ложка скребла по дну тарелки — резко, нервно, и этот звук царапал слух.

— Где Джинни? — спросил я.

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Откуда я знаю.

Ложка звякнула о край тарелки, и он вздрогнул, будто сам испугался этого звука. Я не стал спрашивать больше.

После завтрака мы с Невиллом пошли в больничное крыло. По дороге один из младшекурсников шарахнулся от меня, прижавшись к стене, и я сделал вид, что не заметил.

Гермиона лежала всё так же неподвижно — бледная, с открытым взглядом, устремлённым в потолок. Ресницы не дрожали. Она не видела меня. Я сел на край кровати, взял её за руку — холодную, твёрдую, чужую. И ждал, что она сожмёт мои пальцы в ответ. Ничего. Слова кончились. Осталась только тишина, в которой я пытался услышать хоть что-то, похожее на надежду.

— Я скучаю по твоим нотациям, — сказал я тихо. — По тому, как ты говоришь: «Гарри, это же элементарно».

Она не ответила. Конечно, нет.

Невилл стоял у двери, прислонившись к косяку. Он не смотрел на меня — смотрел в окно, на серое утро, будто там можно было найти хоть какой-то ответ. Я знал, что он ждёт. Не торопит. Просто стоит и даёт мне эту минуту.

Когда я встал, он выпрямился и молча взял палочку.

— Пошли, — сказал я.

Мы вышли в коридор. Факелы горели тускло, будто экономили свет, и от этого тени казались длиннее и злее. Коридоры будто растянулись, стали бесконечными. Шаги гулко отдавались от стен, и мне казалось, что кто-то идёт следом. Мимо пробежала Лаванда Браун — бледная, с широко раскрытыми глазами, волосы растрепаны, мантия на плече порвалась.

— Джинни пропала! — выкрикнула она. — Все ищут, но никто не может найти!

Голос её сорвался на всхлип, и она исчезла за поворотом. Я заметил, что за ней никто не бежал. Она была одна.

— Пошли, — повторил я.

Коридоры теперь гудели не от шагов, а от шёпота. Ученики сбивались в кучки, переговаривались вполголоса, будто боялись, что стены подслушают. В углу, у подножия лестницы, сидела первокурсница и плакала в голос. Её никто не утешал. Кто-то говорил, что Джинни видели ночью в библиотеке, кто-то — что она пошла в подземелья и не вернулась, а кто-то шептал, что её утащило чудовище. Правду никто не знал, но страх висел в воздухе — тяжёлый, давящий, осязаемый. Я чувствовал его кожей.

А потом кто-то закричал.

Мы с Невиллом побежали на голос. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. На втором этаже, у стены, где раньше окаменела миссис Норрис, толпились ученики. Они расступались перед нами, как перед чем-то заразным, и я увидел надпись.

Зелёные мерцающие буквы горели на стене:

«Её скелет останется в Тайной комнате навечно».

У меня внутри всё похолодело. Я читал эти слова снова и снова, будто если прочесть их достаточно много раз, они станут не правдой, а чьей-то злой шуткой. «Её скелет останется». Кто-то, кого я почти не знал, лежал сейчас там, в темноте под замком. Или не лежал. Может, её ещё можно спасти. Я не договорил эту мысль даже про себя — боялся спугнуть надежду.

Буквы горели и переливались, их зелёный свет ложился на каменные плиты дрожащими бликами, будто они были живыми. И от этого становилось ещё страшнее.

Я вспомнил её лицо в коридоре — пустое, безжизненное, — и чёрную тетрадь, которую она прятала в карман.

Фред и Джордж стояли у стены — бледные, растерянные. Джордж сжимал палочку, костяшки побелели. Фред смотрел на надпись и не моргал. Обычно они улыбались, шутили, подкалывали друг друга. Сейчас они молчали, и это молчание было страшнее любых слов.

Перси пытался что-то говорить, но голос его срывался.

— Это… это просто… кто-то шутит…

— Кто так шутит, Перси? — тихо спросил Джордж. В его голосе не было злости — только усталость, тяжёлая и глубокая.

Перси замолчал и отвёл взгляд.

Рон стоял в стороне, вжавшись в стену. Его лицо было белым — белее простыни. Глаза расширены, зрачки заняли всю радужку. Он смотрел на надпись и не моргал, будто боялся, что если моргнёт, слова станут реальностью.

— Джинни… — прошептал он. Голос сорвался.

Фред повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с силами. Потом спросил:

— Вы с Невиллом… вы что-то знаете?

Я посмотрел на Невилла. Он чуть заметно кивнул.

— Мы пойдём искать, — сказал я. — Если мы не вернёмся через час — пошлите кого-нибудь к учителям. К Макгонагалл.

— Мы идём с вами, — сказал Джордж.

— Нет, — я покачал головой. — Кто-то должен остаться.

Фред хотел возразить, но Джордж остановил его, положив руку на плечо.

— Час, — сказал он. — Ждём час.

Рон не сказал ничего. Он просто смотрел в пол, будто там был единственный безопасный уголок в этом мире.

Мы поднялись в гостиную. Комната была пуста — все собрались в коридорах, чтобы быть рядом с другими, чтобы не оставаться одним. Я взял мантию-невидимку и сунул её в карман. Проверил палочку. Потом ещё раз — пальцы дрожали, и я не мог это скрыть.

— Может, кого-то из учителей позовём? — спросил Невилл.

Я покачал головой.

— Макгонагалл не пустит нас туда. Сама пойдёт. А если она окаменеет? — Я помолчал, подбирая слова, которые звучали бы твёрдо. — Дамблдора нет. Снейпу мы не доверяем. Флитвик слишком старый.

