Рассуждение о природе вещей, видимых сквозь бутылочное стекло (джен)

Профессор (строго говоря, бывший профессор, а сейчас просто преподаватель филисофии в небольшом пансионе) Лоран д’Эрвильи, тридцати двух лет, в сюртуке, заляпанном чернилами ещё в прошлую зиму, стоял на коленях посреди своего кабинета. Пол устилали листы бумаги, исписанные неразборчивым почерком. Между листами лежали диаграммы, выложенные бобами, нитками, посреди всего этого красовалась серебряная ложка, позаимствованная из преподавательской трапезной. Ложка обозначала Перводвигатель. Бобы — элементарные частицы бытия. Нитки — линии судьбы, в которых Лоран слегка запутался левой ногой.

— Не сходится, — бормотал он, сверяясь с трактатом Николая Кузанского. — Если бытие едино, а множественность иллюзорна, то бобов должно быть чётное количество... А их семнадцать.

Он сел на пятки и потёр переносицу, оставив на ней чернильное пятно. Его мистицизм был спокойного, математического толка. Профессор не вызывал демонов. Он полагал, что мир устроен сложнее, чем написано в университетских уставах, и что ангелы, если они существуют, разговаривают на языке исчисления. К сожалению, ангелы молчали, а бобы предательски рассыпались.

Дверь распахнулась.

— Д’Эрвильи, ко мне в кабинет. Срочно. Где ключи от винного...

Директор замер на пороге, обвёл взглядом пол, бобы, ложку, нитки, перевёл взгляд на коленопреклонённого профессора, чья левая нога была опутана бечевкой. Пауза длилась ровно три удара сердца.

— ...Так, — директор прикрыл за собой дверь, отчего в коридоре стало чуть менее интересно, но значительно безопаснее. — Д’Эрвильи. Вы мне сейчас скажете, что не вызывали демона.

— Конечно, нет, — Лоран поднял голову. Вид у него был самый искренний. — Я готовлю лекцию о монадологии. Это наглядный метод.

— С бобами.

— Боб — идеальная модель замкнутой субстанции. Непроницаем. Содержит в себе потенцию роста. Символизирует...

-Д’Эрвильи, — директор говорил тихо, почти шёпотом, что было в десять раз страшнее его обычного командирского рыка, — вы понимаете, что если сюда зайдёт аббат, который как раз послезавтра приедет с ревизией, он увидит этот... шабаш... и нас всех арестуют за ересь? Или за чёрную магию.

Директор замолчал. Его взгляд упал на ложку.

— И это моя ложка. Вы украли мою серебряную ложку.

— Позаимствовал, — деликатно поправил Лоран, делая пометку в тетради. "Субстанция едина. Ректор гневается. Причинно-следственная связь пока не установлена". — Ложка вернулась бы к вечерней трапезе.

Шевалье Арман де Грав, директор пансиона, бывший капитан королевской пехоты, а ныне — человек, чья карьера рухнула примерно так же, как крепостная стена под огнём имперских пушек, тяжело вздохнул.

Ему было сорок. Он выглядел на пятьдесят. Пахло от него кожей, табаком и вчерашним вином, которое он пил по причине, известной всякому неудачнику: чтобы приглушить ощущение, что лучшая часть жизни уже прожита, и прожита скверно. Шрам на щеке болел к дождю. Дождя, правда, пока не было.

— Собирайте, — скомандовал он, упёршись ладонью в дверной косяк, точно готовясь штурмовать баррикаду. — Бобы, ложку, шнурки. У вас десять минут. Потом придёте ко мне и объясните, что такое монады человеческим языком. И зачем вам для этого была нужна моя чёртова ложка.

Лоран наконец-то поднялся на ноги. Шнурок соскользнул с лодыжки. Профессор поправил очки и посмотрел на ректора с тем выражением кроткого недоумения, с каким философы смотрят на людей действия — как на интересный, хотя и не вполне понятный природный феномен.

-Вы интересуетесь монадологией?

-Я интересуюсь ключами от погреба! — рявкнул ректор и стукнул кулаком по шкафу. Шкаф ответил возмущённым звоном пустых графинов. — Но раз ключей нет, а вы тут, прости Господи, колдуете, то да. Расскажете. Может, хоть пойму, чему вы учите этих оболтусов.

Секунду поколебавшись, он добавил, уже тише:

— И учтите. Я за эти бобы удержу из вашего жалованья. За порчу казённого имущества.

Лоран моргнул.

— Бобы не казённые. Я купил их у огородника за восточной стеной.

— Идите. Десять минут.

Дверь закрылась. В коридоре стихли тяжёлые шаги. Лоран снял очки, протёр их платком, снова водрузил на нос и уставился в пространство.

"Директор гневается, — подумал он, — но при этом требует объяснений о природе бытия. Следовательно, гнев направлен не на бытие как таковое, а на его конкретное материальное воплощение в виде бобов и ложки".

Он наклонился и начал аккуратно собирать свои монады в холщовый мешочек.

Из окна тянуло осенним сквозняком. Небо хмурилось, и вдали, над дубовыми рощами, собирался дождь, тот самый, из-за которого у директора и ныл старый шрам.