— А Локхарт? — спросил Невилл, и в его голосе мелькнула тень усмешки.

Я посмотрел на него.

— Ты серьёзно?

— Нет, — ответил он. — Просто проверил.

— Локхарт — идиот. Он не пойдёт. А если пойдёт — только помешает.

Невилл кивнул.

— Тогда идём сами.

— Идём.

Мы вышли из башни. Коридоры были пустыми — все собрались у стены с надписью. Наши шаги гулко отдавались от каменных плит, и мне снова казалось, что кто-то идёт следом. Я обернулся. Никого.

Туалет Плаксы Миртл встретил нас сыростью и тишиной. Вода не капала — она будто замерла, испугавшись того, что происходит в замке. На полу блестели лужи, отражая тусклый свет факелов.

Миртл парила над унитазом. Увидев нас, она поджала губы и отвернулась.

— Опять вы, — проныла она. — Ни минуты покоя. Только я осталась одна, никого нет, даже поговорить не с кем, а вы всё ходите и ходите.

— Миртл, — сказал я. — Джинни Уизли пропала. Мы думаем, она в Тайной комнате.

Она замерла. Перестала раскачиваться. Медленно, будто против воли, повернулась к нам.

— Не ходите туда, — прошептала она. — Там смерть.

— Мы должны, — сказал я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её призрачных глазах блеснули слёзы.

— Она была хорошая девочка. Ещё так молода.

Я не знал, что ответить. Слова казались пустыми и ненужными.

— Мы идём, Миртл, — голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовал.

Она всхлипнула и отвернулась, пряча лицо.

Я подошёл к крану со змеёй. Взялся за рычаг — холодный и скользкий от воды. Закрыл глаза, собираясь с духом. Я знал, что нужно сделать. Открыл рот — и из горла вырвалось шипение.

Кран засветился, раковина дрогнула и начала опускаться. Чёрное отверстие раскрылось, и из него потянуло холодом и сыростью. Пахло застоявшейся водой и чем-то сладковатым, тошнотворным, как в старом склепе. Где-то в глубине гулял ветер, и его завывание эхом возвращалось обратно.

— Я первый, — сказал я.

— У тебя мантия, — напомнил Невилл. — Если там кто-то есть, ты сможешь спрятаться.

Я кивнул. Закинул ногу в трубу. Скользко. Холодно. Вдохнул, пытаясь удержать в груди хоть каплю спокойствия, и прыгнул.

Труба уходила вниз, извиваясь, как змея. Я скользил, зажмурившись — было темно, хоть глаз выколи. В ушах свистел ветер, а я пытался не думать о том, что будет внизу. Не думать о василиске. Не думать о том, кто им управляет.

Где-то далеко позади скользил Невилл — я слышал его сдавленные ругательства, и от этого становилось чуть спокойнее: он был здесь, он не отставал.

Потом труба резко повернула, и меня выбросило на мягкую землю. Я упал на четвереньки, тяжело дыша. Колено ударилось о камень — больно, но терпимо. Рядом шлёпнулся Невилл.

— Жить буду? — спросил он, потирая ушибленную руку.

— Пока да, — выдохнул я.

Я поднялся и огляделся. Тоннель был широким и высоким, своды терялись в темноте. Стены казались влажными, с них капало мерно и бесконечно. Капли падали на землю, и звук множился, возвращался эхом откуда-то из глубины. Пахло сыростью и чем-то старым, давно забытым, будто время здесь остановилось много лет назад.

Сделав несколько шагов вперёд, я остановился. На земле передо мной лежала змеиная кожа. Огромная, длинная, как коридор. Чешуя блестела в тусклом свете, который пробивался откуда-то сверху — может, через трещины в камнях. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Если змея, которая её сбросила, жива, то мы в её логове.

— Я такого размера даже в книгах не видел, — сказал Невилл. Голос у него был спокойным, но я заметил, как он сжал палочку. Костяшки побелели от напряжения.

— Идём, — сказал я.

Тоннель вился, как сама змея, повторяя её изгибы. Стены были влажными, с них капало. Где-то далеко шумела вода — может, озеро, может, подземная река. Мы шли молча. Я то и дело оглядывался — мне казалось, что за нами кто-то следит. Но никого не было. Только сырость, темнота и звук наших шагов, гулко отдававшихся от стен.

Невилл шёл чуть позади, сжимая палочку. Он не говорил ни слова, но я чувствовал его напряжение: плечи были напряжены, дыхание ровное, но слишком частое. Я слышал, как он дышит, и это было единственное, что меня успокаивало — он здесь, мы не одни.

— Ты как? — спросил я, когда мы остановились перевести дух.

— Пока не превратился в камень — нормально, — ответил Невилл. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой.

Я хмыкнул, и мы пошли дальше.

Тоннель закончился стеной — каменной, с вырезанными на ней змеями. Их было много: маленькие, большие, свернувшиеся в клубки и расправленные в броске. Глаза у них были пустыми, но мне казалось, что они смотрят на нас. Смотрят и ждут.

— Это вход, — сказал Невилл.

— Да.

— Открывай.

Я подошёл к стене. Набрал воздуха в грудь, будто собирался нырнуть в ледяную воду. Зашипел.

Я не знал этого языка, но мой голос знал. Мне это не нравилось, но выбора не было.

Камни дрогнули. Змеи на стене зашевелились, будто живые, — поползли в стороны медленно и тяжело, открывая проход.

Внутри было темно. Чернота, которая не пропускала свет. Я смотрел в неё и не мог разглядеть ничего. Только холод, поднимавшийся оттуда, и тишина — такая густая, что звенело в ушах.

— Идём, — сказал я.

Мы шагнули в темноту. И дверь за нами закрылась.

Глава 17. Тайная комната

Темнота расступалась неохотно, будто не хотела выпускать их из своей хватки. Сначала передо мной была только густая, как смола, чернота, в которой тонул даже собственный страх. Я слышал, как бьётся сердце — слишком громко, слишком часто, словно пыталось пробить рёбра и вырваться наружу. Постепенно глаза привыкали, и из мрака начали проступать очертания.

Мы стояли в огромном зале. Я поднял голову, но потолка не было видно: каменные своды терялись где-то высоко, растворяясь в темноте. Вдоль стен тянулись ряды каменных змей, свернувшихся в кольца. Их изумрудные глаза слабо светились, и от этого казалось, что они следят за нами. Я чувствовал их взгляды на своей спине, холодные и цепкие, как пальцы. Слабого света хватало лишь на то, чтобы разглядеть главное.

В центре зала возвышалась статуя. Старый волшебник с длинной бородой сидел на каменном троне. Лицо его было суровым, а взгляд устремлён в никуда. В одной руке он держал посох, в другой — свиток. Салазар Слизерин. Основатель, который когда-то покинул школу. Основатель, который создал это место, полное тьмы и смерти.

Холод поднимался от каменного пола, пробирался под мантию, забирался под кожу. Сырость оседала на ресницах, делала воздух тяжёлым. Я смотрел на статую, и мне казалось, что она вот-вот повернёт голову и посмотрит на меня по-настоящему.

— Гарри, — прошептал Невилл. Голос его дрожал, и в этом дрожании было больше страха, чем в любом крике.

Он показывал куда-то в сторону. Я повернул голову — и замер.

У подножия статуи лежала Джинни. Она была бледнее, чем кто-либо, кого я когда-либо видел, — бледнее, чем Гермиона в больничном крыле, бледнее самой смерти. Волосы разметались по камню, руки лежали вдоль тела, будто она просто прилегла отдохнуть. Глаза были закрыты, рот чуть приоткрыт. Она выглядела мёртвой.

Внутри меня всё оборвалось, будто кто-то дёрнул за невидимую струну и порвал её. Я бросился к ней, упал на колени так резко, что холод камня обжёг кожу сквозь ткань.

— Джинни! — Я потряс её за плечо. — Джинни!

Она не просыпалась. Ресницы не дрожали. Но грудь медленно поднималась и опускалась — она дышала. Это было единственное, что удерживало меня от полного отчаяния.

Я обернулся к Невиллу. Он стоял рядом, сжимая палочку так, что костяшки побелели. В его глазах читалась та же смесь ужаса и решимости, что и у меня.

— Она жива, — сказал я. Голос прозвучал чужим, будто говорил кто-то другой, а я только открывал рот.

— Но не просыпается, — тихо ответил он.

Мой взгляд скользнул по полу и замер. Рядом с Джинни лежала чёрная тетрадь. Я узнал её — ту самую, которую она прятала в карман, когда я подходил к ней в коридоре. Ту, что будто тянула из неё силы.

Я протянул руку, чтобы взять её.

— Не трогай.

Голос был тихим, спокойным, чуть насмешливым. Он шёл из темноты, от подножия статуи, и от этой спокойной уверенности становилось страшнее, чем от крика.

Я замер. Палочка сама оказалась в руке, будто знала, что сейчас ей придётся работать. Мы с Невиллом резко обернулись.

Из тени вышел человек. Он был высоким — почти с меня ростом. Тёмные волосы, бледное лицо, тонкие губы. На вид ему было лет семнадцать, может, чуть больше. Он улыбался. Но глаза у него были холодными. Очень холодными. Они не улыбались вместе с ним.

— Гарри Поттер, — произнёс он. — Наконец-то мы встретились.

Говорил он так, будто мы были старыми знакомыми, которые просто давно не виделись.

Я вскочил на ноги, выставив палочку вперёд. Она дрожала, но я не опускал её.

— Кто ты?

Он усмехнулся, будто я спросил что-то забавное.

— Том Марволо Реддл. — Он отвесил ироничный поклон. — Я — прошлое Салазара Слизерина. Я — Наследник.

Наследник. Тот, кто открыл Тайную комнату. От этих слов внутри всё похолодело.

Невилл тоже поднял палочку. Его рука дрожала, но он не отступил.

— Ты? — В голосе Невилла звучала не столько дрожь страха, сколько гнев. — Это ты открыл Тайную комнату?

Реддл посмотрел на него с лёгким интересом — так смотрят на муравья, который ползёт по столу.

— Я. Но не сам. Мне помогал… добровольный помощник.

Он перевёл взгляд на Джинни. И я всё понял.

— Это ты заставил её, — сказал я, делая шаг вперёд. Палочка смотрела ему в грудь. — Ты управлял ею через дневник.

— Заставил? — Реддл приподнял бровь. — Я всего лишь… направлял. Она сама писала в дневник. Сама открывала душу. Я только подсказывал.

— Ты нападал на людей! — Мой голос сорвался на крик.

— Я нападал на грязнокровок, — спокойно поправил он. — На тех, кто недостоин учиться в Хогвартсе. Я продолжал дело Слизерина.

— Ты чудовище, — сказал Невилл. Его голос звучал твёрдо, и в этой твёрдости было что-то, от чего даже Реддл на секунду замер.

Реддл перевёл на него взгляд. На мгновение его лицо исказилось злобой, но тут же снова стало спокойным.

— Ты, Лонгботтом, — тихо произнёс он. — Я знаю твоё имя. Твои родители…

Невилл побледнел, но не отступил. Я видел, как его пальцы до белизны сжали палочку.

— Не смей говорить о них, — голос Невилла был тихим, но в нём звенела сталь.

Реддл усмехнулся.

— Как хочешь.

Он медленно поднял руку.

— Раз вы пришли… раз увидели то, что не должны были видеть… — Он улыбнулся. — Пришло время представить вам чудовище, которое вы так хотели найти.

Он повернулся к статуе Салазара Слизерина и зашипел. Слова были чужими, но я понимал их, и от этого понимания по спине бежали ледяные мурашки.

Статуя дрогнула. Каменное лицо осталось неподвижным, но рот медленно открылся. Сначала я услышал звук — низкий, тягучий скрежет, от которого закладывало уши. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполнял зал, заставлял камни вибрировать. А потом — запах. Гнилой, могильный, древний — как воздух в склепе, который не открывали сотню лет. Он ударил в нос, и меня чуть не вырвало.

Из темноты показалось что-то огромное. Чешуя — зелёная, блестящая, переливающаяся в слабом свете. Тело толщиной с дуб, скользящее по камню. Каждая чешуйка была размером с мою ладонь. А потом — глаза. Жёлтые, горящие, смертоносные.

Василиск.

Воздух сдвинулся. Я почувствовал это всем телом: тяжесть, которая обрушилась на плечи, будто кто-то навалился сверху. Дышать стало труднее. Я отшатнулся, споткнулся о камень, но устоял. Невилл схватил меня за рукав и рывком потянул назад.

— Не смотри ей в глаза! — крикнул он. — Закрой глаза!

Я зажмурился так плотно, что в глазах защипало. Но я слышал всё: как тяжёлое тело скользило по камню, как чешуя царапала каменные плиты, оставляя на них глубокие борозды. Как шипела змея — громко, зло, нечеловечески. Как её дыхание — горячее, зловонное — касалось моего лица.

Звук стал ближе. Я чувствовал, как вибрирует пол под её тяжестью. Невилл отпустил мой рукав, и я услышал его голос:

— Сюда! В сторону!

Я шагнул влево, на ощупь. Что-то тяжёлое пронеслось мимо, и я почувствовал, как воздух разрезает её движение. По лицу хлестнуло — ветер, поднятый чудовищем.

Я приоткрыл глаза — на секунду, на долю мгновения. Василиск развернулся, и я увидел всю его громаду. Он был огромным — его голова была размером с карету, пасть открыта, клыки блестели в темноте. По ним стекала чёрная слюна.

Невилл стоял за выступом колонны, сжимая палочку.

— Гарри! — крикнул он. — Я попытаюсь отвлечь его! Ищи способ!

Я хотел крикнуть, что это безумие. Что он не сможет. Но Невилл уже выскочил из-за колонны.

— Эй! — закричал он, размахивая палочкой. — Сюда! Я здесь!

Василиск повернул голову на звук. Я видел, как его слепая морда сфокусировалась на Невилле. Я видел, как Невилл побежал, как змея метнулась за ним.

Палочка в моей руке дрожала. Бесполезно. Против такого чудовища — бесполезно.

И в этот момент раздался другой звук.

Пение. Чистое, высокое, нечеловеческое. Оно шло откуда-то сверху, заполняло зал, отражалось от стен, множилось и возвращалось эхом.

Над нами парила алая птица. Феникс. С яркими золотыми глазами, которые светились в темноте, и длинным огненным хвостом.

Фоукс.

Он спикировал вниз и ударил василиска клювом в голову. Змея взревела — страшно, громко, забилась в конвульсиях. Кровь брызнула во все стороны, пачкая камень.

— Нет! — закричал Реддл. В его голосе впервые прозвучала не насмешка, а настоящая злость.

Фоукс подлетел ко мне. В клюве у него что-то блестело. Он бросил это мне под ноги — маленький свёрток.

Дрожащими пальцами я наклонился и поднял его.

Распределяющая шляпа. Старая, потрёпанная, пахнущая пылью и временем. Я смотрел на неё и не понимал: зачем? Что я должен с ней делать?

— Надень её! — крикнул Невилл, отбегая от очередного удара хвоста василиска. — Быстро!

Я схватил шляпу и натянул на голову. Она была велика — съехала на глаза. И в ту же секунду внутри неё что-то шевельнулось. Ткань напряглась, будто живая, и в ушах раздался голос — старый, хриплый, но знакомый. Шляпа.

«Гриффиндор знал… — прошептал голос у меня в голове. — Он всегда знал, что придут те, кто сможет. Меч. Он спрятал его здесь. Для достойного… Возьми его, мальчик. Он не подведёт…»

Я сунул руку в шляпу. Пальцы нащупали холодный металл — гладкий, твёрдый. Я потянул — и вытащил меч.

Длинный, серебряный, с рубином на рукояти. Меч Годрика Гриффиндора.

Он был тяжёлым. Я едва удерживал его обеими руками. Но в груди разлилось что-то тёплое — не от шляпы, не от меча. От понимания: я не просто так здесь. Это не случайность. Это было предопределено.

Я поднялся. Меч дрожал в моих руках от напряжения.

— Невилл! — крикнул я. — Отведи его ко мне!

Невилл услышал. Он развернулся и побежал в мою сторону. Василиск метнулся за ним, и я увидел его открытую пасть, огромные клыки, ядовитую слюну, которая капала на пол и заставляла камень шипеть и плавиться.

— Гарри! — крикнул Невилл, ныряя за колонну.

Василиск развернулся. Его слепые глаза шарили по сторонам — Фоукс выклевал их, и змея билась вслепую, круша камни.

Но она слышала меня. Я стоял на месте, сжимая меч, и она знала, где я.

— Ты за мной, тварь? — крикнул я, делая шаг вперёд. — Давай! Иди сюда!

Она бросилась на меня. Я видел, как её пасть открывается, как клыки сверкают в темноте.

Я не увернулся. Я шагнул вперёд.

Змея вонзила клыки мне в плечо. Боль была дикой — такой, что темнело в глазах и хотелось кричать, но голоса не было. Всё тело пронзил холодный огонь, и ноги подкосились. Но я не выпустил меч.

Собрав всю силу, что у меня осталась, я вонзил клинок в нёбо твари и провернул.

Василиск забился. Он выл — страшно, громко, нечеловечески. Хвост крушил камни, плиты трескались и падали, поднимая пыль. Я почувствовал, как его тело дрожит, как мышцы судорожно сокращаются в последней агонии. А потом он замер.

Тяжёлое тело рухнуло на пол. Каменные плиты треснули под его весом, из-под них посыпалась пыль, поднявшаяся густым облаком.

Я вытащил меч из пасти и упал на колени. Кровь змеи текла по руке — тёмная, густая, горячая. И яд. Я чувствовал, как он разливается по телу: холодный и жгучий одновременно, будто кто-то лил в вены расплавленный свинец.

— Гарри! — крикнул Невилл, подбегая ко мне.

— Я в порядке, — прохрипел я, хотя это было ложью.

— Поздравляю, — раздался голос Реддла. Он стоял у статуи, скрестив руки на груди, и улыбался. — Ты убил василиска. Но ты тоже умрёшь. Яд уже в твоей крови. Укус василиска смертелен. Даже для тебя.

Он подошёл к Джинни, перешагнул через её руку, даже не глядя, и поднял дневник.

— А теперь я заберу то, что принадлежит мне.

Он раскрыл тетрадь. Страницы зашевелились без ветра, чернила поползли по бумаге, складываясь в буквы. В воздухе запахло озоном и горелой бумагой.

Фоукс подлетел ко мне, сел на плечо — тяжёлый, тёплый — и заплакал. Прямо на мою рану.

Слёзы феникса.

Боль утихла. Жжение исчезло. Яд перестал действовать. Я снова чувствовал руки и ноги, будто вернулся из другого мира.

Я поднялся. Ноги тряслись, голова кружилась, но я стоял.

Фоукс клюнул меня в щёку и отлетел.

Реддл смотрел на меня расширенными глазами. В них впервые появился страх — острый, настоящий, не прикрытый насмешкой.

— Как? — прошептал он. — Укус василиска… это невозможно…

— Феникс, — сказал я. — Слёзы феникса — единственное, что может исцелить яд василиска. Ты не знал?

Я поднял меч.

— Теперь твоя очередь.

Реддл отступил. Впервые за всё время он отступил. Его лицо исказилось гримасой злобы и страха.

— Ты не сможешь уничтожить дневник! — крикнул он. — Ты не понимаешь, что это!

— Ты говорил. Твоя душа. — Я шагнул к нему. — Значит, если я уничтожу дневник, уничтожу и тебя.

Он поднял руку. Я слышал, как он шипит что-то — призыв, заклинание. Но ничего не произошло. Фоукс выклевал глаза василиска, и статуя молчала.

— Нет… — прошептал Реддл. — Ты не должен…

Я замахнулся. И вонзил меч в дневник.

Металл вошёл в бумагу с глухим, влажным звуком. Чернила хлынули рекой — чёрной, густой, горячей. Они залили пол, зашипели на камне, пошли пузырями, будто кипели.

Реддл закричал. Сначала — яростно, с ненавистью и злобой, которая копилась веками. Его тело начало распадаться: кожа пошла трещинами, словно старая бумага, и сквозь щели пробивался чёрный свет. Он протянул ко мне руки, пытаясь дотянуться, пальцы таяли на глазах.

— Ты… ещё… заплатишь… — хрипел он, голос его ломался, превращаясь в шипение. — Я… вернусь… я всегда… возвращаюсь…

Он кричал и кричал, и крик его с каждым мгновением становился тоньше, слабее, пока не превратился в тихий, умирающий стон. А потом он исчез.

Буквы на дневнике погасли, страницы почернели, свернулись в трубочку и рассыпались пеплом.

Тетрадь упала на камень. Пустая. Мёртвая.

Я опустился на колени рядом с Джинни. Сил почти не осталось. Меч выпал из руки и звякнул о камень. Я не мог его поднять.

— Джинни, — позвал я. — Джинни, просыпайся.

Она не двигалась.

— Джинни, пожалуйста. — Голос дрожал. — Только не…

Её ресницы дрогнули. Сначала одна, потом другая. Она медленно, с трудом, будто после долгого, тяжёлого сна, открыла глаза.

Она моргнула. Посмотрела на меня, но не узнала. Взгляд был мутным, испуганным, потерянным.

— Гарри? — Голос у неё был слабым, чужим. Она попыталась приподняться, но не смогла. — Где я? Что… что случилось?

— Всё хорошо, — сказал я, убирая волосы с её лица. — Всё закончилось.

Она смотрела на меня, и я видел, как память возвращается к ней. Как страх заполняет глаза. Она начала дрожать — мелко, часто.

— Я… я помню… — прошептала она. — Я не могла остановиться… он заставлял меня… я видела всё, что делала… и не могла ничего…

— Всё хорошо, — повторил я. — Ты больше не с ним. Я уничтожил дневник.

Она смотрела на меня, и по щекам текли слёзы. Теперь она понимала, где находится. Она была напугана до смерти. Её плечи вздрагивали, и она закрыла лицо руками.

Невилл подошёл и помог мне подняться. Я чувствовал, как дрожат его пальцы — и мои тоже.

— Надо выбираться, — сказал он.

Фоукс сел мне на плечо. В клюве у него снова была шляпа.

— Он вынесет нас, — сказал я.

Мы взяли Джинни за руки. Она еле стояла на ногах, но держалась. Её пальцы были холодными, но живыми. Она цеплялась за мою руку так, будто боялась, что её снова утащат в темноту.

Фоукс взмахнул крыльями.

Ветер ударил в лицо, и земля ушла из-под ног. Мы летели вверх по трубе. Я закрыл глаза и чувствовал, как ветер треплет волосы. Джинни сжимала мою руку. Невилл держался за её плечо.

А потом мы вывалились в туалет Плаксы Миртл.

Глава 18. Освобождение

Мы стояли в коридоре на втором этаже.

Тишина. Обычно здесь всегда кто-то ходил, смеялся, спорил. Сейчас было пусто, будто замок вымер.

Рядом — знакомая дверь в туалет Плаксы Миртл. Фоукс взлетел наверх и исчез за поворотом, оставив после себя только тёплый свет, который медленно таял в холодном воздухе.

Джинни пошатнулась. Я подхватил её, чувствуя, как дрожит всё её тело. Она была лёгкой — слишком лёгкой. За те недели, что дневник высасывал из неё жизнь, она похудела, осунулась.

— Всё хорошо, — сказал я тихо. — Мы вернулись.

Она открыла глаза. В них снова был страх — тот самый, пустой, неживой, который я видел у неё в коридоре несколько недель назад. Но теперь в нём появилось что-то ещё. Надежда?

— Гарри, я… я не хотела… это не я…

— Знаю. — Я сжал её плечо. — Не сейчас. Потом.

Она кивнула, всхлипнула, но сдержалась. Я видел, как она закусила губу, чтобы не разрыдаться.

— Гарри? — голос Невилла был тихим. Я повернулся. Он смотрел на моё плечо, на порванную мантию, на засохшую кровь. В его глазах мелькнул страх — такой же, какой он прятал всё это время, когда мы шли по тоннелю.

— Ты как? — спросил он.

Я опустил глаза. Только сейчас, когда он спросил, я почувствовал, как болит плечо. Каждый удар сердца отдавался в ране глухой, пульсирующей болью. Мантия на плече была порвана, под ней — след от клыка. Кровь засохла, но рана уже не болела так, как в первый момент. Слёзы феникса сделали своё дело — затянули, залечили, оставив только багровый рубец.

— Жить буду, — выдавил я. Голос прозвучал чужим, будто не моим.

— Повезло, — сказал Невилл. Он не улыбнулся. Сказал это серьёзно, будто констатировал факт. Без облегчения. Без радости. Просто факт.

— Не повезло. — Я посмотрел на пустой коридор, где только что скрылся Фоукс. — Мне помогли. Если бы не он…

Я не договорил. Невилл понял и так.

--

В замке было тихо. Слишком тихо.

Обычно в это время коридоры гудели голосами — кто-то спешил на занятия, кто-то смеялся, кто-то ругался с привидениями. Но сейчас — никого. Только наши шаги гулко отдавались от стен, и мне казалось, что кто-то идёт следом. Я обернулся — никого.

— Все в Большом зале, — сказал Невилл. — Наверное, ждут новостей.

— Тогда пойдём туда, — ответил я.

Джинни шла медленно, опираясь на мою руку. Я чувствовал, как дрожат её пальцы — мелко, нервно, будто она боялась, что это сон, который вот-вот рассеется. Я сжал её ладонь сильнее.

— Не бойся, — тихо сказал я. — Всё кончилось.

Она кивнула, но не ответила. Только посмотрела на меня — и в её глазах я увидел благодарность. И стыд.

--

Мы свернули за угол и наткнулись на профессора Макгонагалл.

Она стояла у окна, прямая, как статуя, с руками, сцепленными за спиной. Увидев нас, замерла. На секунду мне показалось, что она перестала дышать. Её глаза широко раскрылись, она перевела взгляд с Джинни на меня, с меня на Невилла — и снова на Джинни. Будто не верила тому, что видит. Её рука дёрнулась, прижалась к груди — туда, где билось сердце.

— Мисс Уизли? — голос её дрожал — я никогда не слышал, чтобы она так говорила. Он был тихим, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть видение. — Вы живы.

— Жива, — прошептала Джинни. Голос её сорвался.

Макгонагалл шагнула к нам. Её руки, которые она всегда держала сцепленными за спиной, дёрнулись вперёд, будто она хотела обнять Джинни. Но она сдержалась. Только положила ладонь на плечо Джинни — твёрдо, по-матерински. Я видел, как её пальцы чуть дрожат.

— Что случилось? Где вы были?

Я посмотрел на Невилла. Он чуть заметно кивнул.

— В Тайной комнате, — сказал я. — Василиск мёртв. Дневник, который управлял Джинни, уничтожен. Всё кончено.

Макгонагалл смотрела на меня несколько секунд. Я выдержал её взгляд — без вызова, без страха. Просто устало. Потом она медленно выдохнула — так, будто держала в груди этот воздух несколько дней. Её плечи чуть опустились, и до меня дошло: только сейчас она позволила себе поверить.

— Я должна сообщить директору.

— Мы сами ему расскажем, — сказал я. — Если можно.

Она кивнула. И пошла с нами. Её мантия шуршала по камню, как крылья.

--

В коридоре, на полпути к Большому залу, мы встретили Снейпа.

Он шёл из подземелий — я узнал его походку, размеренную, скользящую, будто он плыл над полом. Увидев нас, остановился. Его глаза пробежали по моему плечу, по порванной мантии, по засохшей крови. На секунду его лицо напряглось — я не понял, что это было. Удивление? Беспокойство? Он смотрел дольше, чем обычно. Слишком долго.

Я ждал насмешки. Ждал, что он скажет что-то колкое — про геройство, про то, что я ищу приключений. Приготовился сжать зубы и промолчать.

Он ничего не сказал.

Просто смотрел. Долго. Потом его взгляд на секунду задержался на моей ране — и он отвернулся первым. Молча посторонился, пропуская нас. Его мантия взметнулась, когда он шагнул к стене.

Макгонагалл удивлённо подняла бровь, но ничего не спросила.

Смысл его взгляда ускользал от меня. Но почему-то стало легче. Будто кто-то снял с плеч тяжёлый груз, о существовании которого я даже не подозревал.

--

Большой зал гудел.

Когда мы вошли, все головы повернулись в нашу сторону. На секунду стало тихо — так тихо, что я слышал, как потрескивают свечи под потолком. А потом зал взорвался.

Сначала шёпот — испуганный, любопытный, удивлённый. Потом голоса стали громче. Кто-то вскочил с места. Кто-то закрыл лицо руками. За столом Гриффиндора поднялся Рон — я видел, как он побледнел, увидев Джинни.

А потом они побежали к ней.

Фред и Джордж — вместе, будто одно целое. Перси — следом, неуклюже, споткнувшись о скамью. Рон — последним, но самым быстрым. Они окружили её, обняли, заговорили все сразу, перебивая друг друга.

— Ты жива!

— Мы думали…

— Где ты была?

Джинни заплакала. Фред обнял её, прижал к себе, Джордж взял за руку и не отпускал. Перси гладил её по голове — неуклюже, будто не знал, как это делается.

Я отошёл в сторону. Невилл стоял рядом, молчал. Я чувствовал, как он смотрит на меня, но ничего не говорил. И за это я был ему благодарен.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Устал.

— Тогда иди сядь.

Я кивнул.

За профессорским столом поднялся Дамблдор. Он смотрел на нас поверх очков — спокойно, чуть улыбаясь, как будто знал всё с самого начала. В его глазах не было удивления.

— Я вижу, наши искатели приключений вернулись, — сказал он негромко, но в наступившей тишине его голос разнёсся по всему залу. — И, судя по всему, с победой.

Он поднял бокал.

— За Гарри Поттера, Невилла Лонгботтома и Джинни Уизли. За то, что Хогвартс остаётся открытым.

Зал зааплодировал. Я слышал, как хлопают в ладоши ученики, как стучат кубки по столам. Кто-то свистел. Кто-то кричал.

Мне стало неловко. Я опустил глаза и смотрел в свои ботинки. Невилл стоял рядом и молчал. Он не аплодировал. Просто стоял.

Гермионы не было среди аплодирующих. Она лежала в больничном крыле — всё ещё каменная, всё ещё неподвижная. Я посмотрел в сторону двери, будто надеялся, что она войдёт. Но дверь оставалась закрытой, будто нарочно не хотела впускать надежду.

--

Следующие два дня тянулись странно: будто Хогвартс боялся поверить, что всё кончилось, и ходил на цыпочках. В коридорах стало тише, чем обычно, будто замок задерживал дыхание. Ученики переговаривались шёпотом. Профессора не отменяли занятий, но занимались с рассеянным видом. Я ходил на уроки, смотрел в одну точку и слышал только стук собственного сердца. Гермиона по-прежнему лежала в больничном крыле. Я заходил к ней каждый день — садился рядом, брал за руку и ждал.

На второй день, утром, я сидел в Большом зале за завтраком. Рядом — Невилл, напротив — пустое место Гермионы. Я смотрел на пустую тарелку, и мысль, что к этой пустоте не привыкнуть, холодом оседала внутри. Ложка застыла на полпути ко рту.

А потом дверь в Большой зал открылась.

Она вошла медленно. Опиралась на стену, но шла сама. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами. Но живая. Настоящая.

Ложка выпала из моей руки и звякнула о край тарелки. Я не заметил.

Я вскочил.

Не помню, как оказался рядом. Помню только, что остановился в шаге от неё и не мог пошевелиться. Смотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на руки, которые она держала перед собой. Она смотрела на меня — и в её взгляде было всё: облегчение, усталость, страх, что это сон.

Тишина. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.

Потом я схватил её за руку — тёплую, живую, не каменную. Её пальцы дрожали, но она не отдёрнула руку. Я сжал её и не отпускал. Вдруг она снова станет камнем?

— Ты… — начал я. Голос сорвался.

— Жива, — сказала она. — Как видишь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы. Она не плакала — слёзы просто текли сами.

— Ты что, опять вляпался в историю?

Я не знал, смеяться или плакать.

— Приходится, — сказал я. — Ты слишком долго спала.

— Расскажешь?

— Обязательно.

Она хотела спросить ещё, но не успела.

Я почувствовал, что кто-то стоит рядом. Тяжело дышит.

Повернул голову.

Драко.

Он стоял в двух шагах от нас. Его лицо было бледным — ещё бледнее обычного. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах не было ничего, кроме беспокойства и облегчения.

Он переводил взгляд с её лица на руки, будто проверял, что она действительно жива, что это не призрак, не очередной кошмар, который исчезнет, если моргнуть.

— Грейнджер, — сказал он. Голос его дрожал — я слышал. — Ты…

— Жива, — повторила она. — Это уже не новость.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Просто стоял и смотрел на неё. Я заметил, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он не знал, куда деть руки. В карманы сунуть — неловко. Просто держать — странно. Он дёрнул плечом, поправил мантию — машинально, просто чтобы занять руки.

Гермиона посмотрела на него внимательно. Долго.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он кивнул. Дёрнул мантию, будто хотел стать незаметнее, и только потом развернулся. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Направился к выходу. Но у двери замер на секунду — я видел, как напряглась его спина. Потом он вышел.

Гермиона смотрела ему вслед. Я не мог разгадать, что скрывалось за этим взглядом. Но она смотрела долго.

Я оглянулся на гриффиндорский стол.

Невилл улыбался. Спокойно, как будто всегда знал, что так будет. Когда наши глаза встретились, он чуть заметно кивнул. Я кивнул в ответ.

--

Вечером, когда мы вернулись в гостиную Гриффиндора, Джинни подошла к нам.

В комнате никого не было — все разошлись по спальням. Только мы и тишина.

— Гарри, — сказала она тихо. — Можно с тобой поговорить?

— Садись.

Она села на скамью рядом. Обхватила колени руками. Помолчала. Губы её дрожали.

— Это я открыла Тайную комнату, — сказала она. — Не хотела. Я просто… я нашла дневник.

— Где? — спросила Гермиона. Она смотрела на Джинни в упор, не мигая.

— В твоих вещах. — Джинни не поднимала глаз. — В начале учебного года, когда ты распаковывала сумку. Он лежал на дне. Я подумала, это просто старая тетрадь. И взяла.

Гермиона нахмурилась. Её брови сдвинулись, на лбу пролегла глубокая складка.

— У меня не было никакого дневника. Я даже не знаю, откуда он взялся.

Она замолчала. Потом медленно сказала:

— Хотя… летом я брала книги в одном месте. Много книг. Могла не заметить, что среди них затесалась тетрадь.

Она не сказала, где именно. И никто не спросил — но я знал.

— Ты не виновата, — тихо сказала Джинни. — Это я. Я взяла его. Я хотела тебе насолить. Ты всё время была с Гарри. А потом он начал со мной говорить. Я не могла остановиться.

Гермиона молчала. Долго, очень долго. Её лицо не выражало ничего — только усталость.

— Джинни, — сказала она наконец. — Ты сделала очень опасную вещь. Из-за ревности. Это не просто глупость — это могло стоить людям жизни. В том числе и тебе самой.

Джинни опустила глаза. По её щеке скатилась слеза.

— Я знаю.

— Но… — Гермиона вздохнула. — Дневник управлял тобой. В этом не только твоя вина.

Она не обняла Джинни. Не похлопала по плечу. Просто села рядом и положила руки на стол. Не на Джинни, просто рядом. Но она сидела рядом — и этого было достаточно.

— Всё кончилось, — сказала она. — Учись на своих ошибках. И больше никогда не бери чужих вещей.

Джинни кивнула, вытирая слёзы.

— Я… я не буду.

— Вот и хорошо, — сказала Гермиона.

И это было всё. Никаких объятий. Никаких «я тебя прощаю». Просто факт: всё кончилось. Живи дальше.

--

Поздно ночью, когда все разошлись, я остался у камина.

Гермиона ушла в спальню — она еле держалась на ногах, но отказалась, чтобы её провожали. Невилл поднялся наверх, пожелав спокойной ночи.

Я остался один.

Я смотрел на огонь. Огонь трещал, угли осыпались, рассыпаясь в пепел.

Я мог умереть там, внизу. Ещё чуть-чуть — и яд разлился бы по сердцу, остановил бы его. Но Фоукс прилетел. Шляпа дала меч. Невилл был рядом.

Гермиона проснулась. Джинни жива.

Всё кончилось.

Я смотрел на огонь и думал. Ни о чём. Обо всём.

Гермиона говорила, что я не один.

Теперь я знал — это правда.

Я закрыл глаза. Камин трещал. И впервые за долгое время я не боялся засыпать.

--

Несколько дней спустя «Хогвартс-экспресс» нёс нас обратно в Лондон.

Я сидел у окна, смотрел, как за стеклом проплывают поля — зелёные, бесконечные, спокойные. Гермиона читала книгу. Впервые за долгое время без карандаша в руке, просто так, для удовольствия. Невилл дремал на соседнем сиденье, уронив голову на плечо и тихо посапывая.

— О чём задумался? — спросила Гермиона, не поднимая головы.

— Ни о чём, — ответил я.

Она не стала спрашивать дальше.

Я думал о лете. Приют? Возвращаться туда, где холодные кровати, безразличные лица, привычные до боли правила? Гермиона звала меня к себе. Но я не знал, имею ли право приезжать снова. Её родители были добры ко мне, но на всё лето? Захотят ли они?

Я сжал край мантии.

Поезд стучал колёсами. Гермиона перевернула страницу. Невилл вздохнул во сне.

Я снова посмотрел в окно. Лето впереди. А за ним — новый учебный год.

Что он принесёт? Я не знал.